Альманах пространство и время

Дорогие друзья!
Спешим поделиться новостями Молодежной редколлегии Альманаха и сообщить две хорошие новости

Первую — о том, что к нам присоединилось еще два редактора-стажёра из Сеченовского университета: студентка 5 курса Александра Владимировна Никанорова и студентка 3 курса, гражданка Объединенных Арабских Эмиратов Алануд Альмарри (Ала — первый иностранный член нашей Молодежной редколлегии). У обеих — впечатляющий социальный бэкграунд: Александра Владимировна не только учится, но и работает медицинской сестрой на Станции скорой и неотложной медицинской помощи имени А.С. Пучкова города Москвы, Ала до поступления в Первый МГМУ работала у себя на родине в детской больнице. Мы очень рады, что в обновленную команду приходят молодые люди с активной гражданской позицией.
Наши стажёры, особенно представители Сеченовки, уже включились в рабочий процесс: они активно рассказывают своим коллегам об Альманахе и его молодежном проекте и уже оказались вовлеченными в процесс допубликационной проверки статей, приходящих в Альманах.
Оставалось только встретиться всем вместе с главным и выпускающим редакторами для личного знакомства и своего рода посвящения в члены Молодежной редколлегии.
И вот наша вторая новость: 18 апреля этого года это событие, наконец произошло! Редакцию Альманаха представляли его главный редактор кандидат политических наук Ольга Николаевна Тынянова, выпускающий редактор и и.о. ответственного секретаря Молодежной редколлегии магистр философии Варвара Игоревна Черных, заместитель главного редактора доктор философских наук, профессор Сергей Анатольевич Нижников и веб-администратор Альманаха кандидат философских наук Полина Сергеевна Жорова. Редколлегия искренне благодарит Варвару Игоревну, Сергея Анатольевича и Полину Сергеевну (чьи фотографии позволяют участникам нашего сообщества познакомиться с новыми членами Молодежной редколлегии, а членам редакции Альманаха — еще раз пережить волнующие моменты встречи) за прекрасную и четкую организацию мероприятия. Отдельная наша признательность — члену редсовета Альманаха научному руководителю Студенческого научного общества им. Н.И. Пирогова, доктору медицинских наук, профессору Татьяне Александровне Демура, благодаря содействию которой все новые члены Молодежной редколлегии Альманаха смогли собраться в назначенное время.
Главный и выпускающий редакторы еще раз подробно рассказали о том, что редакция Альманаха ждет от своих новых стажеров, о тех «подводных камнях», которые могут оказаться на их редакционно-издательском пути — и, конечно, же о том, как принципиальная позиция и издательская и просто человеческая этика помогают разрешать возникающие коллизии. Не обошлось и без небольшого обучающего эпизода: на примере библиографии одной из пришедших в редакцию студенческих статей главный редактор продемонстрировала новым членам Молодежной редколлегии, как правильно оформлять русский и английский списки литературы в соответствии с требованиями Альманаха.
Мы от души надеемся, что те серьезное отношение, искреннюю заинтересованность и положительный эмоциональный контакт, которые продемонстрировали новые члены нашей команды, они сохранят не только на протяжении всей своей стажировки — надеемся, что 18 апреля состоялась встреча будущих полноправных членов нашей большой редколлегии.

Наша совместная работа уже началась.
Оставайтесь с нами!

Датское издание Berlingske опубликовало статью о трансформации христианства в Европе. По мнению всемирно известного французского писателя и религиоведа Оливье Руа (Olivier Roy), на которого ссылается автор материала Троэльс Хегер, в Дании христианство умерло, а потом воскресло — но уже под видом политики идентичности. Исследуя мусульманский фундаментализм, он выносит сокрушительный приговор христианскому самосознанию европейцев. Религию убивает политика, утверждает философ.

Когда датчане на Рождество собираются вокруг яслей Христовых и поют псалмы, это отнюдь не из-за религиозных убеждений или истовой веры.

Современное отношение датчан к христианству в значительной степени обусловлено политикой идентичности и замешано скорее на этнокультурных взаимосвязях внутри общества, чем на глубоком религиозном чувстве. Но светские христиане заблуждаются в своем убеждении, что такое ослабленное христианство уже не может стать инструментом в руках реакционных сил.

Так считает всемирно известноый французский писатель и религиовед Оливье Руа (Olivier Roy), автор многочисленных книг об исламе, христианстве и светском обществе Запада.

«Традиции, музыку, культуру и обычаи можно ценить и без веры. По-своему это весьма удобно. Так никто не связан христианской заповедью возлюбить ближнего своего», — считает Оливье Руа.

«Мы имеем дело не с христианской идентичностью вообще, а с конкретной датской христианской идентичностью», — говорит Руа по телефону из Флоренции. Он — профессор политологии Европейского университета.

В своей последней книге — на датском она вышла в начале года — Руа задает провокационный вопрос: «Можно ли считать Европу по-прежнему христианской?». И отвечает: нет, нельзя.

«Европа уже не христианский континент», — говорит Оливье Руа, подчеркивая сдвиг в нравственных ценностях северной Европы во время студенческих восстаний 1960-х.

Если католическая церковь боролась с бунтарскими идеалами свободной сексуальности, феминизма и прав геев, то большинство протестантских церквей (скандинавские, немецкая евангелическая и отчасти англиканская) осудили гонения на феминизм и однополые браки, потому что главная христианская заповедь — это любовь.

«Но это было лишь дальнейшим развитием уже существующей тенденции. Еще немецкий богослов Дитрих Бонхёффер (Dietrich Bonhöffer, 1906-1945) выдвинул концепцию «безрелигиозного христианства», увидев в светскости новое проявление божественной сущности и новый способ общения с миром. Иными словами, секуляризация рассматривалась не как угроза, а как возможность обновить церковный посыл. Это адаптация богословия к светскому обществу, и она прошла долгий путь. Настолько долгий, что теперь даже верить в Бога — и то не обязательно», — говорит Оливье Руа.

В своей речи о североевропейском христианстве и его вольностях Руа упоминает «нашумевший случай с копенгагенским пастором». В 2003 году пастор из Люнгбю-Торбека Торкиль Гросбёлль (Thorkild Grosbøll) произвел фурор, заявив, что не верит в Бога-создателя. По словам Руа, это типичный случай секулярного христианства, выхолощенного от религии, но исполненного политики идентичности.

«На примере Дании мы видим, что дело не столько в вере, сколько в некой принадлежности. Церковь — своего рода культурный, этнический клуб. Вы прихожанин уже потому, что датчанин, а в церковь ходите слушать псалмы — и еще потому, что она напоминает вам о детстве», — говорит Оливье Руа.

В Великобритании встречаются епископы и духовенство с корнями в Индии и Африке. В католической церкви немало епископов родом из Африки или Южной Америки. Католическое богословие и его главный посыл по сути своей универсальны — пусть Маттео Сальвини и узурпировал христианство ради политических целей. В датской же народной церкви это немыслимо, считает Руа.

«В сложившейся ситуации трудно даже представить себе датского епископа из Африки. Я не говорю, что это табу или что в церкви царит сегрегация. Дело не только в вере. Чтобы стать членом датской народной церкви недостаточно просто быть лютеранином. Нужно нечто большее. Надо быть еще и датчанином».

Поэтому недатчанину нет никакого смысла переходить в датскую народную церковь, потому что вера по сути своей вторична, а то и вовсе не имеет значения, считает Руа. «Люди меняют веру из религиозных соображений. Светский клуб им не нужен. Поэтому новообращенцы идут к евангелистам, иногда в католическую церковь. Они хотят сильной религии».

Политика убивает религию

Когда Руа говорит, что Европа больше не христианский континент, это не от недостатка христианских символов, ценностей и лозунгов в общественном пространстве и в общественных дискуссиях. Но потому, что христианство в своем нынешнем виде свелось к политике идентичности в руках политических сил, которые преследуют особые цели.

«Когда христианство становится официальной идеологией государства, религия умирает», — провозглашает Оливье Руа наперекор борцам за консервативные ценности — венгерскому премьеру Виктору Орбану (Viktor Orbán), вышеупомянутому Маттео Сальвини и лидеру польской партии «Право и справедливость» Ярославу Качиньскому (Jarosław Kaczyński). Все они провозгласили защиту Европы и национальной христианской идентичности частью своей политической программы.

«В этом отношении к датчанам ближе всего Сальвини. Он считает, что христианство принадлежит народу, который волен поступать, как ему вздумается. Верить не обязательно, потому что церкви христианство не принадлежит. А раз верить не обязательно, нужно просто делать вид, что соблюдаешь христианские традиции. Он пользуется христианскими символами — например, теми же четками — но к алтарю не идет. Не смеет. Свою веру он не акцентирует».

Взяв на вооружение христианство, национально-консервативные силы рискуют подточить религию, лишив ее веры. Вера в распятого Бога становится декорацией, превращается в китч. Руа отсылает к Польше, где правящая партия «Право и справедливость» поддерживает тесные отношения с католической церковью.

«Если ты ходишь в церковь, значит, ты противник иммиграции. Если ты левый или либерал, то в церковь ты не ходишь, потому что считаешь ее чересчур консервативной и реакционной. Политика убивает религию. Это как в Иране. Исламская революция в Иране убила шиитский ислам. Если ты ходишь в традиционную мечеть, это значит, что ты поддерживаешь режим. Поэтому люди ищут что-то другое», — говорит Руа.

«Смысл в том, что став идентичностью, христианство перестает быть религией».

Мусульмане

Ставя свой диагноз христианской идентичности европейцев, Оливье Руа выступает как один из наиболее известных уважаемых голосов в международном споре о взаимосвязи исламского богословия, джихада и терроризма. Эта дискуссия поссорила Руа с хорошим другом и соотечественником профессором политологии Жилем Кепелем (Gilles Kepel) — он не согласен с тем, как Руа объясняет появление в 2010-х годах на Западе нового поколения джихадистов.

Жиль Кепель утверждает, что на воинствующих исламистов сильно повлиял консервативный и традиционалистский ислам — так называемый салафизм. Руа же склонен считать терроризм нового поколения молодежным бунтом против властных, самодовлеющих родителей. Иными словами, Руа видит корни терроризма в исламизации радикалов, а Кепель — в радикализации ислама.

Какой бы ни была эта причинно-следственная связь, мусульманская культура иммигрантов нового поколения проверяет европейское христианство на прочность. Христианство, его ритуалы и институты для датчан и других светских европейцев стали средством выражения своей идентичности, отсюда сильная реакция на встречи с мусульманскими сообществами, где религия по-прежнему играет большую роль — как живая, пламенная вера.

Но, столкнувшись с мусульманскими иммигрантами, которые не просто механически следуют своим убеждениям и доктринам, датчане лишь укрепляются в своей идентичности светских христиан, считает Оливье Руа. По его мнению, встреча культур не сделала светский Запад более религиозным.

«Другими словами, политика христианской идентичности влечет за собой секуляризацию. Она не возвращает людей на церковную скамью. Как раз наоборот», — говорит Руа. Он снова ссылается на Польшу, где правящая партия «Закон и справедливость» использует христианство в рамках культурной борьбы с исламом и иммиграцией. «В 2000 году в церковь ходили 51% поляков. Сегодня — всего 36%».

Но при том, что число прихожан сокращается, убежденные христиане все больше укрепляется в своей вере. Получается, что христиан стало меньше, но они стали больше христианами.

«Мы видим, что христиане, оставшиеся христианами, стали еще религиознее. Их стало меньше по сравнению с остальной частью общества, но они даже более религиозны, чем раньше», — говорит Оливье Руа, снова ссылаясь на польских католиков. Раньше таинство евхаристии совершали лишь 7% прихожан, сегодня — около 18%.

Поэтому сегодня христиане Европы должны осознать, что они стали меньшинством. Перед ними встал не только религиозный выбор, но и выбор экзистенциальный.

«Они могут вернуться к универсализму и снова начать проповедовать. А могут выбрать политику идентичности и усилить секуляризацию христианства», — заключает Руа.

На снимке: центральная мечеть Кёльна, ФРГ.

Андрей Грицман — поэт. Родился в 1947 году в Москве. Окончил 1-й Московский Медицинский институт им. И. М Сеченова. Кандидат медицинских наук. С 1981 г. живет в США, работает врачом, специалист по диагностике рака. Пишет по-русски и по-английски, публикуется в России с середины девяностых. Стихи и эссеистика по-английски публикуются в американской и британской периодике. В 1998 г. закончил литературный факультет Университета Вермонта со степенью магистра искусств по литературе. Автор нескольких книг стихов. Организатор, ведущий международного клуба поэзии в Нью-Йорке и редактор журнала INTERPOEZIA.Член редколлегии журнала «Зарубежные записки».

* * *

Наконец-то, вокзал. Выхожу к платформам, к доске объявлений.
Поезда идут по любым странным направлениям.
А на доске написано — отправление неизвестно.
Написано — прибытие неизвестно.
Счет ноль-ноль в пользу хозяев. Переучет.
Бегу по перрону, поезд отходит, пахнет дымом, горячей сталью.
В проплывающих окнах, в купе, за столом, на полках — знакомые лица
в поезде дальнем. Докричаться до них невозможно, куда — неизвестно.
Стою на перроне и сам не рад, что в это ввязался.
В запретной зоне, в полосе отчуждения. Сам виноват,
жаловаться некому,
Все уехали. Съели курицу, допит самогон.
Ну и ладно, теперь мне не к спеху.
Подойтет когда-то и мой вагон.



* * *

Место для курения выбрано правильно,
недалеко и не близко от раздачи слонов.
Она предпочитает кулон овальный,
Дымчатый, лучше любых обнов.
Обстановка по требованию. Выходить на следующей.
Потом — все без обиняков.
В приемной тихо, твой голос вещий
Что-то бормочет из облаков.
Теперь пора по делам, увидимся.
Щучье веление в реестре вечном.
Но держись, дорогая, подальше, посмотри на их лица —
отмечены водкой, тресковой печенью.



* * *

Охранительной бухты огни отплывают,
остались последние приготовления.
Туман Калифорнии медленно тает
и застывает над Мысом Доверия.
Гарь расставания густеет над волнами,
город невидимый в дым превращается.
Движется лодка рывками неровными,
чуть отплывает, потом возвращается.
А я, достав бутерброд и пильзенское,
Надеюсь, что будет приятна экскурсия.
В пуху тополином тонет Введенское,
Я туда возвращусь наутро.



* * *

Поскольку ни Бродский, ни Бог, ни судья
не знают, что там, за стеной,
где иероглифом слово «судьба» на двери забитой одной.
Еще есть табличка, что там — эсхато—
логический первый отдел.
Я застегну шерстяное пальто, чтоб выстоять беспредел.
Пространство и время текут из глазниц
Туда, где Всевышний нас ждет.
А мы запускаем невидимых птиц
В необратимый полет.



* * *

Нам с тобой не придется расстаться.
Делить нам нечего — чашки, ложки,
За хвостом своим все равно не угнаться,
а бежать — только пыль умножить.
Впереди тебя — твое сердца биение.
Говорила — хранить свое имя собственное.
Со временем улучшается дальнее зрение
и видит не выход, видит последствия.
Мол, когда доживешь — поймешь, но поздно:
Что там курсивом, какие записи.
Мы тут транзитом, дело сквозное.
Пустые конверты в почтовой летописи.



* * *

Антипов не пьет! Ну, может, немного,
Не так, как Петров. Так, на дорогу.
Грусти, посошок, хрусти издалека.
К жидовской питейной ведет нас дорога.
Вот так на Руси повелось безвозвратно,
Антипов глотнет поутру, вероятно.
И я вместе с ним немного, однако,
по косогору, вдоль буерака.
А что еще делать-то? Что нам осталось?
Дорожная грусть, подорожная жалость,
Грозили мне съезжей, да местный я, братцы!
Кричу, бормочу в темницу колодца.
И слышу себя, себя — имярека. К подземной реке
летит мое слово со скоростью света до дна.
Без ответа.



* * *

Г. Стариковскому

Мы все отплываем к тому же острову.
В тумане нет лиц, паруса провисли.
Плывем на огни, на костры или
застыли в текучем невидимом иле.
Трезубец гекзаметра — наша Морзе,
и выгибается до предела
Вавилонская башня, но это после,
по пересечении водораздела
между этой и будущей эрой,
пока еще эрос течение движет,
пока мы стареем в сем новом мире,
уровень вод все выше и выше.
И нет языка чтобы высказать это
движения вод первобытное чудо.
А мы закрываем глаза от света,
у храма берем последнюю ссуду.



* * *

Весна, а как-то все потемнело,
Черные почки набухли ночью.
Какое кому, в сущности, дело —
Хранится в отделе бессрочно.
Открылась на клене старая рана,
и сок медленно истекает.
Весной по погоде в округе странной
ищу наугад очертания рая.
Пока остывает вздох понемногу,
пока собираешь вещи навскидку,
неясно пока — какая погода,
но в сердце застряла заветная метка,
Заметная только таким же печальным
борцам за свободу последнего вздоха.
Прощаюсь до осени первоначальной
Или, пожалуй, до первого снега.



* * *

Утром, мимо молчащих полей,
в жизнь свою, полную диких молекул:
Словно в растворе живу, не доехал —
до электрических дальних дверей.
Знаешь: веду разговор без ответа,
многозначительно долго молчу.
Сколько прошло с того давнего лета?
С осени сколько? А впрочем, зачем
все вспоминать? Просто ехать, минуя
эхо немых и холмистых лугов,
вдруг осознав: тишину эту всуе
лишь оглушает паденьем глагол.



* * *

Как же все это объяснить,
просыпаясь и засыпая?
Словно сердце сжалось в горсти
и во сне у постели — стая.
И я знаю, что не избыть
до конца бытия, исхода.
Будет в дверь колотиться быт,
эта боль выживает годы.
Растворяется голос, вкус,
Образ. Спросят меня — о ком ты?
Но сама отвечает грусть,
Отвечает стихом неровным.
Обещает не позабыть
очертания Водолея.
Это чувство, как благодать —
Тень твою на краю аллеи.



* * *

В. Берязеву

Баня топится. Обь течет,
лед прозрачен и тонок. Ни звука не слышно.
Ему там, далеко, совсем невдомек,
А может, наоборот, и ближе.
Баня топится. Гудзон крутится и ворчит.
Небосклон прозрачен и хрупок.
Она одна приходит тихо в ночи
с куском последнего хлеба.
И мы смотрим на хлеб — надежнее наших клятв.
Тих твой березняк, тих мой осинник.
Хорошо бы жену, да не найти никак.
Все ищешь на улице младшего сына.
Родная, разведи руками весь тот туман,
Морочь и скуку, топь, невзгоды.
Там сидят друзья, пьют дурман, обман,
ждут, дураки, у моря погоды.
Век кончается, едва лишь начав играть
свои полутемные, стремные игры.
Где-то нас ждет новый век-волкодав,
но, слава Богу, мы оба наивны.



* * *

Пока собирался с мыслями, прошел и ноябрь.
Снега все не было, тихо и серо.
Странно и грустно смотреть в календарь
Прошлого года и позапрошлого,
в низкое небо. Пахнет серой,
жухлой листвой, сумерками,
гнильем и завесой в небе над городом.
Надо бы думать о видном, простом,
единственном выходе.
А они все о родине.
Глянь: столбы-то закончились, пошло мелколесье,
разнотравье, товарищи в розницу…
Я вот ведьму люблю.
А какая разница?
Все равно сижу читаю, седею, обрастаю пейсами.
Не хожу за околицу.



Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *