Архимандрит зинон

Репортажи

Архимандрит Зинон (Теодор), который всегда идет на шаг впереди

Ирина Языкова рассказала о творчестве известного иконописца

16.01.2019 17:05 Версия для печати

И. Языкова, настоятель Сергиевского храма о. Виктор Григоренко

Москва, 16 января, Благовест-инфо. Один из самых известных иконописцев нашего времени архимандрит Зинон (Теодор) – «художник, который постоянно ищет, всю свою жизнь делает открытия». Так начала свой рассказ о творческом пути о. Зинона искусствовед, признанный специалист по современной иконе Ирина Языкова. Лекция состоялась 13 января в расписанном о. Зиноном храме во имя прп. Сергия Радонежского, построенном в поселке Семхоз на месте убийства протоиерея Александра Меня (1935-1990).

Этот храм И. Языкова считает «одной из жемчужин современного церковного зодчества». Но начала она свой рассказ с краткого биографического очерка: напомнила, что будущий иконописец родился в маленьком городке на Украине, рисовал с детства, учился в Одесском художественном училище. Не желая иметь ничего общего с советским искусством, в 1976 г. поступил в Псково-Печерский монастырь, где начал писать иконы. Очень скоро послушник принял постриг и был рукоположен в священный сан. Как иконописец работал в Печерах, в Троицко-Сергиевой лавре, в возрождающемся Даниловом монастыре в Москве и других .

Лектор подробно остановилась на иконостасе псковской церкви первомученика Стефана, который можно считать «предшественником Сергиевского храма в Семхозе». Здесь, в древнем Мирожском монастыре, о. Зинон создал иконописную школу, в которую приезжали учиться художники не только из России, но и из других стран.

Фото: Sobory.ru

В тот период все были увлечены тябловыми иконостасами, желательно – золочеными, продолжила искусствовед. А о. Зинон сделал иконостас из местного серого псковского камня, что воспринималось тогда как нечто совершенно новое, непривычное. Однако эта работа является результатом углубления автора в раннехристианскую традицию, утверждает исследователь его творчества. Об этом же напоминает и образ юного Христа, попирающего льва и змея: в равеннских мозаиках VI века тоже можно увидеть безбородого Христа-Победителя, а звери – отсылка к пророчеству Исайи. «О. Зинон всегда идет на шаг впереди – и его всегда критикуют», – сказала искусствовед, напомнив, что за эту работу и за создание школы иконописи в Мироже о. Зинон получил в 1994 г. госпремию.

Фото предоставлено И. Языковой

И. Языкова не останавливалась подробно на истории с прещением, наложенным на архимандрита Зинона митрополитом псковским, и на изгнании его из монастыря, поскольку предметом ее лекции было именно творчество иконописца. В 1996 г. он оказался в деревушке Гверстонь (на границе Псковской обл. и Эстонии), где вместе с небольшой общиной спроектировал и построил маленький храм. Это строение также не оставило равнодушными критиков: его упрекали в отсутствии «традиционных маковок-луковок». Храм же построен из псковского камня по мотивам ранних романских базилик, с двускатной крышей, с низкой алтарной преградой, на которой расположены две иконы, выполненные в древней технике энкаустики (искусствовед заметила, что о. Зинон – один из первых, кто возрождал эту технику). Грубая фактура неоштукатуренного камня, аскетичность убранства этого храма выражают дух общины, которая жила в Гверстони и совершала здесь богослужение мирянским чином, отметила лектор.

В третий раз псковский камень был применен в интерьере храма во имя преподобного Сергия Радонежского, воздвигнутого в память убитого в этом месте протоиерея Александра Меня. Как рассказывал иконописец Ирине Языковой, он очень сожалел, что провел несколько лет в Троице-Сергиевой лавре, совсем рядом с местом жизни и служения о. Александра, но так и не познакомился с ним. «Я к модным батюшкам не езжу», – говорил он тогда, не догадываясь, что «модным» священника считали те, кто его не знал. Уже после убийства о. Александра архимандрит Зинон открыл его через книги, через знакомство с его друзьями и духовными чадами, и, как сказала искусствовед, посчитал своим долгом создать интерьер храма на его крови. «Я очень почитаю о. Александра Меня, и мне очень хотелось что-нибудь сделать для храма, который вырос на месте его мученической кончины»,– говорил он в одном из интервью.

Фото предоставлено И. Языковой

Здесь он применил свои прежние открытия: серый камень для алтарной преграды был привезен из Пскова, всего шесть икон в углублениях-киотах воспринимаются как «окна в другой мир». «Христос Космократор», восседающий на небесной сфере, – изобретение иконописца? Нет, это древняя византийская иконография, которая крайне редко встречается в древнерусской иконописи. Прекрасный, строгий образ Богородицы с Младенцем, не обремененный декоративными деталями, расположен слева от низких Царских врат, выполненных из черненого металла с золотой наводкой. О. Зинон – настоящий монах, и поэтому, полагает Языкова, образы преподобных особенно ему удаются: с обеих сторон алтарную преграду завершают прп. Ефрем Сирин и прп. Иоанн Дамаскин. В медальонах – архангелы, а венчает каменную преграду отграниченный от нее узким резным белокаменным поясом Деисус из девяти фигур. «Современные росписи и иконостасы часто отвлекают от молитвы. Здесь же все литургично и классично», – сказала лектор, имея в виду византийскую иконописную классику.

Фото предоставлено И. Языковой

Архимандрит Зинон никогда не работает над типовыми проектами – он хорошо чувствует уникальность каждого храма и разрабатывает специальный проект, в котором архитектура органично сочетается с оформлением интерьера и живописью, продолжила искусствовед. Красноречивый пример – роспись Никольского собора в Вене, которую иконописец выполнил по приглашению епископа Венского Илариона (Алфеева). Излюбленный о. Зиноном минимализм оказался бы неуместным в этом посольском, епископском, представительском храме; иконописец ориентировался на классические византийские образцы. В таком же изысканном стиле он создал росписи в монастыре Симонопетра на Афоне (как рассказала И.Языкова, греки разыскали его в Вене и уговорили поработать у них).

Фото предоставлено И. Языковой

Совсем иное решение было найдено для интерьера нижнего храма Феодоровского собора в Санкт-Петербурге, построенного в год 300-летия династии Романовых. Здесь о. Зинон разрабатывал не только интерьер в целом, но и элементы утвари и даже облачения священнослужителей, которые напоминали греческие ризы и должны были соответствовать духу этого храма. Здесь много элементов, которые воспринимаются как новации теми, кто не сведущ в истории церковного искусства. Например, низкая алтарная преграда, киворий в алтаре над престолом – это древняя христианская традиция. Служение в таком алтаре не отделяет мирян от клириков, позволяет последним «впервые особым образом почувствовать ответственность перед церковным народом», как признавались священники в беседе с искусствоведом. В крещальном приделе о. Зинон написал Христа в хитоне, распятого на кресте, – этот образ живет в церкви еще с доиконоборческих времен.

Распятие с Христом в хитоне – центральный образ алтаря храма-часовни Усекновения главы св. Иоанна Предтечи в Семхозе, построенного непосредственно на том месте, где на тропинке к станции на о. Александра Меня напал с топором неизвестный убийца. Это сооружение входит в комплекс мемориальных строений, наряду с уже упомянутым Сергиевским храмом, но, в отличие от последнего, было расписано о. Зиноном совершенно в ином стиле. И опять это совершенно не похоже на то, что принято считать традиционной росписью православных храмов, потому что здесь о.Зинон возвращается к тем ранним пластам традиции, где христианское искусство ищет новый язык, оплодотворяя почву античной культуры духом Евангелия, отметила Языкова. Поэтому стилистика росписи алтарной преграды заставляет вспомнить фрески Помпеи, изображенный наверху Агнец напоминает мозаики древних римских церквей; юный Моисей, Аарон с процветшим жезлом, Исайя со свитком облачены в античные тоги… Непривычно? Да, но, по словам лектора, во всех этих образах – надежда на Воскресение.

Это – одна из последних крупных работ архимандрита Зинона, особое художественное видение которого Ирина Языкова считает «пророческим». Многие его открытия сначала подвергаются критике, а потом – подхватываются и развиваются другими иконописцами, заключила искусствовед.

Юлия Зайцева

ОТЕЦ ЗИНОН

БОГ ШЕЛ НА РИСК, СОЗДАВАЯ ЧЕЛОВЕКА

ЧТОБЫ ПИСАТЬ ИКОНЫ, НАДО УБИТЬ В СЕБЕ ХУДОЖНИКА, — СЧИТАЕТ ЗНАМЕНИТЫЙ ИКОНОПИСЕЦ

Архимандрит Зинон — иконописец совершенно своеобычный, потому что он наследует истоки и основы раннехристианского
искусства. «Православие, которому есть что сказать» — так характеризовал работы этого удивительного иконописца
Сергей Аверинцев. Талант не всегда бывает удобен и угоден. И отцу Зинону пришлось претерпеть запреты и опалу. Но
сейчас он в расцвете своего творчества — занимается росписью великолепного Свято-Николаевского собора в Вене, о
котором рассказывала газета «Труд». Общаясь с отцом Зиноном много лет, я убедился не только в его изначальном призвании
на поприще иконописания, но и в поистине энциклопедических знаниях в области богословия, истории, художественной
культуры, а также многогранном опыте и профессиональном мастерстве. Я попросил его поделиться с читателями газеты
мыслями о проблемах, связанных с искусством иконописи, и, конечно, о самом главном: что является смыслом иконы?
-Савва Ямщиков-
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Игумен Зинон за работой в Псково-Печерском монастыре. Фото: Олег Калугин, 1990г.

Церковь проповедует одновременно и словом, и образом, поэтому икону и называют учителем. Князь Трубецкой дал
прекрасное определение русской иконе — «умо-зрение в красках». Икона — это воплощенная молитва, поэтому вне Церкви в
подлинном смысле существовать не может. Как одна из форм проповеди Евангелия, как свидетельство Церкви о Боговоплощении,
она составная часть богослужения — как и церковное пение, архитектура, обряд.
Но сейчас икона не занимает в богослужении подобающего ей места, и отношение к ней не такое, каким должно быть. Она
стала просто иллюстрацией к празднуемому событию, поэтому и не важно, какова ее форма, и потому у нас всякое изображение,
даже фотографическое, почитается как икона. На икону давно перестали смотреть как на богословие в красках, даже не
подозревают, что она может искажать вероучение так же, как и слово. Вместо того чтобы свидетельствовать об Истине, она
может лжесвидетельствовать.
Икона должна быть написана натуральными красками и только на прочном материале — обычно на доске, но не на бумаге,
стекле или каком-нибудь хрупком веществе.
Л. А. Успенский очень просто и убедительно объясняет, почему цветная фотография не может быть применена в церковном
обиходе: она только имитирует цвет, тогда как собственного цвета не имеет. Потому употреблять цветные фотографии в
качестве икон не следует. Икона должна свидетельствовать об истине, а мы вводим элемент лжи туда, где ее не может быть.
Патриарх Алексий I просил не приносить в храм бумажные цветы, потому что в них нет правды. Еще гораздо раньше митрополит
Московский Филарет (Дроздов) говорил, что поддельные камни и поддельные металлы нельзя употреблять в церковном обиходе
не потому, что они малоценны, а потому, что заключают в себе ложь. Всякие механические способы воспроизведения икон
Церковью не одобряются. Но, очевидно, теперь обстоятельства заставляют… Это принимает иногда чрезвычайно уродливые формы,
и в наших иконных лавках продаются такие иконы, которые не имеют права на существование. Та продукция, которую выпускают
мастерские Патриархии, далеко не всегда соответствует требованиям, предъявляемым Церковью к своему искусству. Это
очень тревожный симптом.
Многим, очевидно, известна икона «Спас Ярое око» (она находится в Успенском соборе, в Кремле, в иконостасе над правым
клиросом). Так вот, некоторые верующие считают ее страшной: посмотришь, мол, и молиться не захочется. Подобное восприятие
показывает, насколько мы удалились от подлинного понимания православной иконы.
Иконописание — церковное служение, а не творчество в том смысле, как его понимают светские художники. Рождаясь из Литургии,
икона является ее продолжением и живет она только в богослужении, равно как церковное пение, облачение, архитектура.
До XVI века иконы списывались, но не копировались: если взять списки, например, с икон Владимирской Богоматери или
святого Николая, самого почитаемого на Руси святого, — двух одинаковых икон вы не найдете. Эта традиция на Руси была
прервана. Стали писать иконы ремесленно, по переводам, снимать кальки, использовать другие примитивные методы. Например,
старообрядческие иконы в точности вроде бы повторяют старинные, но отличаются от них, как мумия от живого человека,
в них нет главного — жизни. Отсеченная ветвь засыхает.
Если ко мне приходит кто-то из светских художников и изъявляет желание писать иконы, я говорю, что прежде надо убить
в себе художника.
Любое творчество требует полной отдачи, нельзя допускать в себе никакой раздвоенности. В самом деле, нельзя смотреть
одним глазом в землю, а другим — в небо! Нельзя служить двум господам, учит Христос.
Есть старое церковнославянское слово, теперь уже забытое, — «иконник». Это человек, который создает произведения в
рамках церковного канона и своим в них ничего не считает, — никто из иконописцев своих икон не подписывал, потому что
искусство Церкви соборное. Иконник, иконописец — только исполнитель. Самое опасное — подмена предания самовыражением.
Современные художники, как правило, неглубоко знают христианство, а если бы знали и были людьми добросовестными, сами
отказались бы расписывать храмы.
Сейчас у многих людей, даже искусствоведов, восприятие иконы неверное. В древней Церкви, в лучшие времена христианства,
восприятие красоты и искусства было цельным, она не разделяла икону на произведение искусства и принадлежность культа,
потому что вне Церкви красоты не знали. С тех пор как церковная жизнь стала обмирщаться и подлинная икона оказалась
в совершенном забвении вплоть до конца XIX века — многие стали искать красоту вне Церкви, в светском искусстве.
Бог есть совершенная Красота. Красота в этом мире еще не царствует, хотя она вошла в него с пришествием Сына Божия,
с Его вочеловечением. Она проходит за Христом путь своего распятия. Красота распинается в мире, и потому она есть Красота
крестная.
Вечная жизнь будет на этой же земле, но преображенной, обновленной Духом Божиим, без греха — в созерцании Красоты, в
предстоянии Богу, в общении с Ним. Вне Церкви достичь этого невозможно: двух истин не бывает.
Есть свод аскетических правил, называемый «Добротолюбие». Что понимать под добротолюбием? Я спрашивал у старых монахов,
и даже они отвечали по-разному: любовь к добродетели, к добру, доброделание.
«Доброта» — слово славянское и означает Красоту как одно из имен Бога. Значит, любовь к красоте есть любовь к Богу.
Духовное делание, очищение себя, приготовление к тому, чтобы быть храмом Божиим, храмом Святого Духа, — это искусство
из искусств, наука из наук. Красота Бога — это прежде всего красота духовная, совершенная Любовь, об этом свидетельствуют
писания святых отцов. Выражаясь современным языком, Бог шел на риск, создавая человека. В каком-то вечном плане ему
были известны судьбы мира, как, конечно, и судьба каждого человека, однако весь смысл в том, что Бог — совершенная
любовь; создавая человека, веря в него, Он понимал, что потребуется искупительная жертва Христа.
«Красота спасет мир», — сказано у Достоевского, потому что сам человек спасти мир не может. Красота — понятие отвлеченное:
одному нравится одно, другому — другое. Но Достоевский, я думаю, имел в виду красоту как одно из имен Божиих или как
богоподобие. Бог еще именуется Художником, ведь одним из видов аскетического делания является созерцание видимого
творения. Если этот мир, даже пораженный и испорченный грехом человеческим, так прекрасен, так органичен, то как же
должен быть прекрасен Творец этого мира!
В широком смысле слова художником быть обязан каждый христианин. Дар творчества выделяет человека из всех живых существ,
ставит его даже выше ангела.
Сейчас многие образованные люди, не нашедшие Истины и Красоты на перепутьях мира, приходят в Церковь и ищут в Ней эту
Красоту. Они очень тонко чувствуют всякую фальшь, всякое безобразие, уродство, особенно художники и музыканты. И, если
они увидят в храме безобразные росписи, услышат вместо простого уставного поддельное концертное пение, — никто не
убедит их в том, что христиане — свидетели Небесной Красоты.
В наше время, говоря о церковном возрождении, необходимо в первую очередь заботиться о том, чтобы Церковь постоянно
являла ту Красоту, которой Она обладает в полноте, — в этом миссия Церкви в мире.

Иконостас Покровского храма Свято-Данилова монастыря (о.Зинон). Москва,1984г., фото с http://www.cirota.ru/forum

Иконостас Корнилиевского придела Никольской церкви в Псково-Печёрском Успенском монастыре с иконами работы о.Зинона. Отсканировано из книги: Современная православная икона, стр.14

Крещение Руси. Иконописец о. Зинон, икона 1988 года. Фото с сайта http://www.cirota.ru/forum

Книга составлена из бесед известного иконописца, инока Псково-Печерского монастыря архимандрита Зинона (в миру Владимира Михайловича Теодора) о проблемах современной православной церкви. О красоте. О монашестве. О посте, экуменизме и паломничестве. О покаянии. Книга рассчитана на массового читателя.

О книге

Книга составлена из бесед известного иконописца, инока Псково-Печерского монастыря архимандрита Зинона (в миру Владимира Михайловича Теодора) о проблемах современной православной церкви. О красоте. О монашестве. О посте, экуменизме и паломничестве. О покаянии. Книга рассчитана на массового читателя.

Составитель И. В. Спивак. Редактор Н. М. Крексунова. Рисунок на обложке архимандрита Зинона. Издание второе — исправленное и дополненное

Предисловие

Каждая монашеская келья — особенный мир, а порою и просто самостоятельный монастырь. В этом легко убеждает «Добротолюбие» и наши монастырские (Соловецкие, Печерские) или поместные (Тверские, Псковские) Патерики.

Один насельник учит своего случайного или нарочитого паломника молчанием, другой — трудом, третий — умной притчей. Попытка согласить эти уроки порой кажется невозможной — они противоречивы даже у одного и того же монаха. Для гордого светского ума, привыкшего ценить свою «проницательность» и последовательность, такие противоречия могут показаться слабостью. В кельях предпочитают истину даже там, где она опровергает устоявшееся было собственное суждение. Так живописец считается вполне сложившимся, когда его «манера» предельно единична, тогда как иконописец может с легким сердцем выпустить икону в храм только тогда, когда она поднимается до анонимной всеобщности.

Тут различны сами направления усилий: к полноте выделенности у художника, к полноте растворения — у иконописца. Точно так это и в области мысли: мы в миру оттачиваем свою личную мысль, монах в келье — снимает луковичную шелуху индивидуальности для полноты сопряжения с Богом, очищает пути Господней истине, чтобы она говорила сама. Светский человек прежде всего автор, а монах посредник, проводник Божьей воли, если высоко сказать — уста откровения. Смирение и отказ от подчеркнутой личности странным образом делают его богаче и шире, вызывая неизменное изумление у изощренных умов — как выходит, что далекий от мира «чернец» оказывается впереди этого мира.

В этой небольшой книжке все особенно наглядно, потому что собеседником читателя будет одновременно иконописец и мыслитель, «батюшка» для монастырских прихожан и опытный богослов для многочисленных духовных и светских собеседников, проходящих через его келью.

Здесь не надо искать последовательной системы и всеобъемлющей полноты, потому что книжка составлена, в основном, из бесед и интервью, напечатанных в разное время, извлечена из их контекста и только для удобства чтения сведена под «тематические» заголовки. Не надо искать и прямой учительности. Если и померещится наставление, то в той только мере, в какой всякая монашеская беседа есть проповедь Евангельского слова. Это именно «осколки» бесед со всею подвижной живостью импровизационного, на ходу подбираемого слова, которое не всегда может оказаться безусловно верным.

Может быть, для ортодоксального современного церковного ума книга покажется даже опасно свободной, но смею думать, что и неприязненный человек не увидит здесь своеволия. Напротив, знающие архимандрита Зинона ближе, сочтут книгу слишком тесной, не отражающей многосторонности его внимательного ума, но это уже следствие однообразности вопросов, которые задавали собеседники, представляющие порой несводимые по взглядам, не ведающие друг о друге издания.

Но при всех естественных упущениях книга хранит, спокойную готовность выйти навстречу самому тревожному и расплывчатому вопросу и вполне передает опытную твердость, с которой хозяин кельи возвращает наше сознание к началам веры именно тогда, когда нам казалось, будто мы знаем ее окончания.

Великий опыт Церкви — это ее опора и защита от переменчивых ветров времени, но он же, без проверки искренним, одухотворенным сердцем и омытым молитвой умом, — есть ее опасность: так легко впасть в механическую подменность обряда. Эти извлечения из бесед в одной только монастырской келье убеждают, что, слава Богу, вековечное русское беспокойство все крепит и живит много перестрадавшее и опять воскресающее в надежной силе тело святой православной Церкви.

И книгу так и надо принять — не как готовый ответ, а как приглашение к церковному сотворчеству и осмысленно ответственному стоянию перед Богом и миром.

Валентин Курбатов

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *