Белинский гоголь

В самом начале 1847 г. появилась печально – знаменитая книга Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями».

Трудно было найти более неподходящий момент для обнародования этой мрачной отповеди всему тому, чем волновались наиболее чуткие элементы русского общества. Годы 1846-47 были временем совершенно исключительным по тому необыкновенному приливу радостных ожиданий чего-то бесконечно-светлого, которое тогда охватило всю Европу. По известному свидетельству Щедрина, «из Франции, разумеется не из Франции Луи-Филиппа и Гизо, а из Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж-Занд – лилась в нас вера в человечество; оттуда воссияла нам уверенность, что золотой век не позади, а впереди нас».

В этом важном историческом свидетельстве драгоценны не только факты, но и общий тон. Речь как будто идет о политико-экономических теориях, но на самом деле воспоминания расшевелили в суровом сатирике только память сердца. Тут «не борьба классов», а, не политическая экономия, а вера и эта вера воспринята не сухо-логически, потому что факты и цифры неотразимы, – она воссияла. В политическую экономию Луи Блана огромным клином врезалась романистка Жорж Занд. Но раз люди серьезно мечтают о наступлении «золотого века», то почему бы романистам и не играть первенствующей роли в истории происхождения этих мечтаний.

И вот в такой-то момент почти религиозного экстаза, появляется книга великого писателя, которым до того все бредили, которым клялись в борьбе с литературным староверством и эта книга зовет даже не в Византию, а куда то еще подальше. Автор не остался глух к голосу времени, он правильно констатирует, что «стал слышаться повсюду болезненный ропот неудовлетворения, голос неудовольствия человеческого на все, что ни есть на свете: на порядок вещей, на время, на самого себя»; вполне правильно отмечает он также, что «всем, наконец, начинает становиться подозрительным то совершенство, на которое возвела нас наша новейшая гражданственность». Но в чем выход? В борьбе с «непокорною, жесткою, несклонною к повиновению природою», да еще «в одном только простом исполнении обычаев старины и обрядов, которые не без смысла были установлены древними мудрецами и заповеданы передаваться в виде святыни от отца к сыну»!..

Борьба с нежеланием человека «повиноваться» дала окраску всей книге и в ней центр тяжести того подавляющего впечатления, которое она произвела на современников, как раз теперь размечтавшихся пожить немного и на свободе.

Гоголевская «Переписка» была проповедью воздержания голодающему. Все изнемогало от бесправия и произвола, закрепощенный народ нравственно вырождался от сковавшей его по рукам и ногам неволи, литература стонала от болезненной подозрительности Красовских и Мусиных-Пушкиных, а тут все еще оказывается недостаточно «повиновения». «Переписка» хотела отнимать даже священное чувство обиды, не позволяла даже стонать от той «неправды черной», которою была полна жизнь того времени даже по свидетельству друга Гоголя Хомякова и его самого в его художественных произведениях.

Всеобщее негодование, вызванное «Перепиской» нашла себе, между прочим, выражение в рецензии Белинского, напеч. во 2 No «Современника» за 1847 г. В этой рецензии Белинский, насколько мог при тогдашних цензурных условиях, отнесся к книге совершенно отрицательно. При всей своей резкости рецензия всего менее соответствовала действительной степени раздражения критика. «Статья о гнусной книге Гоголя», писал Белинский своему другу Василию Боткину, «могла бы выйти замечательно хорошею, если бы я в ней мог, зажмурив глаза, отдаться моему негодованию и бешенству».

Но на Гоголя и вынужденно-мягкая рецензия Белинского подействовала очень болезненно, потому что до того он привык встречать в статьях Белинского только самое восторженное к себе отношение. Совершенно не поняв истинного источника негодования Белинского, Гоголь написал ему письмо, в котором все сведено к какому-то личному раздражению критика!

Белинский собрался ответить на это письмо в июле 1847 г., в один из тоскливых дней своего пребывания в Зальцбрунне (в прусской Силезии), куда друзья его отправили лечиться от злой чахотки. Возможность свободно высказать все то, что накипело на душе, сообщило письму необыкновенную страстность. Не стесняемый теперь внешними соображениями, он достиг силы изумительной и поднялся до вершин гражданского воодушевления и негодующего красноречия.

Письмо Белинского оттого, конечно, и получило такую потрясающую силу, что его устами говорило сознание, можно сказать без всякого преувеличения, всего того, что в России честно мыслило. Это можно доказать нижеприведенным свидетельством, достоверность которого никто не решится оспаривать, потому что оно вышло из среды, враждебной Белинскому – оно принадлежит Ивану Аксакову. Уже самый факт небывало-широкого распространения письма Белинского глубоко-характерен и показывает, что в данном случае общественное сознание было настолько взволновано, что нашло пути проявиться даже при невозможно-тяжелых условиях общественной жизни того времени.

Письмо Белинского совершенно неожиданно стало первым политическим памфлетом в России. Не имея никакого представления о том, что его частный ответ получит такую небывалую огласку, не имея и самого отдаленного представления о том, что вырвавшиеся в пылу гнева слова его станут лозунгом, общественно-политическою программою, Белинский писал письмо со всем страстным порывом своего великого сердца и дал полную волю всему тому пламенному негодованию, которое не могло получить и приблизительного выражения в его печатной полемике с «Перепиской».

Таким образом, общественно-политическая отсталость «Переписки» получила отпор в полной силе. Создалась борьба двух миросозерцаний, в которой были на стороне Белинского не то что «либералы», а просто все искренние и порядочные люди. Вот что наблюдал еще целых шесть – семь лет спустя Аксаков:

«Много я ездил по России, – писал он отцу, – имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому, жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, который не знал бы наизусть письма Белинского к Гоголю; в отдаленных краях России только теперь еще проникает это влияние и увеличивает число прозелитов… Мы Белинскому обязаны своим, – говорят мне везде молодые, честные люди в провинции.

И в самом деле, – в провинции вы можете видеть два класса людей: с одной стороны, взяточников, чиновников в полном смысле этого слова, жаждущих лент, крестов и чинов, помещиков, презирающих идеологов, привязанных к своему барскому достоинству и крепостному праву, вообще довольно гнусных. Вы отворачиваетесь от них, обращаетесь к другой стороне, где видите людей молодых, честных возмущающихся злом и гнетом, поборников эмансипации и всякого простора, с идеями гуманными. Если вам нужно честного, способного сострадать болезням и несчастиям угнетенных, честного доктора, честного, который полез бы на борьбу – ищите таковых в провинции между последователями.

Только смерть (26 мая 1848 г.) избавила Белинского от самого тяжкого наказания за письмо его. Доживи он всего только до начала 1849 г., когда были захвачены так назыв. «Петрашевцы», он несомненно был-бы причислен к преступнейшей категории «Общества пропаганды». Многие из Петрашевцев только и были повинны, что в распространении этого письма. Звучит чем-то непостижимо-диким, однако это факт, что в числе мотивов, на основании которых Достоевский и Пальм были первоначально приговорены к смертной казни, выставлено «о распространении письма Белинского».

И даже окончательный, смягчённый приговор Относительно Плещеева мотивирован так: «Плещеева, за распространение письма Белинского лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу на заводах на 4 года». Имя Белинского было изъято из обращения и даже в первые годы царствования Александра II не произносилось в печати прямо, а заменялось выражением: «критик Гоголевского периода»».

Письмо Белинского впервые было напечатано Герценом в «Полярной Звезде» 1855 г. и затем перепечатывалось заграницею несколько раз, между прочим в 1880 г. (Женева), с предисловием М. П. Драгоманова. В России письмо появлялось только в извлечениях, сначала в «Вест. Евр.» 1872, № 7, а затем в известной книге Пыпина о Белинском (Спб. 1876), с оговоркой, что автор «не имеет возможности представить письмо вполне».

В 1894 г. Н. П. Барсуков в 8 томе своего забавно – обскурантского, хотя и весьма ценного по материалам, сочинения «Жизнь и труды М. И. Погодина» перепечатал письмо Белинского как образчик «анти-православного и следовательно анти – Русского миросозерцания». Перепечатал, однако, не целиком. «Нравственное чувство», говорит Барсуков, «не дозволяет нам привести письмо в его цельном виде». И действительно, он опустил 8 мест, где поставлены все точки над i. Из книги Барсукова письмо в том-же неполном виде была перепечатано в некоторых журналах. Целиком письмо Белинского делается доступным, только в настоящем издании, в медовые дни: русской самочинной свободы печати.

Ольга Наумова

Порой оценка автором своего произведения не совпадает с мнением читателей. Но ведь не до такой же степени! Эту книгу Гоголь считал своей «единственной дельной книгой», а ее дружно и страстно осудили и враги, и друзья, она оставалась «нон грата» и в царской, и в советской России. Почему?
Первый удар нанесла цензура: пять статей-глав были сняты, другие — сокращены и искажены. «Связь разорвана. Книга вышла какой-то оглодыш», — жалуется Гоголь. То, что ему было так важно донести до читателя, оказалось теперь «дико и непонятно».
Однако удар со стороны читателей и критики оказался куда сильнее. Не было в России партии, группы или персоны, не бросившей в Гоголя камень. П.А. Вяземский писал С.П. Шевыреву: «Наши критики смотрят на Гоголя, как смотрел бы барин на крепостного человека, который в доме его занимал место сказочника и потешника и вдруг сбежал из дома и постригся в монахи».
Апофеозом всеобщего осуждения явилось письмо Белинского: Гоголь изменил своему дарованию и убеждениям; он просто хочет попасть в наставники к сыну наследника престола; язык книги говорит о падении таланта. Да он просто сошел с ума! Последняя мысль была охотно подхвачена — это все объясняло!
Вот парадокс: когда-то за хранение письма Белинского к Гоголю пострадал Достоевский (помните историю с его гражданской казнью?), сегодня письмо это в школах чуть ли не учат наизусть, однако вряд ли кто держал в руках то произведение, на которое обрушивается в своем послании «неистовый Виссарион», — «Выбранные места из переписки с друзьями». Само это название, несмотря на то что книгу никто не читал, почему-то вызывает в памяти фразу, сформированную мягким, но настойчивым давлением нашей образовательной системы: «в конце жизни Гоголь пришел к религиозному помешательству». Отнюдь! К концу жизни Николай Васильевич пришел в здравом уме и твердой памяти. Просто то, что он писал, то, как он жил, совершенно не соответствовало советскому канону обличителя помещиков-душегубов.
Однако вернемся к «Выбранным местам».
Гоголь никогда не пренебрегал мнением критиков и читателей и всегда просил присылать ему отзывы — чем они строже, тем лучше: тем глубже можно совершенствовать себя и свои книги. Но на этот раз несправедливость многих упреков его поразила, и он пишет большую статью (мы знаем ее под названием «Авторская исповедь»). В ней он постарался честно и непредвзято ответить на вопрос, который задавали ему все: зачем он «оставил тот род и то поприще, которое за собою уже утвердил, где был почти господин», и обратился к другому, совершенно ему чуждому?
«Я решаюсь изложить всю повесть моего авторства, чтобы увидал читатель, переменял ли я поприще свое или и в моей судьбе, так же как и во всем, следует признать участие Того, кто располагает миром не всегда сообразно тому, как нам хочется, и с которым трудно бороться человеку».
Итак, перелистаем страницы «Авторской исповеди» и других произведений и убедимся в том, что Гоголь не изменял себе, что неожиданная для многих «перемена» в нем была следствием давно выбранного пути. Другое дело, насколько хотелось другим видеть этот путь. (Заранее прошу извинить за обширные и обильные цитаты, но, наверное, справедливо будет выслушать не только критиков, но и самого Гоголя.)
Первые признаки недоумения публика проявила еще в 1835 г., при выходе в свет гоголевского сборника «Арабески». Автор блестящих «Вечеров на хуторе близ Диканьки», которыми зачитывалась вся Россия, на этот раз сотворил нечто очень странное: повести («Жизнь», «Невский проспект», «Пленник», «Записки сумасшедшего») вперемешку с какими-то рассуждениями — о средних веках, об архитектуре, о географии, о составлении Малороссии… Гоголь пишет в предисловии к «Арабескам», что собрание это составили «пьесы», которые он писал «от души» и предметом которых избирал только то, что его «сильно поражало». «Между ними читатель увидит, без сомнения, много молодого».
Однако читатель увидел нечто совершенно другое. Журнал «Пчела» отозвался так: «Какая цель этих сцен, не возбуждающих в душе читателя ничего, кроме жалости и отвращения?.. Зачем же показывать нам эти рубища, эти грязные лохмотья, как бы ни были они искусно представлены? Зачем рисовать неприятную картину заднего двора жизни и человечества без всякой видимой цели?»
Нет, Гоголя не только ругали. Его, конечно же, хвалили, хвалили за «Миргород», за «Бульбу» и «Вия», за «Старосветских помещиков», за «беспрерывный хохот». «До сих пор за этим смехом, — писал в «Московском наблюдателе» приятель Гоголя С.П. Шевырев, — он водил нас или в Миргород, или в лавку жестяных дел мастера Шиллера, или в сумасшедший дом. Мы охотно за ним следовали всюду, потому что везде и над всем приятно посмеяться».
Лишь один голос прозвучал в защиту того, о чем действительно говорил — нет, пока еще не кричал — автор. Белинский в московском «Телескопе» писал: «Что такое почти каждая из его повестей? Смешная комедия, которая начинается глупостями, продолжается глупостями и оканчивается слезами и которая, наконец, называется жизнию». (До какой степени это было так, не подозревали ни критик, ни писатель: Гоголь в «Записках сумасшедшего», сам того не зная, описал свою собственную смерть.) Именно в этой статье Белинский ставил Гоголя наравне с Пушкиным, объявлял его «главою поэтов», сравнивал с Шекспиром и Гете.
Но всем было гораздо приятнее посмеяться и видеть в Гоголе комика. Что и сослужило дурную службу «Ревизору».
Нет, публика пьесу приняла. Да и как не принять, если премьеру посетил сам царь и изволил смеяться. Публика поспешила увидеть в «Ревизоре» водевиль, забавные приключения смешного враля, гротескных злодеев, которые даже слишком преувеличены (за что автора пожурили некоторые критики). «Ревизор» шел на сцене чуть ли не ежедневно. Все рукоплещут, хохочут… а автор сбежал с премьеры: «Никто, никто, никто не понял!!!»
Он давно уже вышел из образа «Пасичника Рудого Панько», опубликовавшего «Вечера на хуторе», перестал выдумывать «смешные лица и характеры», «вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому от этого выйдет какая польза». Теперь он мечтал силой данного ему Богом таланта показать России, какова она, чтобы Россия увидела себя, ужаснулась и — очистилась.
Конечно, это было наивно. Это он понял и сам. Но что же предпринять, чтобы донести до людей выстраданную мысль о внутреннем пути человека, о необходимости очищения себя?
…В 1840 г. в Вене Гоголя вдруг поразила странная болезнь. Скорее, не физическая, а душевная. Гоголь был великим ипохондриком — мнительность при неплохом физическом здоровье. Но никогда еще смерть не подходила к нему так близко. Он не мог есть, не мог спать, он находился в постоянном лихорадочном возбуждении. Не надеясь выздороветь, этот тридцатилетний человек пишет духовное завещание. Но болезнь отпустила, так же неожиданно, оставив ясное ощущение, что жизнь его «нужна и не будет бесполезна». «Вся жизнь моя отныне — один благодарный гимн», — писал в те дни Гоголь. Как благодарственное приношение расценивал он и «Мертвые души».
Сюжет «Мертвых душ», уверял он, был, как и сюжет «Ревизора», подарком Пушкина. В основу легли реальные факты, однако яркие, почти гротескные характеры героев не были выписаны с конкретных личностей, и не было у них социальной и политической подоплеки. То, что так воспринимали их революционно настроенные товарищи типа Белинского, а вслед за ними — советские интерпретаторы Гоголя, пусть останется на их совести. Каждый видит то, что хочет увидеть.
И Чичиков, и Манилов, и Коробочка, да, собственно, уже и Хлестаков в «Ревизоре», имели прототипом одного-единственного человека — Николая Васильевича Гоголя. Это были его пороки и мелкие недостатки — преувеличенные, гипертрофированные, выставленные на всеобщее осмеяние. Конечно, не один он в России может похвастаться прагматизмом, или скупостью, или равнодушием к людям, или желанием порисоваться, но начинал этот человек всегда с себя. Скажем, хлестаковское «с Пушкиным на дружеской ноге» — это он, Гоголь: в 1931 г., едва познакомившись с великим поэтом, он уже просит родных адресовать ему письма в Царское Село на адрес Александра Сергеевича Пушкина, который, узнав об этой непозволительной вольности начинающего писателя, был весьма раздосадован.
«Мертвые души», изобразившие другую, не «лакированную» Россию, напугали многих. Пушкин, слушая первые главы, которые читал ему Гоголь, под конец сделался совершенно мрачен и произнес голосом, полным тоски: «Боже, как грустна наша Россия».
Но не напугать читателя хотел Гоголь. Первым томом задуманная поэма не ограничивалась. Он строил ее, как Данте «Божественную комедию». «Ад» он уже выписал, приближался к «Чистилищу», а вдали открывался светлый «Рай». Мертвые души должны воскреснуть, но для того, твердит Гоголь в каждом письме, им, как и автору, надо обрести чистоту душевную.
Эта же мысль заключена в строках неотправленного письма Гоголя к Белинскому лета 1847 г.: «Довольно забот нам и вокруг себя. Нужно прежде всего их исполнить, тогда общество само собою пойдет хорошо. А если пренебрежем обязанности относительно лиц близких и погонимся за обществом, то упустим и те и другие так же точно. Я встречал в последнее время много прекрасных людей, которые совершенно сбились. Одни думают, что преобразованьями и реформами, обращеньями на такой и на другой лад можно поправить мир; другие думают, что посредством какой-то особенной, довольно посредственной литературы, которую вы называете беллетристикой, можно подействовать на воспитание общества. Но благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни беспорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никаким конституциям. Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою. Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, а высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданина, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство».
(Неудивительно, что этого Гоголя мы не знаем: в послеоктябрьские десятилетия возобладала теория человека как «материальной скотины».)

Провидческий дар Гоголь унаследовал от матери. Не единожды в своих произведениях он, сам того не зная, предвосхищает будущие события и отношения. Так, еще в ноябре 1836 г. он писал В.А. Жуковскому из Парижа:
«Огромно, велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками. Терпенье! Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом. Знаю, что мое имя после меня будет счастливее меня, и потомки тех же земляков моих, может быть с глазами, влажными от слез, произнесут примирение моей тени».

…В 1841 г. в Риме Гоголь заканчивает работу над первым томом. Писателя опять подстерегают сражения с цензурой, но не это стало главным испытанием: самым тяжелым была — уже в который раз — неоднозначная реакция читателей. Одни (Герцен, Белинский) назвали Гоголя «гениальным поэтом и первым писателем современной России», другие обвиняли в клевете на Россию, в литературной безграмотности, а поэму называли грязным, бездарным произведением. Набольшей критике подверглись лирические отступления — фрагменты, напрямую не связанные с сюжетом, в которых Гоголь выразил всю свою любовь к человеку и боль за Россию, свое видение предназначения писателя. В них усмотрели признаки самохвальства и гордости. Но больше всего оскорбила всех искренность Гоголя — не в обычае было так «выворачивать себя наизнанку» перед всеми.
Перечитайте, скажем, его размышления о судьбе писателя, о выборе. Действительно, здесь он пишет о себе, об одиночестве человека, «дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи»: «Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлеченьем; ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет у него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество». Но, возможно, больше, чем откровенность писателя, всех задели его слова о лицемерно-бесчувственном современном суде?
Несмотря на самые разные отзывы и оценки, Гоголя торопят с продолжением «Мертвых душ». Однако он не спешит, видя в этом задачу гораздо более сложную.
Гоголь был честен перед читателями. Каким бы мистификатором он ни был в жизни, устраивая маленькие и вполне невинные «загадки» и обманы, в произведениях своих он не мог описывать то, чего нет. Он понимает: чтобы представить «небесного гражданина», «живую душу», необходимо сначала указать путь к ней. А значит, пройти этот путь самому. Желание быть лучше Гоголь считал самым ценным из своих качеств.
…В конце июня — начале июля 1845 г. Гоголя настигает очередной приступ его странной и страшной болезни. Предчувствуя смерть, он пишет новое духовное завещание. И сжигает рукопись второго тома: «Затем сожжен второй том «Мертвых душ», что так было нужно. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство».
Вместо ожидаемого всеми второго тома, где писателю пришлось бы дать уже «готовые» образы идеальных людей, он выпускает книгу, дающую очень конкретные и практические советы каждому — как использовать данные Богом и судьбой обстоятельства и потенциалы личности, чтобы на своем месте максимально служить общему благу. Это и были те самые «Выбранные места из переписки с друзьями». Еще зимой 1843–1844 г., живя в Ницце, он на вопросы друзей и приятелей, для многих из которых он уже стал духовным авторитетом, можно сказать учителем, отвечает советами, духовно-нравственными наставлениями, которыми предлагает им руководствоваться в повседневной жизни. А позже, собрав черновики этих писем, составляет из них книгу. Не было такой сферы русской жизни, которой бы он не коснулся. Объектом его пересмотра стало все — от управления государством до отношений между супругами.
Именно эта книга со всей очевидностью явила России «другого» Гоголя — не юмориста и даже не писателя, но философа, стремящегося не к созданию совершенных литературных произведений, а к духовному совершенствованию. Именно эту книгу единодушно осудили враги и друзья. Именно ее до 1992 г. ни в царской, ни в советской России практически ни разу не издавали без купюр (за исключением изданий 1867 и 1937 г.).
Зачем она была нужна, Гоголь рассказал во все той же «Авторской исповеди»: «Я не представлял себе общества школой, наполненной моими учениками, а себя — его учителем. Я пришел к своим собратьям, соученикам, как равный им соученик; принес несколько тетрадей, которые успел записать со слов Того же Учителя, у Которого мы все учимся . Как ученик, кое в чем успевший больше другого, я хотел только открыть другим, как полегче выучивать уроки, которые даются нам нашим Учителем».
Но «запрещенными» можно считать не только произведения Гоголя, не соответствовавшие официальной точке зрения — государственной или церковной. Строго говоря, настоящего Гоголя мы просто не знаем. Мы его не читали или читали чужими глазами — школьного учителя литературы, Белинского или другого критика. Сам Гоголь столкнулся с этим еще при жизни: «Не судите обо мне и не выводите своих заключений: вы ошибетесь, подобно тем из моих приятелей, которые, создавши из меня свой собственный идеал писателя, сообразно своему собственному образу мыслей о писателе, начали было от меня требовать, чтобы я отвечал ими же созданному идеалу».
А для Гоголя все стало ясно уже давно: «Создал меня Бог и не скрыл от меня назначенья моего. Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие! Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно, ибо без молитвы не приступаю ни к чему».

***

Гоголь очень странно умер. Сколько ни ставят ему посмертных диагнозов, факт один: он просто перестал жить. Он сделал в этой жизни все, что мог. Сказал все, что мог сказать. Дальше дело читателей — услышать или не услышать…
За два дня до смерти он написал на клочке бумаги: «Будьте не мертвые, а живые души…»

  • Гоголевский бульвар
  • Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями (Фрагменты)
  • Аполлон Александрович Григорьев (1820–1864) являлся одним из главных критиков журнала «Москвитянин».

    Григорьев о Гоголе и Островском

    В своих работах по литературе критик предпринимал попытки объединить представление об её исторической обусловленности, беспристрастном воспроизведении действительности с необходимостью отображать в ней непреходящие идеалы нравственности.

    В трудах «Русская литература в 1851 году» (1852) и «Русская изящная литература в 1852 году» (1853)

    он противопоставляет Гоголю творчество Островского, в работах которого происходило объединение указанных идеалов.

    Оценивая творчество Гоголя, автор приходит к утверждению, что изображённые автором идеалы искусственны и прилагаются к реальной жизни лишь в силу субъективного желания писателя. С другой стороны, драматургия Островского подчинена истинному идеалу, а потому более прогрессивна в социально-этическом отношении.
    Вместе с тем, работы Гоголя Григорьев оценивал выше, чем труды представителей «натуральной школы», которая лишь копирует частности жизни и не способна отличить случайные явления от «необходимых». Работы Островского критик считал наиболее удовлетворяющими запросы «народности» в литературе, поскольку главным выразителем народного сознания для него было купечество, которое, в отличие от крестьян, имело возможность свободно развиваться.

    Концепция «органической критики» Григорьева

    Сменив несколько журналов и не найдя там постоянной поддержки, критик в 1850-е становится сотрудником издания «Время». Именно тогда окончательно оформляется его концепция так называемой «органической критики».

    «Органические» и «деланные» произведения

    В работе «Критический взгляд на основы, значение и приёмы современной критики искусства» (1857) автор делит литературные произведения на:

    • «органические» (обусловленные самой жизнью)
    • и «деланные» (созданные в результате сознательных писательских усилий и восходящие к уже сформированной художественной модели).

    По его мнению, цель критики – возведение «деланных» произведений к первоисточнику, оценка «органических» согласно художественному восприятию критика и поиск сочетания историчности и идеальности в литературе.

    Григорьев о недостатках «теоретической» критики

    Писатель отзывался о «чистой» эстетической критике скептически, поскольку та была занята, по его мнению, лишь «протоколированием» художественных приёмов и рассуждала «вне контекста», но, однако, критиковал и метод историзма, который брал за основу только сиюминутную истину, пренебрегая принципом её относительности. Он отвергал любую «теоретическую» критику, поскольку та противоречила главному «органическому» принципу – естественности. Этим подходам критик противопоставил «историческое чувство» в противоположность «историческому воззрению» и «мысль сердечную» как альтернативу «мысли головной».

    Взаимоотношение нравственности и искусства

    В работе «Искусство и нравственность» (1861) Григорьев снова настаивал на рассмотрении этических категорий лишь в исторической проекции. В данной статье критик приходит к смелому умозаключению:

    искусство имеет право нарушать нравственные устои своего времени. Будучи результатом деятельности творческих сил, искусство не может подчиняться никаким условным категориям, в том числе и нравственности, более того, в рамках последней искусство нельзя ни измерять, ни судить.

    По утверждению автора, именно искусство должно определять нравственность, а не наоборот.

    О связи литературы и народности

    В качестве одного из основных критериев «органичности» литературы Григорьев указывал то, насколько она соответствует народному духу. В этой связи критик отмечал колоссальный талант А. Пушкина, которому удалось создать и бунтарский образ Алеко, и образ подлинно русского Белкина.

    Подобная творческая универсальность и стала причиной знаменитого григорьевского восклицания «Пушкин наше всё».

    Не менее глубокому постижению, по мнению писателя, феномен русской жизни подверг Островский. В труде «После «Грозы» Островского» (1860) критик решительно отвергает тезис Добролюбова об обличительной специфике работ драматурга и развивает идеи Достоевского о том, что основные задачи отечественной литературы обусловлены проблемами народности.
    Именно идеологическая близость с Достоевским и стала причиной его активного сотрудничества с журналом «Время», на страницах которого критик занимался разработкой проблемы взаимного влияния литературы и народности («Народность и литература» (1861)) и вопроса об отношениях личности с социумом («Тарас Шевченко» (1861)).

    В 1842 году в № 7 журнала «Отечественные записки» вышла статья Белинского «Похождения Чичикова или Мертвые души» . «Нашей литературе, вследствие её искусственного начала и неестественного развития, суждено представлять из себя зрелище отрывочных и самых противоречащих явлений» – размышляет автор об упадническом состоянии современной русской литературы. Исходя из оценки, В.Г. Белинский пишет, что именно Гоголь впервые в русской литературе «взглянул смело и прямо на русскую действительность, и если к этому присовокупить его глубокий юмор, его бесконечную иронию, то ясно будет, почему ему еще долго не быть понятным и что обществу легче полюбить его, чем понять…» Гоголь видится В.Г. Белинскому, восторгающемуся его новизной, смелостью изображения и мастерством, как «новый великий талант в русской литературе, новый великий писатель» . Критик дает оценки, которые навсегда остались в гоголеведении, закрепились в прочтении «Мертвых душ». Поэма – «творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столько же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергивающее покров с действительности» . Отказываясь в поэме от малороссийского элемента, Гоголь становится действительно национальным русским поэтом. В.Г. Белинский указывает на уникальную способность Гоголя переживать, пропускать через себя те события и обстоятельства, о которых он пишет, понимая под этим «субъективность» – способность «проводить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу живу» .

    Критик справедливо полагает, что поэма эта откроется далеко не всем читателям, и после каждого последующего прочтения будет открываться с новых и новых сторон. В своей статье В.Г. Белинский говорит о юморе Гоголя — с налетом грустной иронии, однако тут же предостерегает нас, что «нельзя ошибочнее смотреть на «Мертвые души» и грубее понимать их, как видя в них сатиру» .

    В № 9 «Отечественных записок» (1842) опубликована еще одна статья В.Г. Белинского – «Библиографические известия» . В ней критик рассуждает об оживлении, которое внесли «Мертвые души» в русскую литературу. Он восторгается поэмой, «великой, далеко выдающейся из-под уровня обыкновенности» . «Мертвые души» вызывают у читателей повышенный интерес и «все более и более раскрываются перед глазами публики во всей своей бесконечности и глубокости их идеального значения» .

    В этом же номере журнала была напечатана и статья «Литературный разговор, подслушанный в книжной лавке» . В статье В.Г. Белинский предоставил на суд читателей «записанную» им беседу двух молодых людей о пасквильной статье О. Сенковского, помещенной в «Библиотеке для чтения» (1842, т. VIII), в которой рассматривалась поэма Гоголя. А. и Б. обсуждают жанровое определение «Мертвых душ»: «поэма непременно должна воспевать народ в лице её героев. Может быть, «Мертвые души» и названы поэмою в этом значении; но произнести какой-нибудь суд над ними в этом отношении можно только тогда, когда выйдут две остальные части поэмы» . Претензии к языку поэмы (обилие просторечий в речи некоторых персонажей) В.Г. Белинский отвергает: «автор «Мертвых душ» нигде не говорит сам, он только заставляет говорить своих героев сообразно с их характерами» .

    В 1843 году в № 2 «Отечественных записок» В.Г. Белинский размещает статью «Сочинения Николая Гоголя» , в которой выражает свой восторг по поводу издания собрания сочинений писателя в четырех томах. Он полемизирует с «Северной пчелой», в № 18 которой была помещена статья без подписи. Гоголь в ней сравнивался с Поль-де-Коком и Пиго-Лебреном. Мы «не можем поставить автора этих строк на одну доску ни с Поль-де-Коком, ни с Пиго-Лебреном, – именно потому, что они писатели талантливые, хотя и не имевшие притязания на поэзию и философию» .

    В 1844 году в № 1 «Отечественных записок» опубликована статья В.Г. Белинского «Русская литература в 1843 году» . Прошло два года после издания «Мертвых душ», и критик пытается обобщить мнения, вызванные их появлением. Он восторгается поэмой – «творение глубокое по содержанию и великое по творческой концепции и художественному совершенству формы» . Не отрицая юмора Гоголя, он пишет что «комедия требует глубокого, острого взгляда в основы общественной морали, <…> надо, чтобы наблюдающий их юмористически своим разумением стоял выше их» . Признавая справедливость замечаний критиков по поводу гоголевского языка, «часто небрежного и неправильного» , Белинский рассуждает о слоге писателя, видя в нем «рельефность, осязаемость мысли, в слоге весь человек, слог всегда оригинален как личность, как характер» . Автор справедливо пишет о трудности понимания некоторыми людьми комического в поэме Гоголя – «всякому легче понять идею, прямо и положительно выговариваемую, нежели идею, которая заключает в себе смысл, противоположный тому, который выражают слова её» .

    В 1847 в № 1 «Современника» печатается статья В.Г. Белинского «Похождения Чичикова или Мертвые души» , посвященная второму изданию поэмы в 1846 году. «Мертвые души» предстают в этой статье «произведением столько же национальным, сколько и художественным» . Недостатки поэмы В.Г. Белинский делит на важные и неважные. Ко вторым им отнесены «неправильности в языке, который вообще составляет столько же слабую сторону таланта Гоголя, сколько его слог (стиль) составляет сильную сторону его таланта» . В этой статье В.Г. Белинский впервые заявляет свое недовольство поэмой: «важные недостатки романа находим мы почти везде, где из поэта, из художника силится автор стать каким-то пророком и впадает в несколько надутый и напыщенный лиризм» .

    Вскоре Гоголь воплотил свое новое настроение, христианскую проповедь в «Выбранных местах из переписки с друзьями», книге, вызвавшей более чем резкую – бранную и оскорбительную оценку Белинского. На нее критик откликнулся статьей «Выбранные места из переписки с друзьями Николая Гоголя» (1847, № 2 «Современник»), и знаменитым «Письмом к Гоголю» (написано за границей, в Зальцбрунне в июле 1847 г.; впервые напечатано на русском языке Герценом в Лондоне, в первой книге «Полярной звезды» за 1855 г.). В «Письме…» В.Г. Белинский обвиняет Гоголя в незнании ситуации в России: «Вы столько лет уже привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далека, а ведь известно, что ничего нет легче, как издалека видеть предметы такими, какими нам хочется их видеть <…>» . Именно пребывание «в прекрасном далеко» привело Гоголя к тому, что он не заметил, что Россия стала видеть «свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности» . Что же касается письма, — оно сыграло самую негативную роль в изучении творчества Гоголя.

    Внимание! Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

    В 1848 году в № 1 «Современника» печатается статья В.Г. Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года» , в которой критик рассматривает возникновение натуральной школы, роль Гоголя в её становлении и критические оценки её..

    Поможем написать любую работу на аналогичную тему

    • Реферат

      Н.В. Гоголь в оценке Белинского.

      От 250 руб

    • Контрольная работа

      Н.В. Гоголь в оценке Белинского.

      От 250 руб

    • Курсовая работа

      Н.В. Гоголь в оценке Белинского.

      От 700 руб

    Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту Узнать стоимость

    «Моя одинокость в мире терзает меня:

    так мучительно не жаждала душа груди, которая ответила бы вздохом на ее вздох, которая с любовию приняла бы на себя усталую от горя голову, с сердцем которой мое хоть минуту побилось бы в такт, движимое одним родственным чувством и – пожалуй, хотя бы и умереть в такой минуте…Великое благо в сей жизни дружба, и особенно великое для меня, потому что оно одно, которое я вполне вкусил; но – знаешь ли что? Мужская грудь и холодна и жестка, а пожатие грубой мужской руки, хотя бы и дружеской, дает только жизнь, а не смерть, ту сладкую и блаженную смерть, о которой говорит Гете в своем божественном «Прометее». А мне хотелось бы хоть на мгновение умереть от избытка жизни, а после этого, пожалуй, хоть и умереть в буквальном смысле. И что же? Каждый день говорит мне: это не для тебя – пиши статьи и толкуй о литературе, да еще о русской литературе… Это выше сил – глубоко оскорбленная натура ожесточается – внутри что-то ревет зверем – и хочет оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных».
    Но люд в инторнэтах, конечно же, подытожил по-своему:
    «Мне хочется любви, оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных, а жизнь говорит: это не для тебя — пиши статьи и толкуй о литературе».

    Оставить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *