Аорист

Imperfekti * Mennyt aika

Более строгое название: Простое прошедшее время. Есть еще один вариант: Прошедшее повествовательное время. Здесь я буду называть имперфект.

Имперфект обозначает действие, которое происходило или произошло в прошлом. Он употребляется обычно в повествовании, т.е. при изложении ряда связанных действий, имевших место в прошлом.

Другая формулировка (для любителей академических формулировок):

Имперфект обозначает законченное действие в прошлом, которое связано с определенным временем, которое уже завершилось до начала момента речи и не может повториться.

Minulla oli eilen paljon työtä. – У меня было вчера много работы.

Nousin aamulla kello seitsemältä. – Я встал утром в семь часов.

Nuorena opiskelin Moskovan yliopistossa. – Молодым (В молодости) я учился в Московском университете.

Kuuntelin radiota, kun tulit huoneeseen. – Я слушал радио, когда ты пришла в комнату.

Образуется при присоединении показателя –i- показателя к гласной основе (таким образом получается основа имперфекта) + личные окончания..

saada (получать) – sa/i/n (я получил)

Бывает сложность отличить имперфект от презенса (настоящего времени) у глаголов, основа которых заканчивается на -i-.

pohtia – обдумывать основа: pohdi-

То есть Pohdin asiaa. – Я обдумываю дело. или Я обдумывал дело.? Сложность еще в том, что глагол партитивный, то есть дополнение в нем всегда в партитиве.

Поэтому реально правильное время понимают из контекста или с использованием указания на время в самом предложении.

Pohdimme nyt asiaa kunnolla. – Мы обдумываем дело сейчас как следует.

Pohdimme eilen asiaa kunnolla. – Мы обдумали вчера дело как следует.

Эти указания на время – их можно назвать красивым термином маркеры времени, могут быть такие:

eilen – вчера

viime viikolla – на прошлой неделе

viime kuussa – в прошлом месяце

viime vuonna – в прошлом году

В основе имперфекта происходят различные изменения, о которых ниже.

Формы имперфекта образуются путем присоединения личных окончаний к основе имперфекта. Окончания те же самые, что и в презенсе (настоящем времени).

число

единственное множественное
1 лицо – n – mme
2 лицо – t – tte
3 лицо – («) – vat/-vät

В 3-м лице единственного числа в имперфекте не происходит удлинения гласной

Hän soitti. – Он позвонил.

В 3-м лице единственного и множественного числа сильная ступень чередования согласных (то есть k,p,t не убегают).

Minä annoin. – Hän antoi. – Я дал. – Он дал.

Чередование конечных гласных глагольной основы при образовании имперфекта:

инфинитив основа презенса основа имперфекта чередование объяснение
1

kysyä

o- + i = oiu- + i = ui

y- + i = yi

Короткие o, u, y образуют c i дифтонг на i.
2 a- + i = oi

В двусложных словах a перед i переходит в o,

если в первом слоге есть a.

3 a + i = i a выпадает перед i, если в первом слоге o или u (ö или y)
4 a- + i = i В многосложных словах a перед i всегда выпадает.
5

vetää

heittää

vedä-

heitä-

ä- + i = i ä всегда выпадает перед i.
6

tehdä

nähdä

näe-

näi-

e- + i = i e всегда выпадает перед i.
7

myydä

aa- + i = ai Долгие гласные сокращаются перед i и образуют дифтонг на i.
8 viedäjuoda

syödä

syö-

söi-

ie- + i = ei Перед i дифтонги теряют первый компонент и образуют новый дифтонг на i.
9 oi- + i = oi Дифтонг i на остается без изменения.
10

marssi–

i- + i = i Краткий гласный основы остается без изменений.
11

tähdätä

hävitä

tähtää-

häviä-

tähtäsi-

hävisi-

a- + i = si Глаголы с показателем инфинитва -ta/-tä, перед которыми стоит a, ä, e или iимеют в имперфекте сильную основу с прибавление согласного s перед i.
12

viheltää

vähentää

vihellä-

vähennä-

vähensi-

llä- + i = lsi По этому типу образуют имперфект многосложные глаголы (то есть 3 и более слогов) с показателем инфинитва -aa/-ää, имеющие в основе сочетания согласных – lt-, – nt-, -rt-.
13

lähetä

lähene-

läheni-

e- + i = i Это вообще 6-й случай – e перед i, но я отдельно выношу эту группу, так как часто она не освещается в учебниках и не выделяется в особую группу глаголов (которую я называю VI-й группой финских глаголов).

Исключение:

käydä – käy- – kävi-

Kävin eilen pankissa. – Я вчера ходил в банк.

Negatiivinen imperfekti – отрицательная форма имперфекта.

Отрицательная форма образуется с использованием отрицательной частицы ei в нужном лице и сильной основы глагола, к которой присоединяется окончание – nut/-nyt, –nnut/-nnyt, –neet/-nneet – то есть второе причастие актива (форма «tehnyt»).

En lukenut tätä kirjaa. – Я не читал эту книгу.

He eivät katsoneet televisiota eilen. – Они не смотрели телевизор вчера.

А вот тут пример вопросительно-отрицательного предложения, довольно популярного у финнов и заменяющего наш вопрос со словом «разве»:

Etkö sinä kysynyt häneltä mitään? – Разве ты не спросил у него ничего? (то есть в начало выносится отрицательное слово ei в соответствующем лице плюс вопросительная части -kö).

Образование по типам глаголов:

I tyyppi antaa
(minä)* en antanut (me) emme antaneet
(sinä) et antanut (te) ette antaneet
hän ei antanut he eivät antaneet

* Как мы раньше уже отмечали местоимения первого и второго лица в финском языке могут опускаться. Но hän и he никогда не выпадают.

II tyyppi syödä
(minä)* en syönyt (me) emme syöneet
(sinä) et syönyt (te) ette syöneet
hän ei syönyt he eivät syöneet

В глаголах III типа берется согласная основа глагола (заканчивающаяся на согласную). Начальная согласная окончания совпадает с конечной согласной основы:

Для образования отрицательной формы прошедшего времени глаголов IV и V типа отбрасываем окончание -ta/-tä и прибавляем окончание –nnut/-nnyt/-nneet:

Аналогично для VI тип глаголов.

Если используется вежливая форма обращения Te (Вы), то употребляется глагол в единственном числе:

Ettekö Te, rouva Virtanen muistanut, että… – Г-жа Виртанен, неужели Вы забыли, что…

Отрицательная форма прошедшего времени глаголов nähdä и tehdä будет выглядеть следующим образом:

tehdä – tehnyt – tehneet

nähdä – nähnyt – nähneet

Для глагола tietää наиболее употребимыми являются формы: tiennyt и tienneet.

Minä en tiennyt sitä. – Я не знал этого. (хотя строго грамматически следовало бы tietänyt).

Падежи объекта в имперфекте ровно такие же, как и в настоящем времени.

Hän luki kirjaa kaksi tuntia. – Он читал книгу два часа. (партитив – книга не прочитана)

Hän luki kirjan kahdessa tunnissa. – Он прочел книгу за два часа. (генетивный аккузатив – книга прочитана)

Одна из проблем для русскоговорящих – это то, что в финском языке есть еще одна форма времени, которая может использоваться для передачи прошедшего времени в русском языке – перфект. Если совсем коротко, то перфект используется для передачи связи события, произошедшего в прошлом, с настоящим.

Нетипичное использование имперфекта

В раговорной речи использую часто имперферкт, хотя подразумевают настоящее время. Например, служащий спрашивает у клиента его имя еще раз, потому что не услышал имя или, не уверен в его правильности:

Ja nimi oli? – И имя?

Звоня по телефону, часто спрашивают человека в прошедшем времени:

Olikohan Virtanen tavattavissa? – А можно Виртанена? (дословно переводя эту форму: «С Виртаненом можно встретиться?» – хотя речь идет именно о приглашении некоего Виртанена к телефону, не о личной встрече)

Девушка говорит подруге о о проходящем мимо молодом человеке:

Se oli mun entinen kundikaveri. – Это мой бывший прятель (=бойфренд).

Упражнения на имперфект

Послать ссылку в:

АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ ПРАВОСЛАВНОЙ КУЛЬТУРЫ.
Материалы Международной научно-практической конференции
«Славянские культуры: истоки, традиции, взаимодействие»
IX Кирилло-Мефодиевских чтений.
Москва-Ярославль, РЕМДЕР 2008.
С. 47 – 56.
свящ. Алексий Агапов (г. Жуковский МО).
1. Культурно-историческая ситуация Московской Руси во многом определила характер книжных справ в XV веке. В частности, особое внимание стало уделяться графической «правильности». Правильность мыслилась как максимально точное следование авторитетным южнославянским образцам. Многие исправления никак не влияли на произнесение слов. Важно было именно написание в согласии с южнославянской графической традицией

t ма1тfеа — t матfея

так начался процесс, в результате которого звучащий церковнославянский текст оказался подчинен орфографии. «Произносим так, как написано» вместо «на письме отражаем то, что произносится».
С середины XVII века книжные справщики руководствуются, соображениями орфографической правильности и грамматической регулярности, что продиктовано стремлением к унификации корпуса церковных книг. Точный, правильный перевод представляется как новый подбор буквальных словарных соответствий между церковнославянскими и греческими формами и их последовательное применение. Кроме того, в никоновской справе сыграл свою роль фактор сознательного расподобления нового текста с предшествующей, отвергнутой, редакцией.
В XIX веке формулируется новая проблема, ставшая в прошлом столетии уже по-настоящему актуальной – проблема понимания богослужения. В результате отказа от прежней русской традиции обучения грамоте в пользу новой европейской образовательной системы церковнославянские тексты становятся все менее понятными для носителей русского языка. (Традиционное обучение имело в своей основе развитие навыка чтения – озвучивания и понимания – богослужебных текстов.)
В XX в. редактирование богослужебных книг преследует целью именно устранение трудностей понимания. Наиболее заметные мероприятия в этом направлении были предприняты в 1907 – 1917 гг. синодальной Комиссией под председательством архиеп. Сергия (Страгородского).

Существует несколько направлений в поиске решения проблемы понятности богослужебного текста. Здесь традиционно выделяют консервативную и модернизаторскую линии.
Консерваторы считают, что современное состояние книг полностью удовлетворительно. Необходимо лишь более глубокое «погружение» церковных людей в православную культуру (знакомство с текстом Священного Писания, с творениями свв. отцов, регулярное самостоятельное чтение ЦСл текстов, комментированных изданий).
Модернизаторы языка, в свою очередь, делятся на архаизаторов, стремящихся вернуть ЦСЯ к состоянию дониконовских редакций, и русификаторов: из них одни прилагают усилия по редактированию церковнославянского языка, другие говорят о необходимости перевода богослужения целиком на современный русский язык.
Полагаем, что можно выделить по крайней мере еще два смешанных направления.
Представителей одного из них назовем – по словообразовательной аналогии с перечисленными выше – визуализаторами. Отказываясь вслед за консерваторами от редактирования богослужебных текстов, визуализаторы, однако, констатируют: большинству участников церковной службы (прежде всего, мирянам) ее содержание едва ли понятно более чем на треть. Кроме сложности самого церковнославянского языка, немалая дополнительная трудность заключается в необходимости восприятия молитв на слух. В качестве помощи предлагается снабдить всех желающих текстом каждой конкретной службы (возможно – с подстрочным переводом). Это может быть карманная книга (практика издания таких пособий известна) или файлы для КПК. В настоящее время ведется работа по созданию соответствующих программ и обработка текстов для перенесения в цифровой формат.
Очевидно, что визуализаторы пытаются решить проблему не «объективной», а «субъективной» понятности: звучащий за богослужением текст остается прежним в своем качестве, но мирянину дается возможность обойти его непонятность.
Предложения по редактированию переводов могут опираться на новую апелляцию к смыслу исходных греческих слов: нужен подбор новых адекватных и одновременно более понятных славянских лексических соответствий оригиналу. Сторонников такого подхода, назовем здесь «новыми классиками» («новыми» – поскольку ими обсуждается возможность внесения новых исправлений, а не просто пропагандируется активное знакомство с классическими языками). Генетическая зависимость церковнославянского от греческого не нуждается в специальном обосновании. Однако это направление лингвистической рефлексии идет дальше и представляет как бы «взгляд из Византии», рассматривает церковнославянский почти что как «иностранный для грека» и в любом случае – не только исторически, но и навсегда – как вторичный язык. Такой подход представлен, в частности, в интервью диакона Михаила Асмуса журналу «Нескучный сад» (№9 2007, с. 97 – 103).
Следом за консерваторами в качестве основной причины непонимания церковнославянского языка «новые классики» видят то, что можно назвать леностью ума: существует лишь две-три грамматические конструкции, лишь несколько словообразовательных моделей, которые надо выучить и знать. Остальное нетрудно постичь по мере чтения – по контексту и т. п.
Наряду с этим, «новым классикам» не чужд критический взгляд на тексты церковнославянской литургической традиции, в котором они стоят ближе к умеренным русификаторам.
«Если славянский текст является памятником переводным, то необходимо, прежде всего, установить верность перевода! И если совокупность фактов говорит в пользу греческого оригинала, то славянские неудобопонятные места следует признать ошибкой перевода» (с. 102). «В первую очередь (прежде чем пытаться перевести всю службу на русский язык – А. А.) надо отредактировать существующие славянские тексты, чтобы исправить вкравшиеся в них за многие века ошибки. Кроме того, можно вынести на общецерковное обсуждение замены некоторых неудобопонятных слов и выражений, приблизив последние к современному русскому сознанию» (с. 97).
В отдельных случаях предпочтение оказывается дониконовской редакции (сближение с позицией архаизаторов): древнее

Q ди1вное чюдо

на поверку точнее соответствует греческому оригиналу и одновременно звучит «современнее» правленого

Q пресла1вногw чудесе2

Таким образом, церковнославянские переводы оцениваются с точки зрения точности и понятности. Перевод тем точнее, чем выше степень словарного соответствия оригиналу, и тем понятнее, чем более отвечает состоянию современного русского языкового сознания.
Однако эти категории – точность и понятность – выступая в качестве критериев оценки, сами нуждаются в уточнении в связи с особой природой литургического текста.

Рассматривая богослужебный текст, мы не должны забывать, что перед нами – текст поэтический. Это обстоятельство требует учета данных стиховедческой науки.
М. Л. Гаспаров определяет стих как «речь, в которой, кроме общеязыкового членения на предложения, части предложений, группы предложений и пр., присутствует еще и другое членение – на соизмеримые отрезки, каждый из которых тоже называется «стихом”» (Гаспаров 2002, с. 7).
Очевидно, что именно поэтическая форма отвечает жанру молитвы. Кроме того, стиховое членение (в случае церковного пения определяемое распевом, в случае декламации – интонацией) сообщает тексту определенную ритмическую структуру и тем активно влияет на его слуховое восприятие.
На наш взгляд, именно в объективном конфликте между привычкой видеть текст и необходимостью в церкви воспринимать его на слух – одна из главных составляющих проблемы понимания. И вместо того, чтобы пытаться разрешить этот конфликт в пользу визуализации текста (тем самым внося серьезное изменение в принцип соборности церковной молитвы), стоит озаботиться аспектом его устного воспроизведения.
Действительно, молитвословия должны не только отчетливо слышаться всеми участниками службы, но и усваиваться – если не наизусть, то так, чтобы, будучи услышаны вновь, звучали как уже знакомые. В идеале должна обеспечиваться возможность произнесения звучащего текста следом за хором или чтецом («про себя» или даже вслух). В этой связи крайне важно, что соотнесенность стихов позволяет воспринимать текст не только «по горизонтали», но и «по вертикали»: стих (versus), в отличие от прозы, приглашает нас оборачиваться назад, возвращаться умом к услышанному выше. «Это разом повышает сеть связей, в которые вступает каждое слово, и тем повышает смысловую емкость стиха» (Гаспаров 2001, с. 7).
Такая особенность стихотворной речи весьма облегчает задачу усвоения и самого текста, и содержащегося в нем богословского содержания. Значение ощутимого, воспринимаемого ритма в тексте, впрочем, гораздо больше, чем простое подспорье, «подпорка смысла». Ритм способен нести в себе «динамическую перспективу сотворческого созидания на основе… приобщенности… не раз и навсегда гарантированной и содержащейся в ритме, а проблематичной, не определенной заранее, а рождающейся здесь и сейчас… творческим усилием каждый раз снова и снова преобразуемой в рождающийся смысл <…> Ритм задает траектории объединяющего движения и сохраняет различную в каждом случае область неопределенности, порождая на стыках изменяющихся отношений порядка и беспорядка перспективу возможного формирования уникальных событий, – в частности, событий нового значения, восприятия, понимания как будто одного и того же слова или того же самого текста, – а в пределе – уникального события индивидуального существования в том же самом… мире» (Гиршман, с. 110 – 111). В разговоре о богослужебном тексте речь здесь должна идти о большем – об уникальном событии предстояния человека Живому Богу.
Между тем современными редакторами и переводчиками сохранение поэтической формы богослужебных текстов устойчиво рассматривается как дело вторичное и факультативное. При переводе богослужения на русский язык именно поэзия первой «покидает здание», в чем нетрудно убедиться даже при беглом взгляде на недавно изданные книги (Православное богослужение 2007, 2008).
Однако и в менее радикальных, зато имеющих куда более устойчивую традицию опытах редактирования церковнославянских текстов это так. Не только современные книжники, но и справщики никоновской поры стремятся сохранить буквальное лексическое и грамматическое соответствие оригиналу на уровне слова, но не на уровне стиха.
Дониконовские тексты несут на себе устойчивое влияние византийского силлабического стиха, что крайне важно для сохранения распева. Причем в некоторых случаях (например, в каноне Пасхи) буквально сохраняется исходное количество слогов в стихе! В иных текстах – при невозможности буквально следовать в этом отношении греческому стиху – тем не менее продолжает последовательно соблюдаться (причем с поправкой на позднейшие изменения в церковнославянском произношении) раннесредневековый принцип антифонной силлабики – последовательность пар изосиллабических стихов или строф. Важным средством для сохранения принципа стиховой организации, видимо, служила грамматическая вариативность: употребление славянского аориста или перфекта на месте греческого аориста, прилагательного на месте Gen. subjectivus, использование краткой или полной форм местоимений, прилагательных и причастий и пр. Небуквальность синтаксических соответствий иногда могла давать оригинальную рифмовку (хотя и не требуемую жанром с обязательностью), которой нет в греческом:

дх7омъ — вэкw1мъ

(Dat. вместо греческого Gen.).
Внесение в тексты исправлений в духе словарного соответствия оригиналу, оторванность от плана звучащего текста не может не разрушать стиха. Каждое новое исправление, не учитывающее исходного поэтического качества текстов, уводит это качество все больше «в тень». Каждое новое гимнографическое произведение, составляемое сегодня без учета поэтической специфики жанра, оказывается неудачным: оставаясь поучительным по содержанию – и в этом смысле «правильным», – не становится по форме «красотой Церкви», а это «правильным» уже назвать нельзя.
Странно было бы считать утрату чувства стиха в молитве исполнением чьей-то злой воли. Таково объективное положение вещей: мы не только предпочитаем визуальное восприятие слуховому, и, соответственно, графику — звучащему слову. Наивный взгляд склонен рассматривать любой текст прежде всего прагматически, как носитель полезной информации. Отсюда – представление о первичной важности, большей содержательной значимости прозаической речи (язык новостей и т. п.) перед поэзией. Мы все больше утрачиваем навык к восприятию поэтической речи, не видя, что в ней пользы. Однако усвоение содержания богослужения по сугубо «информационным» каналам нашего сознания можно уподобить изучению иностранного языка, в то время как органичное восприятие поэтического слова позволит христианину стать полноценным носителем культурного языка Церкви. И сам жанр молитвословия, который никак не может соответствовать функциям жанра «информационно-познавательного», настойчиво требует отчетливой актуализации поэтической формы.

Говоря о церковной поэзии, во избежание недоразумений стоит специально оговориться, что речь не идет о строгой силлабо-тонике, которая никогда не была специфической для славянской (и, в частности, русской) литургической традиции. Более того, с самого своего появления в русской литературе (XVII – XVIII в.) силлабо-тоника воспринималась как принадлежность противоположного церковному (певческому) декламационного жанра «виршей» (Гаспаров 2002, с. 21).
Традиционный русский «молитвословный стих» представляет собой свободный тонический стих (Гаспаров 2001, с. 156). Изначальное влияние греческой силлабики на церковнославянские тексты (как переводные, так и оригинальные), с течением времени ослабевая, практически полностью утратило свою актуальность. Сегодня невозможно говорить о реставрации исконного звучания церковнославянского литургического стиха. Однако при размывании любого строгого стихотворного метра остается то, что можно назвать «тенью стиха» (термином автор обязан ученому-филологу, поэту и переводчику О. А. Седаковой). Физический аппарат метра уже не работает, но действие, которое он произвел в словах, в их размещении, каким-то образом остается. Уловив эту «тень стиха» и подчеркнув ее при исполнении, чтец (или хор) могут, не претендуя на полную аутентичность, передать поэтическое качество текста в новой, актуальной форме.
Однако эта задача оказывается дополнительно затруднена: исполнители литургических текстов видят на книжной странице не собственно стихи (короткие вертикально расположенные строки), а последовательность слов, набранных сплошной строкой – так обычно выглядит проза. Это создает дополнительную помеху в том, чтобы рассматривать богослужебный текст как поэтический, делает поиск стихоразделов проблематичным и, с другой стороны, произвольным. Приходится говорить уже не об исходном, а лишь об оптимальном стиховом членении песнопений. Причем de jure все возможные варианты сегментации должны быть признаны равноправными.
Ошибочное представление о том, что проза «понятнее», проще поэзии, зачастую ориентирует церковное пение (при чтении в церкви используется певческая, вокальная интонация; такое чтение, в сущности, то же пение) на обычную речь в разговорной интонации. «Надо петь так, как бы вы это проговорили – естественно».
Но чем менее строго организован ритм, тем более усложняется механизм его адекватной передачи. С этой точки зрения проза всегда сложнее поэзии. И наоборот: по возможности строго (в пределах, обозначенных тоническим стихосложением) ритмически организовав звучащий текст, мы сможем актуализировать его поэтическое качество и тем облегчить восприятие (слышание, понимание, усвоение).
Таким образом, при устном воспроизведении церковнославянских текстов необходимо обращать внимание, прежде всего, не на «линейную понятность» (с одной стороны, на уровне словарной лексики, а с другой – на уровне предложения). Вместо этого важнейшей задачей следует признать поиск формальной (ритмической) соотнесенности, прежде всего, на уровне слога и синтагмы. Говоря в терминах стиховедения, это будет представлять собой стремление к возможной урегулированности свободного тонического стиха.

Известно, что длина речевого такта не должна превышать 10 слогов. Эту величину строки следует принять за основной ориентир как при тактировке хоровых песнопений, так и при церковном чтении. Более длинный стих требует внутренней паузы – цезуры, иначе его восприятие будет затруднено. Между тем при существующей манере монотонного церковного чтения длина бесцезурного периода может составлять 35-40 слогов! Иногда то же встречается даже при хоровом пении. Трудно представить, как при всей возможной четкости дикции исполнителей возможно воспринять столь длинный период текста, будь он даже и на русском языке!
При сегментации текста необходимо учитывать такие часто используемые в литургических жанрах поэтические средства, как анафоры, синтаксический параллелизм, ассонансы (не исчезнувшие вовсе в результате книжных справ), нерегулярную грамматическую рифмовку. Появление в тексте одного или сразу нескольких таких явлений будет служить сигналом границы стиха (или полустишия). В качестве негативного примера приведем современный вариант обиходного распева кондака Благовещения, который не учитывает сразу нескольких очевидных факторов (синтаксический и смысловой параллелизм, грамматическая рифма) и содержит неверную сегментацию текста:

В8збра1нной воево1дэ победи6тельнаz/я4кw и3збавльшесz t злы1хъ/благода6рственнаz воспису1емъ ти2 раби2 твои2 бцdе

Предварительное сопоставление с греческим оригиналом часто может оказаться весьма полезным: сложный синтаксис не всегда дает возможность сразу прийти к окончательному выбору места стихораздела в церковнославянском тексте. Однако нередко задача сегментации решается прямо за богослужением, «с листа», греческие книги доступны далеко не каждому клиросу, греческий язык знаком далеко не всякому распевщику… Все же в большинстве случаев возможно провести оптимальную тактировку исходя из собственно церковнославянского текста.
В некоторых случаях эта оптимальность с точки зрения адекватной передачи смысла может даже спорить с принципом аутентичности. Так, в 1-м тропаре 1-й песни канона Пасхи традиционное следование византийскому стиху таково:

Wчи1стимъ чу1вствiz и3 u4зримъ/ непристу1пнымъ свэ1томъ/ воскрcнiz хрcта/ блиста1ющасz и3 ра1дуйтесz реку1ща…

По понятной причине все чаще можно услышать иное исполнение:

Wчи1стимъ чу1вствiz и3 u4зримъ/ непристу1пнымъ свэ1томъ воскрcнiz/ хрcта блиста1ющасz/ и3 ра1дуйтесz реку1ща…

Сегодня клирошанами нередко бывает усвоена установка на приближение ритмики церковного пения и чтения к «естественной» ритмике обыденного, «прозаического» проговаривания. Эта манера чрезвычайно усложняет восприятие звучащего текста и делает почти недостижимым для слушателей полноценное участие в молитвословии (мысленное «произнесение следом» или общенародное пение). Простой опыт показывает: синхронное прочтение любого малознакомого текста даже для небольшой группы в 2 – 3 человека будет возможно только тогда, когда момент начала каждого слога будет предсказуем для всех участников. Для этого они спонтанно делят текст на такты, прибегают к своего рода скандированию. В результате в сильной позиции могут оказаться не только ударные, но и безударные слоги. Даже слоги в слабой позиции приобретают строго определенную длительность, соотнесенную с длительностью сильных слогов. Таким образом, произносимому тексту сообщается более предсказуемая ритмическая организация.
Для современной русской произносительной нормы характерна резкая оппозиция по силе и долготе между ударными и безударными гласными. Безударные подвержены крайне сильной редукции. Как правило, мы произносим слово целиком: один ударный слог и еще «сколько-то безударных до и после». Ясно, что специфичность задачи устного воспроизведения церковнославянского текста с необходимостью требует отступать от этой привычки. Здесь за основную единицу ритма следует принять не целое слово, а слог, за основную семантическую единицу – не слово, а морфему.
Следствием падения редуцированных в соответствующий период истории языка и дальнейшего изменения произносительной нормы в сторону редукции гласных стала проблема недостаточной вокализации слов – появление труднопроизносимых скоплений согласных (хотя правила церковного чтения по-прежнему декларируют недопустимость ассимиляции звуков по глухости/звонкости) и более частое, чем раньше, соседство ударных слогов.
В результате преобладающая на сегодня школа церковного чтения дает такую сомнительную рекомендацию чтецу: различать при чтении ударные и безударные слова. Так, в молитве:

Свzты1й бо1же, свzты1й крэ1пкiй, свzты1й безсме1ртный,
поми1луй на1съ

– все нечетные слова окажутся «безударными»

Го1спода же бо1га на1шего того2 w3свzти1мъ, и3 то1й бу1детъ на1мъ въ стра1хъ: я4кw съ на1ми бо1гъ

(Песнь пр. Исаии, вел. повечерие).
В данной фразе (при беглом чтении она прозвучит как один речевой такт, без цезур!) на «безударность» обречены слова: «Бога», «того», «и той будетъ намъ», «яко съ нами». Либо иначе: «Бога», «освятимъ», «и той», «намъ въ страхъ», «яко», «Богъ».
В реальности обязательной ударностью при описанной манере (весьма широко распространенной и носящей сегодня авторитетное название «уставного церковного чтения») будет обладать лишь последнее слово в речевом такте (который, напомним, может вмещать до 40 слогов)! И тогда нет ничего удивительного, если даже хорошо знакомый текст проскользнет мимо нашего внимания незамеченным.

Продуктивным принципом ритмической организации и средством необходимой вокализации церковнославянского текста в богослужебной практике может стать учет исторических позиций редуцированных гласных «ъ», «ь», а также «й» в соответствии с законом славянского открытого слога.
При чтении/пении редуцированные могут либо восстанавливаться:

въ вэ1ки, и4зъсъше, ми1лость свою2, пэ1снь бо1гу, дьне1сь съпасе1нiе

либо (чаще) «прибавлять» собственную «историческую» длительность звучанию предыдущего гласного (смé←ртьны←й), либо образовывать цезуру, устанавливая слева (на границе слов) «минус звука»: дьнéсь ^← съпасéнïе. (В приведенных выше церковнославянских примерах ъ и ь графически обозначены в их исторических позициях.) В результате становится возможным регулярное интонационное выделение не только всех ударных, но и безударных слогов в строке, чем создается дополнительное метрическое тяготение.
Как показывает практический опыт, ритмизация и вокализация богослужебных текстов через учет редуцированных гласных не только не мешает слуховому восприятию как нечто экзотическое и избыточное, но, напротив, оживляет для слуха внутреннюю форму слова и ритм стиха и существенно помогает избежать редукции смысла при слуховом восприятии.
Библиография.
1. Гаспаров М. Л. Русский стих начала ХХ века в комментариях. М., 2001.
2. Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. М., 2002.
3. Гиршман М. М. Художественная целостность и ритм литературного произведения. Русский стих: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: РГГУ, 1996. С. 99 – 112.
4. Кравецкий Г. А., Плетнева А. А. История церковнославянского языка в России (конец XIX – ХХ в.). М., 2001.
5. Пожидаева Г. А. Певческие традиции Древней Руси. Очерки теории и стиля. М., 2007.
6. Православное богослужение: В пер. с греч. и церковнослав. яз. Кн. 1: Вечерня и Утреня: С прил. церковнославянского текста / Пер. свящ. Георгия Кочеткова, Б. А. Каячева, Н. В. Эппле; Сост. и предисл. свящ. Георгия Кочеткова. – М.: СФИ, 2007.
7. Православное богослужение: В пер. с греч. и церковнослав. яз. Кн. 2: Последование таинства евхаристии: Литургия св. Иоанна Златоуста: С прил. церковнославянского текста / Пер. свящ. Георгия Кочеткова, Б. А. Каячева, Н. В. Эппле; Сост. и предисл. свящ. Георгия Кочеткова. – М.: СФИ, 2008.
8. Успенский Б. А. История русского литературного языка (ХI – XVIII вв.). Мюнхен, 1987.

Предупреждение: Здесь оставлены только архивные материалы.

Российский культурный портал «Золотые Врата Урала» с декабря 2010 года находится по адресу http://www.zovu.ru!

(Страницы — 1 — 2 — 3 — 4 — 5 — 6 — 7 — 8 — 9 — 10 — 11 — 12 )

А ИГОРЕВА ХРАБРОГО ПОЛКА НЕ ЗАБЫТЬ! (Заново прочитанное «Слово о полку Игореве») Перевод и комментарии Александра Минаева. — Новосибирск 2006 г.

Картина 1. Зачин.

Старый текст первого издания: Не л™поли ны бяшетъ, братiе, начяти старыми словесы трудныхъ пов™стiй о пълку Игорев™, Игоря Святъславлича! Начати же ся тъй п™сни по былинамъ сего времени, а не по замышленiю Бояню. Боянъ бо в™щiй, аще кому хотяще п™снь творити, то раст™кашется мыслiю по древу, с™рымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы.

Старый текст в моей редакции: Не л™по ли ны бяшетъ, братiе, начяти старыми словесы трудныхъ пов™стiй о пълку Игорев™, Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй п™сни по былинамъ сего времени, а не по замышленiю Бояню! Боянъ бо в™щiй, аще кому хотяще п™снь творити, то раст™кашется мыслiю по древу, с™рымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы.

Перевод Мусина-Пушкина: Приятно нам, братцы, начать древним слогом прискорбную повесть о походе Игоря, сына Святославова! начать же сию песнь по бытиям того времени, а не по вымыслам Бояновым. Ибо когда мудрый Боян хотел прославлять кого, то носился мыслию по деревьям, серым волком по земле, сизым орлом под облаками.

Перевод Лихачева: Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнется же песнь эта по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна. Боян же вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками.

Новый перевод: Не красно ли нас было, братья, морочить старыми песнями трудных повестей о полку Игореве, Игоря Святославича? Начаться же песне о том по событиям того времени, а не по измышлению Бояна! Ибо Боян вещий, если кому хочет песнь творить, то растекается мыслью по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками.

Эпиграф: ..Понятие «мысль» имеет массу синонимов. Машина времени — очевидно, один из этих синонимов. Можно думать о прошлом, жить настоящим, грезить о будущем, можно порознь, а можно вместе, одновременно. Этим мозг человека отличен от мозга животного. Мозговая работа животных однозначна по времени — куцый мир, картина в рамках конкретных реальностей данных мгновений. Человеку просторней: он живет тем, что было, что есть и что будет. Жить с этим порознь легко, но сразу в трех временах — дьявольски трудно. Я живу по крайней мере сразу в двух: в настоящем и прошлом. Увязать настоящее с прошлым, осмыслить результаты этой увязки — значит проведать о будущем.
Сергей Павлов, «Акванавты»

Русь, Черниговская земля. Год 6693 от сотворения мира. День Святого великомученника и чудотворца Георгия Победоносца. В нескольких удельно-княжеских городах готовятся к выступлению в трудный поход хорошо оснащенные и не раз испытанные в боях русские полки. Сдержанные прощания: слез показывать не принято — беду накличешь. Напутственный, последний общий для уходящих и остающихся молебен: победы вам, братья! Повелительный сигнал боевого рога: устроить ряды! Первые тяжелые шаги в неведомое. Безмолвная, одними глазами мольба вослед: возвращайтесь! Рысьей лапой тоска по сердцу: ой, не доведется больше свидеться! Пыль, взлохмаченная сотнями ног. В горле першит. Песня бравая, удалая… Чья-то малая оплошка — и тут же несется озорное словцо. Задавленный на полузвуке смех — и новое озорство:

— Ты, чай, смех-то выдавить хотел, да и того… Выковыривай ужо его из портков!

И снова смех, но уже вольно, в полную грудь:

— Га-а!..

— Не робей, братцы: двум смертям не бывать, а от одной, покуда живы, отобьемся!

— Мне бы, братцы… Й-ик!.. От икоты только отбиться, а там… Й-ик!.. От чего хошь отобьюсь.

И снова:

— Га-а!..

Так уж ведется на Руси: чем дело труднее, тем шутка веселее. А уж в бой без шутки — и вовсе не мыслимо.

В иные времена, на иной войне, но такой же простой русский воин-поэт сказал:

Жить без пищи можно сутки,
Можно больше, но порой
На войне одной минутки
Не прожить без прибаутки,
Шутки самой немудрой… (Александр Твардовский: «Василий Тёркин».)

А в тот далекий год пошли полки Черниговские войной на землю Половецкую. Потомки потом высчитают и запишут: было это 23 апреля 1185 года. Вел те полки князь Новгород-Северский Игорь Святославич.

Через месяц неохотно выпустит степь из своих шелкотравных цепких лап полтора десятка измученных конников. Принесут они страшную весть: нет больше войска — сгинуло все в лютой битве. Займется земля в плаче. Замрет, беззащитная, в ожидании напастей: пришла беда — отворяй ворота. Поползут слушки и слухи, начнутся суды-пересуды — кто больше виноват… Годы будут идти, а недоумение не рассеется: как случилось, что степняки, которых всегда бивали, если сходились в поле на равных, победили в этот раз такое сплоченное и сильное войско? Винить станут князя Игоря, достанется и соратникам его — где поделом, а больше того в напраслину. И начнет случившееся окутываться мраком наветов, домыслов, лжи. Оно ведь известно: лжей много, а правда одна. И когда уже будет казаться, что истина исчезла безвозвратно, зазвенит и потечет по Руси суровая, горькая, но чистая и честная песня о князе Игоре и его походе, написанная безвестным для нас Автором. И начнется она с заковыристого вопроса:

Не л™по ли ны бяшетъ, братiе, начяти старыми словесы трудныхъ пов™стiй о пълку Игорев™, Игоря Святъславлича?

Через 600 лет познакомятся с песней потомки и еще 200 лет будут ломать голову: о чем же спросил в начале песни Автор?

Первые переводчики попросту взяли и подмяли текст под свои собственные ощущения: «Приятно нам, братцы, начать древним слогом прискорбную повесть о походе Игоря!..» Последующие повертели слово «л™по» и так и этак, но лучшего перевода, чем: «Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами?..», так и не нашли.

Вот уж подлинно — неприлично, негоже! .

Со словом «лепо» разобрались. Понятно, как можно и как нельзя.

Осталось понять остальные слова первой фразы:

Однако, несмотря на то, что понятны все слова, переведенный вопрос понятнее не становится:

«Не красно ли нам было, братья, начать старыми песнями трудных повестей о походе Игореве, Игоря Святославича?»

Да и благозвучие его относительно. Чтобы звучал он гладко, надо бы сказать: «начать… трудные повести», а не «трудных повестей». Но еще важнее, что смысл вопроса сомнителен. Как ни пытайся его растолковать, а суть остается одна: спрашивать так, это все равно что спрашивать: «Не хорошо ли нам рассказать об афганской войне песнями войны гражданской?» Такое и на ум никому не придет. Впрочем… именно такой подход осушествлен еще в первом переводе, в переводе А.И.Мусина-Пушкина: «Приятно нам, братцы, начать древним слогом…»

Где же выход? Где прячется ошибка в толковании первой фразы?

Да, есть в предложении слово, которое нами ещё не распознано. Это слово «начяти».

Рассмотрим «начяти» как глагол. И рассмотрение поведём с основополагающей части, с «чяти».

Подобное совпадение трудно признать случайным. Поэтому присмотримся к слову «чаять» внимательнее.

В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля ему дано такое объяснение (текст приводится в современной орфографии):

К примерам Владимира Даля можно добавить строки известной казачьей песни:

Что ты когти распускаешь
Над моею головой?
Иль добычу себе чаешь?
Чёрный ворон, я не твой!

При всей своей подробности и обстоятельности разъяснения В.И.Даля не указывают на один существеннейший признак, отражаемый словом «чаять». Признак этот — подсознательность, подспудность всех ожиданий, упований, надежд, предположений, предвидений. Чаянье подобно тени, скользящей в глубине души, где-то на задворках сознания. Человек занят своими делами, мыслями, разговорами, а внутри его живет, туманится что-то… И только в момент свершения чаемого или в момент высказывания о нем вслух человек вдруг осознает: да, я об этом думал, я это чувствовал, я все время с этим жил…

Чаянье выражает смутность, призрачность, грезы. Это позволяет говорить про «чаянья и надежды», «думы и чаянья», «чаянья и ожиданья», хотя, судя по принятым толкованиям, чаянья это те же надежды, те же думы и ожиданья.

«Чаять» — подсознательно надеяться, неосознанно уповать, в глубине души ожидать, подспудно предполагать.

Но все это — подсознательно надеяться, полагать, уповать — все это сразу, вместе, потому что охватывается одним глаголом, потому что является значением одного слова.

И это же значение в далеком прошлом нес в себе глагол «чяти». Приставка «на» добавляла действию, обозначенному им, признак длительности и полноты исполнения.

«Начяти» — значит «долго подсознательно надеяться, полагать, уповать».

Но одновременно приставка «на» могла означать перенос действия из внутреннего мира человека в мир внешний, в мир окружающий.

Тогда значение «начяти» — «вынуждать окружающих неосознанно надеяться, думать, ожидать, полагать, уповать».

Как такое действие назвать одним словом? Какой современный синоним соответствует слову «начяти» в контексте фразы? «Обманывать» — манить несбыточными надеждами, или «морочить» — «нагонять туману», рассказывая полуправду? Казалось бы, напрашивается ещё слово «обнадёживать», но оно подразумевает честное, открытое общение. А коли вынуждают неосознанно думать и надеяться, то это уже нечестно, это обман.

Итак, «начяти» — обманывать, морочить, манить.

А риторический вопрос, заданный Автором, звучит так:

Не красно ли нас было, братья, морочить старыми (прежними) песнями трудных повестей о полку Игореве, Игоря Святославича?

Начати же ся тъй п™сни по былинамь сего времени, а не по замышленЅю Бояню! Боянъ бо в™щiй, аще кому хотяще п™снь творити, то раст™кашется мыслiю по древу, с™рымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы.

Начаться же этой песне по событиям того времени, а не по измышлению Бояна! Ибо Боян вещий, если кому хочет песнь творить, то растекается мыслью по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками.

Так вот кто обманщик — Боян! Это он, вещун, перевирал былое, рассказывая об Игоревом походе. Сказалось, наверное, то, что храбростью этот песнотворец не отличался, потому и не мог правильно истолковать и отобразить поступки героев своих песен.

Дело в том, что имя Боян относится к именам, которые несут в себе смысловое значение подобно именам Ждан, Желан, Молчан, Крикун, Смирной, Несмеян, Хотен. В статье, из которой почерпнуты эти сведения, сказано:

Еще более очевидной, чем сближение с ‘бой’, представляется связь имени Боян с русским диалектным словом боян «пугливый, трусливый человек», отмеченным в говорах Урала в 1961 году (Словарь русских народных говоров. Под ред. Ф.П.Филина. Вып. 3, Л., 1967). Здесь же контекст: «Боян не боян, а завсегда через лес ходил». Легко заметить, что само слово боян в свою очередь связано с глаголом бояться, то есть является отглагольным существительным. Подобные образования с тем же значением, но с иными суффиксами, имеются и в других славянских языках… .

Предки наши отчетливо слышали, что в «Слове о полку» речь идет с одной стороны об обманах и переосмыслениях событий Бояном, а с другой — что переосмыслены они пугливым, трусливым человеком.

«Вещий» — еще одна не лучшая характеристика Бояна. Потому что «вещий» это вещун, ведьмак. Не самый черный из колдовской братии, но все же подозрительный и опасный — кто знает, что у колдуна на уме!

Мы относимся к слову «вещий» как к величественному эпитету во многом потому, что помним строки А.С.Пушкина:

Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хазарам.

Но летопись, сообщая, что прозвали киевляне Олега «вещим», тут же пытается оправдать случившееся: «бяху бо людье погани и нев™игласи» — ибо были люди язычниками и невежественными (не ведали гласа Божьего). Впрочем, во времена старых богов прозванье «вещий» звучало похвалой, признанием божественного дара. Но во времена христианства всё диаметрально переменилось.

С ведунами и ведьмами (вещими), а также с языческими жрецами (волхвами) церковь вела беспощадную борьбу. И несмотря на то, что в XII веке на Руси царило двоеверие, при котором люди молились Христу, не забывая помолиться старым богам, прозванье «вещий»» прозвучавшее из уст просвещенного христианина (а в просвещенности отказать Автору никто не может), звучало грозно и презрительно.

И что же этот «вещий Боян» — испуганный ведун, боязливый вещатель? А он, как и полагается колдуну, песни свои творя, мысленно возносился орлом под облака, проникая в мир небесный; волком скользил по земле, прислушиваясь к тому, что делается на ней и внутри нее; сам, в своем срединном человеческом мире мыслью карабкался на непостижимое для простого смертного древо, которое соединяло в единое целое все три мира: мир срединный жизненный, мир небесный и мир внутриземной. Древнейшее представление человека о мироздании! И надо ж, как оно отразилось в «Слове»! Боян-то вещий…

Напоследок вспомним еще раз, коли уж зашел разговор, о вещем Олеге. Его-то прозвали «вещим» как раз из уважения.

В 907 году в морском походе на Царьград, пристав к берегу, придумал Олег поставить корабли на колеса и по суху, как по морю, подступил со всем флотом к самым стенам византийской столицы. Испуганные греки запросили мира и вынесли князю и всему его войску вино, насыпав в него предварительно яду. Но Олег, чутко уловив неладное, велел вино вылить. Тут стали греки молить пощады и откупаться богатыми дарами. Олег дары принял, мир дал и, повесив свой шит на вратах города, вернулся в Киев. Тогда-то, восславляя его, и прозвали киевляне Олега «вещим».

«И жил Олег, мир имея со всеми странами, княжа в Киеве, — сообщает «Повесть временных лет» записью от 6420 лета (912 г.). — И приспела осень. И помянул Олег коня своего, которого поставил кормить, не желая восседать на него. Случилось поскольку выспросить ему волхвов и кудесников: «От чего мне умереть?» — и сказал ему кудесник один: «От княжеского коня. Ты его любишь и ездишь на нем — от него тебе умереть!» Олег принял это к разуменью сразу: «Никогда же не всяду на него и не увижу его более!» И повелел кормить его и не водить его к нему. И прожил несколько лет не видев его, покуда ходил на греков.

И пришедши в Киев и пробыв в нем 4 лета (года), на пятое лето помянул коня: «От него же предрекали волхвы умереть». И призвал старейшину конюхов, спросил его: «Где мой конь? Поставил я кормить и блюсти его». Тот же ответил: «Умер». Олег посмеялся и укорил кудесника, сказав: «То неправду гласят волхвы, все то ложь есть — конь умер, а я жив!» И повелел оседлать коня: «Да увижу кости его!»

И пришел на место, где лежали кости его и лоб гол, и сошел с коня и посмеялся, сказав: «От этого ли лба смерть мне было принять!» И наступил ногою на лоб. И выникнувшая изо лба змея уклюнула его в ногу, и с того разболелся он и умер.

И плакали все люди плачем великим, и унесли и погребли его на горе, что зовется Щековица. Есть его могила и до сего дня. Слывет могилой Олеговой.

И было всех лет княжения его 33″.

Церковнославянский язык, Плетнева А.А., Кравецкий А.Г., 2001.
Учебное руководство по церковнославянскому языку адресовано учащимся различных светских и духовных учебных заведений. Оно учит читать н понимать тексты, используемые в православном богослужения, знакомит с историей отечественной культуры. Знание церковнославянского языка дает возможность по-нному осмыслить многие явления русского языка. Книга является незаменимым пособием для тех, кто хочет самостоятельно изучить церковнославянский язык.

О ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОМ ЯЗЫКЕ.
Сейчас церковнославянский язык — это язык богослужения у православных славян, т. е. у русских, украинцев, белорусов, болгар, македонцев, сербов. Этот язык сложился давно, в IX в., он является общим достоянием всего православного славянства и в течение многих столетий был основой религиозных и культурных связей разных славянских народов. Раньше, в средние века, церковнославянский язык был не только богослужебным, на нем писалось все то, что связывалось с религиозными ценностями; поскольку же вся средневековая культура имела религиозный характер, церковнославянский был языком всей культуры в целом. Славяне читали на нем Библию, на церковнославянский переводились сочинения греческих и латинских богословов и учителей монашеской жизни, византийские исторические и научные сочинения, на нем писались поучения, жития святых, летописи.
Эти произведения переходили из одной славянской области в другую, переписывались, изменялись, приспосабливались к новым условиям, они были основой духовной жизни славян и их взаимного общения.
СОДЕРЖАНИЕ.
Предисловие к первому изданию
Oт авторов
Исторический очерк
О церковнославянском языке
Урок 1
Урок 2
Урок 3
Урок 4
Урок 5
Урок 6
Урок 7
Урок 8

Бесплатно скачать электронную книгу в удобном формате, смотреть и читать:
— fileskachat.com, быстрое и бесплатное скачивание.
Ниже можно купить эту книгу по лучшей цене со скидкой с доставкой по всей России.Купить эту книгу
— djvu — Яндекс.Диск.
Дата публикации: 27.08.2018 14:58 UTC
церковь :: славянский язык :: Плетнева :: Кравецкий :: 2001

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *