Блокада Ленинграда воспоминания

Из дневника Юры Рябинкина

Декабрь, 1941 год

«Каждый прожитый мною день приближает меня к самоубийству… выхода нет. Тупик… Голод. Страшный голод.… Какой страшный голод! Но я хочу жить! Я потерял свою честность… я постиг свой удел… Сегодня, возвращаясь из булочной, я взял довесок хлеба от мамы и Иры граммов в 25 и укромно съел… Я скатился в пропасть, названную полнейшим отсутствием совести, бесчестием и позором… Я недостойный сын своей матери».

Кусочек блокадного хлеба, который не доела четырехлетняя Валерия Федосик, умершая 28 февраля 1944 года, является ныне экспонатом школьного музея города Ленинграда.

3 января, 1942 год

«Я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать. Но смерть, смерть прямо в глаза… Я весь обовшивел… Что мне делать, о Господи? Я ведь умру, умру, а так хочется жить, уехать, жить… Нет никакой надежды».

Из дневника Вали Мироновой

17 января, 1942 год

«Сегодня мама мне сказала, что я не только похудела, но и начала стареть. Неужели моя молодость пройдет так быстро, в таких жутких условиях? Мне еще так хочется жить, работать в пользу человечества, любить. Хочется видеть счастливую жизнь, видеть Колю, Лелю, а главное маму, не гнущуюся под тяжестью труда, а отдыхающую и поджидающую своих детей дома, в тепле и с сытным обедом. Она это давным-давно заслужила, и в ее года нужно уже как можно меньше переживать. А все получается наоборот…».

Жители блокадного Ленинграда: женщина везет ослабевшего от голода мужа на санках. Великая Отечественная война 1941-1945 годов.

Из дневника Лены Мухиной

13 февраля, 1942 год

«Когда я утром просыпаюсь, мне первое время никак не сообразить, что у меня действительно умерла мама. Кажется, что она здесь, лежит в своей постели и сейчас проснется, и мы будем с ней говорить о том, как мы будем жить после войны. Но страшная действительность берет свое. Мамы нет! Мамы нет в живых. Нет и Аки. Я одна. Прямо непонятно! Временами на меня находит неистовство. Хочется выть, визжать, биться головой об стенку, кусаться! Как же я буду жить без мамы. А в комнате запустенье, с каждым днем все больше пыли. Я, наверно, скоро превращусь в Плюшкина…».

5 марта, 1942 год

«Мамочка, мамуся, ты не выдержала, ты погибла. Мамуля, мамончик, милый дружочек мой. Боже, как жестока судьба, ты так хотела жить. Ты умерла мужественно… Эти последние дни, 5, 6, 7 февраля, мама почти совсем со мной не разговаривала. Она лежала, закрывшись с головой, очень строгая и требовательная.

Жители блокадного Ленинграда везут на санках гроб с умершим.

Когда я бросилась со слезами к ней на грудь, она отталкивала меня: «Дура, что ревешь. Или думаешь, что я умираю». – «Нет, мамочка, нет, мы с тобой еще на Волгу поедем». – «И на Волгу поедем, и блины печь будем. Вот давай-ка мы лучше на горшок с тобой сходим. Ну-ка, сними одеяло. Так, теперь сними левую ногу, теперь правую, прекрасно». И я снимала с кровати на пол ноги, когда я дотрагивалась только до них, это ужасно. Я понимала, что маме осталось недолго жить. Ноги – это были как у куклы, кости, а вместо мышц какие то тряпки».

Из дневника врача Израиля Назимова

14 февраля, 1942 год

«Как приспосабливается человек. Враг бросает фугасные бомбы – человек прячется в бомбоубежище; начинается артиллерийский обстрел – человек прячется на необстреливаемой зоне или падает на землю; прекращена подача электротока – появились свечи, импровизированные светильники, различные растительные масла и пр.; не стало воды – приступили к таянию снега, использованию различных водоемов и пр.; не работает центральное отопление – отепляются железными печами, буржуйками, кирпичными лежанками; прекратились радиопередачи – информацию получаем через связных; прекратилась телефонная связь – установлена живая связь; не стало продуктов – пошли в ход дуранда, кожа, клей, казеин, целлюлоза, хлопок, кишки, конина, кошки, собаки, горчица и многое другое. Человек борется за жизнь. Он хочет жить и не останавливается ни перед чем, вплоть до людоедства. Сильный побеждает, слабый погибает. Таков закон».

Ленинградские блокадники в очереди за водой

Из дневника врача Екатерины Прокофьевны Глинской

12 декабря, 1941 год

27 декабря, 1942 год

«Вторая зима в Ленинграде, в блокаде. Прошлую зиму не думала, что и вторую зиму буду жить здесь. Живу. Как не похожа эта зима на прошлую. Основная разница – в прошлую зиму каждый день нес уныние, тоску смерти, смерть. Город разрушался, научная жизнь не существовала, мертвецы бродили по улицам среди пожара и пепелища. Эта зима – каждый день несет радостные вести с фронта. Есть свет, есть тепло, есть прожиточный минимум. Заработали научные общества и общественные организации, хотя больных много еще. Дистрофия в городе не исчезла, и смертность пока велика, но дует другой ветер, ветер бодрости, и это – много.

На улице сейчас дождь. Беспокоит одна мысль: если Ладога не встанет долго, то возникнут перебои с питанием. Но это только два месяца – январь, февраль, март уже будет теплый. Черт побери, хочется жить!».

Женщина на традиционной встрече ветеранов ВОВ у Большого театра ищет сына, пропавшего в Ленинграде во время блокады

9 июля, 1943 год

«Чудесные белые ночи. Всю ночь можно читать. Часов с 11 поднимают аэростаты воздушного заграждения, и они на фоне серо-голубого неба плавают в эфире, как дельфины. Чудесные дни и ночи, только бы жить! Хочется побродить по Неве, хочется жить. Идет выдача медалей «За оборону Ленинграда».

Из дневника Ангелины Ефремовны Крупновой-Шамовой

1943 год

«Схватки уже нетерпимые. Дети спят в комнате, я стою в корыте, в Костиной рубахе. Он – напротив меня, ножницы наготове… Уже держит твою головку, уже ты у него на руках… Лицо у него светлое… Я беру тебя на руки. Он режет пуповину, смазывает йодом, завязывает. Рядом ванночка. Льет на головку воду – голова у тебя волосатая. Орешь, дети вскакивают, отец им кричит: «На место!». Заворачивает тебя, несет на кровать…

Я моюсь, Костя берет меня на руки и тоже несет на кровать. А сам выливает из емкостей воду, моет пол, моет руки и приходит смотреть, как ты спишь в кроватке. Потом подходит ко мне, гладит по голове, желает спокойной ночи, идет спать на кухонную скамью… Луна за окном огромная…

Утром муж говорит мне: «Всю ночь не спал, слушал, как сопит дочь. И надумал: давай назовем ее Надеждой и будем думать, что нас ждет Надежда и радость».

Атака десантников в районе Красного села. Прорыв блокады Ленинграда

Весна, 1945 год

«Наконец весна 1945 года. Неужели пережили войну?.. Наденьку я еще грудью кормлю. Ходим на залив всей семьей. Отец и сыновья ловят рыбу: окуньков, а то и судаков. Мелко: рыба возле камней собирается, а со стороны Кронштадта – дымка, морские саперы очищают фарватер от мин. Рыбы много – целый противогаз мелочи соберем, а крупную – на ветку нанижем и несем через плечо. Берега пустынные, ни души, а песок горячий… Купаемся, и младшую Наденьку в водичку опускаем (она рано пошла, в десять месяцев). Веселая, прыгает, возится, визжит, хочет поймать рыбку, а та убегает. Дети смеются, и нам с отцом – хорошо…».

Блокада Ленинграда была полностью снята 27 января 1944 года. Этот день является Днем воинской славы России.

Очерками-воспоминаниями детей из блокадного Ленинграда, волею судьбы оказавшимися в нашем городе, мы открываем мемориальную рубрику, посвященную 75-летию Победы в Великой Отечественной войне.
Цифры и символы блокады
125 граммов хлеба
Время с 20 ноября по 25 декабря 1941года – самое голодное в блокадном Ленинграде. Солдатам на передовой полагалось по 500 граммов хлеба в день, рабочим горячих цехов – по 375 граммов, остальным труженикам – по 250. Служащим, иждивенцам и детям выдавалось всего по 125 граммов.
872 дня
Блокада города на Неве длилась 872 дня – с 8 сентября 1941-го, со дня захвата немецкими войсками города Шлиссельбурга, и до 27 января 1944-го, когда над Ленинградом прогремел праздничный салют.
Прорыв и освобождение
Полная блокада Ленинграда продолжалась до 18 января 1943 года. В этот день в ходе операции «Искра» советские войска Ленинградского и Волховского фронтов в ожесточенных боях освободили Шлиссельбург от гитлеровцев. Эта победа дала возможность создать сухопутный коридор, который соединил осажденный город с остальной страной. До этого в город доставлялись продукты и топливо по льду Ладожского озера – это была «Дорога Жизни».

630 000 человек

На Нюрнбергском процессе советский обвинитель озвучил, что за 872 дня блокады в Ленинграде погибли 630 тысяч человек. Но жертв в разы больше – около полутора миллионов, уверены историки. Большая часть ленинградцев умерла в первую, суровую блокадную зиму 1941/1942 годов, когда столбик термометра опускался до минус 32 градусов, отопления в домах не было, а еды не хватало.

Стук метронома

Звук метронома – ещё один символ блокады. Его методичный стук из полутора тысяч, установленных на домах и столбах громкоговорителей, был сигналом к действию: быстрый ритм означал начало воздушной атаки, медленный – отбой.

Кошки

По некоторым данным, несколько тысяч кошек привезли в город из Ярославской области, и из Сибири для борьбы с грызунами, полчища которых подъедали без того скудные запасы продовольствия и переносили инфекционные заболевания. С их появлением это прекратилось. В благодарность горожане установили пушистым помощникам памятники – бронзовых кота Елисея и кошку Василису.

Людмила Хорева: горбушка – это праздник

Людмиле Федоровне Хоревой было шесть лет, когда начались обстрелы Кировского района Ленинграда. Всех кого могли – больных, женщин и детей вывезли в глубину города. Они с мамой оказалась в коммуналке, в Петроградском районе. Их разместили в большой кухне с печью, которая не топилась, и на которой лежала обессиленная и очень голодная девочка.

– Хорошо помню, как мама, согревая печь, сожгла альбом с фотографиями… Воды тоже не было. Помню, как нас будоражил запах хлеба из коридора, когда открывалась входная дверь. Этот запах я буду помнить всегда. Пить хотелось постоянно, доходило до того, что приходилось пить мочу. Мешочек с засохшим кусочком хлеба висел у мамы под кроватью, она его берегла. Когда голод становился невыносимым и я просила кушать, она давала мне маленький кусочек.

Не знаю, с кем мы жили в этом доме, мы, практически, не выходили и не видели друг друга. Помню только соседку тётю Катю. Большую часть времени я просто лежала, сил не было. Отчётливо запечатлелось в памяти, как не торопясь, по полу шла крыса и шнурок хвоста за ней. Она вертела по сторонам мордочкой.

Однажды тётя Катя поставила меня на подоконник кухонного окна и тихо сказала: «Смотри, доча, и запомни. Это мама твоя». Я гляжу вниз, там сани, а на них что-то накрыто чёрным. Никогда это не забуду.

Мой первый детский дом

После смерти мамы тётя Катя отвела меня в детский дом № 65. Ей было тяжело за мной ухаживать. Напротив детского дома находилась одноэтажная столовая. В ней была клетка с птицей, и она нас отвлекала, то ли от голода, то ли от горя… Но было приятно. А что ели, я этого не помню. Помню ужин, когда приехали сюда, в Переславль, это был чай с кусочком чёрного хлеба и больше ничего.

В Ленинградском детском доме мы пробыли недолго. В Переславль приехали в апреле 1942-го. Помню, как нас вывозили из Ленинграда по Ладоге на катере, потом на поезде. К катеру был приставлен трапик, шириной в две доски, а у борта катера кто-то из взрослых нас подхватывал и переваливал через борт. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то упал в воду. А в небе чётко виднелось перекрестие прожекторов, которые вели и ослепляли пилота маленького самолёта, чтобы он нас не уничтожил…

Детдом на Ботике

После долгих дорожных мытарств Люда оказалась в детском доме, который располагался на территории усадьбы «Ботик». Рядом был ещё один детский дом. Всего в Переславле их было семь. Девочка часто болела ангиной и регулярно лежала в изоляторе. Непреодолимое чувство голода, заставляло её участвовать в набегах на огород, чтобы сорвать кочан капусты и наесться. Детвора надевала пальто, закрываясь им с головой, смотрели в щёлочку, чтобы никто не узнал, и их не наказали: пальто у всех были одинаковые.

– Запомнила наши игры на Ботике. Мальчишки все время старались перехватить мяч, с которым играли девочки, чтобы сразиться в футбол. Ещё брали обыкновенное полено, клали на него доску пошире и прыгали. На один край прыгнул, другой подлетел. Кто первый слетит с конца доски – уходит, встает следующий из очереди. Были и качели. Потом велосипед привезли. Нам он не доставался, катались мальчишки, так и не научилась ездить на велосипеде. Коньков, которые верёвками к валенкам привязывались, было пять пар, тоже в очередь за ними стояли. А катались так: цеплялись за сани на дороге. Извозчик кричит, ругается, а отцепить сам не может, верёвка натянута.

Самое памятное чувство – голод

В домах, где жили ленинградские дети, было тесновато. Играли на полу в спальнях, сюда же вносили столы, и ученики разных классов принимались за уроки. Малышне шуметь, играть и разговаривать, в это время, было запрещено. Девочка внимательно слушала и запоминала то, что разучивалось старшими, и к первому классу уже знала таблицу умножения до 7, читала и писала. Четыре класса начальной школы Люда закончила в Веськово.

– В наш детский дом на Ботике своих дочерей, Нину Владимировну и Альбину Владимировну, направила директор Веськовской школы Прасковья Григорьевна Знаменская. Нина была медиком, а Альбина – воспитателем. Им было сказано: «Это дети – ваше дело их спасать». И они постоянно были с нами. Хорошо помню, как во время ангины кто-то из нянечек с кружкой уходил в Веськово за молоком. Его кипятили с маслом и давали мне. Так лечили.

Самое памятное чувство того времени – это чувство голода. Горбушка в обед или завтрак – это был праздник, она посытнее и чаще всего доставалась самому сильному мальчишке. Помню, как бегали в лес за ягодами, случалось, что наедались и волчьей ягодой, не зная, что она несъедобная. После этого с расстройством желудка попадали в зарбарак. Думала, сейчас и не знают такого слова, оказывается, помнят.

Не забуду мальчишку – Вовку Шишкина. Приехал за ним отец после войны, а сын-то к нему и не идёт. Говорит, если есть у тебя буханка хлеба, пойду, а отец плачет, у него только половина буханки…

После семилетки в педучилище

После 4-го класса, Людмилу Хореву перевели в детский дом № 92, он находился на улице Свободы, где сейчас спортивная школа. Успешно окончив семилетку, она мечтала поехать на учебу в Ленинград, но получила направление в переславское педучилище. Туда же поступили ещё шесть детдомовских. Среди них была финка Катя Майнен, с которой до последнего времени Людмила Федоровна вела переписку.

Педучилище она закончила с отличием и поступила в Ярославский пединститут на факультет русского языка и литературы. Но после первого курса поняла, что ей, совершенно не умеющей обращаться с деньгами (этому их в детдоме не учили), без работы не прожить. Поскольку имелся диплом об окончании педучилища, она пришла в областной отдел народного образования и попросила направить её на работу. Людмиле предложили место заведующей детским садом в Ростовском районе. Но она, не имея опыта, испугалась столь высокого поста и отправилась… на Камчатку.

Камчатка – край земли

– Добиралась семь дней поездом, потом ещё три дня на «Ильиче», это теплоход такой, до Петропавловска-Камчатского. В местном гороно меня отправили на крайний север Камчатки, где жили коряки и эвены. Поселили в доме, в котором вместе со мной жили три человека. В нём была одна комната и коридор. Печь-буржуйка стояла в комнате. Сначала думала, сколько везде валяется сухих дровишек и никто не подбирает, а оказалось, это оленьи рога. Спала поначалу в «кукуле» – мешке из толстой зимней оленьей шерсти. Вместо подушки были торбоза, это обувь из оленя.

Камчатка удивительный край, я видела и пургу, и сильные ветра, которые могли повалить и понести. Двери в домах там открываются только вовнутрь. Ведь если снегом занесёт, то не выйдешь, и никто знать не будет.

Долгий путь домой

Отца, Ивана Михайловича, я не помню, он ушёл на войну сразу, когда мы переехали в Петроградский район. Мне хотелось его найти. После первого курса института, на каникулах, поехала в Ленинград. Кто-то сказал, что его видели, дали предполагаемый адрес, проводили до дома, где видели моего отца. Вахтёр сказал, что я очень похожа на мужчину, которого ищу. Поднялась на пятый этаж, села на ступеньку передохнуть, и вы знаете, так мне стало худо, горло перехватило. Я поняла, что не смогу ни представиться, ни спросить ничего. Посидела, поплакала, и вниз. Больше я его не искала. Понимала, что у него другая жизнь, другая семья…

Прожила я на Камчатке 34 года, потом решила вернуться, но не в Ленинград, где бы мне всё напоминало о страшном блокадном времени, а в Переславль, который я считаю своей малой родиной. Здесь я с 1995 года, мне уже восемьдесят пять. Педагогический стаж – 51 год (на Камчатке год за полтора шёл), пенсия достойная, родным помогаю, у меня уже правнук, Мишенька, подрастает…

Ирина Теплицкая
Владислав Ермаков

В Петербурге издан сборник воспоминаний участников Великой Отечественной войны и жителей блокадного Ленинграда. «Ключ к победе» — так назвали его автор-составитель Светлана Щукина и ответственный редактор сборника Владимир Сорокин. Точнее, отец Владимир (Сорокин), протоиерей, настоятель Князь-Владимирского собора города на Неве. Ему принадлежит идея этого уникального в своем роде издания, под обложкой которого собраны незатейливые, может быть, с литературной точки зрения, но искренние рассказы ныне пожилых людей, переживших в раннем детстве тяжелейшие испытания.

«Плакали и старые, и малые»

Отец Владимир: В нашей книжке много такого, о чем прежде не принято было ни говорить, ни писать. Сама идея родилась несколько лет назад. Мы в нашем храме встречаемся с ветеранами из числа прихожан. Обычно 27 января — в день освобождения Ленинграда от 900-дневной вражеской осады и 9 мая — в День Победы. Ветераны приходят с детьми, внуками, рассказывают о прошедшем за чашкой чая. Рассказы трогательные, в чем-то поучительные. И я как-то предложил ветеранам: изложите рассказы на бумаге. Дал помощницу из числа наших прихожан, матушку Светлану Ференцовну Щукину, она жена священника и учитель русского языка и литературы в одной из школ города. В блокаду Светлана с отцом жила недалеко он нашего собора — одного из немногих, не закрытого властью к тому времени. Светлана говорит, что вера очень поддерживала их семью, помогла перенести все тяготы.

Обложка книги

У вашего сборника есть подзаголовок: «дети — детям». Имеется в виду дань памяти родившимся перед войной или своего рода перекличка поколений?

О. Владимир: Когда Светлана Щукина собрала воспоминания, прочитала их, то поняла, что просто печатать их, значит, в какой-то степени повторяться. Книг, посвященных войне, блокаде, немало. Хотелось же издать полезный прежде всего с духовной точки зрения сборник. Светлана дала прочитать рассказы ветеранов школьникам, попросив их высказать свое впечатление. Волновалась, конечно, что-то из этого получится? В последние годы много дискуссий о современной молодежи, родства не помнящей. Это серьезная проблема! Но оказалось, что у ребят очень здоровая реакция на события Великой Отечественной. Многие знают о ней от родных. И мы решили соединить под одной обложкой воспоминания детей блокады и их ровесников из ХХI века. Когда сборник вышел, мы собрали всех наших авторов вместе. Встреча была очень трогательной. Плакали и старые, и малые.

То есть не ушла тема, как говорят о том в последние годы, имея в виду, что для нынешнего подрастающего поколения Великая Отечественная война 1941-1945 годов «дела давно минувших лет»?

О. Владимир: Говорят так из-за того, что некоторые историки взяли за моду смотреть на те события «с обратной стороны». Переворачивают, искажая факты. Кто по собственному неразумению, а кто и целенаправленно, чтобы сбить с толку молодежь. И та, случается, не выдерживает того информационного натиска, который идет «с противоположной стороны». Я сам недавно растерялся, посмотрев один новый фильм про войну, в основу сюжета которого заложена идея о том, что наше Отечество защищали якобы одни уголовники, отправленные на фронт из тюрем в начале войны. Нет, защищал свою страну народ! И «пересматривать» сегодня историю страны равносильно, на мой взгляд, предательству.

Воспоминания из сборника «Ключ к победе»

Баня

«Я родилась в Ленинграде в 1935 году. Жили мы в Коломягах, тогда это была окраина города. Весной 1941-го на поле около своего дома посадили, как обычно, картошку. А летом, как началась война, к нам пришли военные и сказали, что по этому полю должен пройти противотанковый ров. Рядом с нашим домом был выкопан окоп. Туда мы первое время бегали при бомбежках. Помню, бабушка разбудила всех нас ночью словами: «Что вы спите? Ведь светопреставление!» С полки на кухне с грохотом упали кастрюли, самовар. Мы выбежали на улицу — было светло как днем. Немец бомбил Ленинград. Горело совхозное поле…

После того как все стихло, к нам прибежала папина сестра, тетя Катя с сыном. Они рассказали, что погиб сторож церкви, он думал, что летят зажигалки, открыл дверь, а это оказались снаряды, взрывной волной ему оторвало голову.

В войну мы ходили в баню на Удельной. Она продолжала работать. Под бомбежку мы ни разу не попали. Другие рассказывали: только намылятся, как объявляют тревогу, надо бежать в бомбоубежище. В городе начали эвакуировать детей. Но с нами жила бабушка, Матрена Ивановна Абрамова, я осталась с ней. Вскоре мы узнали, что баржа, на которой меня должны были вместе с другими детьми отправить в эвакуацию, затонула…

Людмила Викторовна Брандина (урожденная Абрамова)

Когда плакать стыдно

«К началу войны мне не исполнилось еще и 7 лет. В октябре 1941-го после бомбежки и ранения мама водила меня на перевязку в поликлинике на Красной улице. Всю дорогу она наставляла меня, что надо не плакать, когда медсестра будет снимать, а точнее отдирать старую повязку: «Стыдно плакать. Всем трудно, тяжело, больно, не только тебе, сожми кулачки и молчи». Мамины уговоры подействовали, сестрички даже хвалили меня за выдержку. Это свойство стыдиться слез и не показывать своей боли осталось у меня на всю жизнь».

Наталия Кирилловна Жакова (урожденная Ленкова)

Похлебка из крапивы

«…Горожане быстро съели все свои запасы в домах. Варили похлебку из плиток столярного клея… В городе исчезли все коши и собаки… Родные уходили на работу, а я оставалась одна в пустой квартире и лежала на кровати. Уходя, взрослые оставляли мне кружку с водой и маленький кусочек хлеба. Иногда за ним приходили крысы, я называла их «кисками». Голодная, я ползала под столом, сил не было, не могла ходить, и пыталась найти хоть крошечку хлеба. Моя мама в войну работала водителем грузовика; собирала и привозила с полей траву-лебеду, крапиву, и мы варили похлебку. Это были так необходимые всем витамины. С тех пор я берегу каждую крошку, я не знаю, что такое выбросить хлеб. В блокадном Ленинграде издавались разные полезные книги, одну я берегу до сих пор. У нее коричневый шрифт на желтой бумаге и рисунки — как растить овощи в голодное время. Из картошки вырезали глазки, проращивали их, и затем уже из них растили картофель.

Валентина Кузьминична Грабовская (урожденная Константинова)

Сын полка

«Осень сорок первого года запомнилась мне проводами на фронт двух старших братьев и отправкой сестры рыть окопы. Как-то быстро подступил голод. Школы закрывались одна за другой, потому что учеников становилось всё меньше. А ходили в школу в основном из-за того, что там давали тарелку супа. Помню переклички перед занятиями, на каждой из которых звучало — умер, умер, умер… Одной из моих блокадных школ была 21-я — она располагалась на территории Ленинградского университета. Там перед историческим зданием Двенадцати коллегий мы соревновались, кто соберет больше кленовых листьев. Они шли на табак для фронтовиков. Началась блокадная зима. Моему старшему брату Николаю, который воевал на Ленинградском фронте, удалось вырваться в город на два дня. Он застал нас в состоянии крайнего истощения, а у сестры было еще и двустороннее воспаление легких. Чтобы спасти от смерти, брат решил увезти меня на фронт. Так я стал воспитанником минометной батареи 330-го стрелкового полка 86-й стрелковой дивизии. Батарея вела тяжелые бои на Синявинских болотах. Ко мне на батарее относились очень хорошо, подкармливали как могли, даже сшили военную форму, а один из офицеров подарил маленький, но настоящий пистолет с мешочком патронов.

Во время войны я вернулся к родным только после полного снятия блокады».

Виктор Андреевич Лушин

Дядя Миша

«Уже весной 1942 года Ленинградский совет постановил возобновить работу Дворца пионеров. Это решение вселило силы в людей, переживших блокадную зиму. Во Дворец вернулся его директор Натан Михайлович Штейнварг. Благодаря его энергичным действиям дело двигалось с необыкновенной для того времени быстротой. Из дворца вывозили госпитальное оборудование. Педагоги предприняли попытки разыскать своих учеников. Пренебрегая опасностью, ходили из дома в дом. В опустевших полуразрушенных домах было обнаружено немало ребят, истощенных, осиротевших. 17 мая 1942 года без афиш и торжественных речей Дворец пионеров открылся. Как непохоже было его второе рождение на пышные празднества 1937 года! Правда, и теперь играл духовой оркестр. Но дети были слишком слабы, чтобы бегать и танцевать. Только их сияющие глаза выдавали радость. У педагогов возникла мысль об организации специального детского дома для одаренных детей-сирот, постоянных посетителей Дворца пионеров. Ленинградский Совет поддержал инициативу и предоставил в распоряжение детский дом на Стремянной улице. Скоро мы приобрели множество друзей. После публикации о нас в газете «На страже Родины» в адрес детского дома посыпались письма, в том числе с фронта. Санинструктор П. Фаритова писала: «Я знаю, кто разлучил вас с родными, из-за кого вы страдаете. Я клянусь вам, что буду оказывать первую медицинскую помощь как можно лучше, выручать и спасать наших доблестных бойцов, не щадя своей жизни». А в одном из писем оказались деньги — 600 рублей, которые посылал на нужды ребят бывший ленинградский рабочий, сражавшийся на подступах к родному городу. Письмо было подписано: «Ваш отец и защитник дядя Миша».

Мария Львовна Гольденштейн

«Припасы»

«Работала я в войну в семье одна. Получала по 250 граммов хлеба. Мама и старшая сестра со своей маленькой дочерью лишь по 125 граммов. Я худела, мама худела, племянница худела, а сестра пухла. Я в 17 лет весила немногим более 30 кг. Утром встанем, я каждому отрежу по полосочке хлеба, припасу по маленькому кусочку на обед, остальное — в комод. Вечером кастрюлю воды на буржуйке согреем, я в нее — три крупинки пшена, три тоненькие палочки вермишели, три макаронинки. Такой суп и ели, считай, одну воду. Бывало, приду с работы — все домашние плачут, ругают меня. Мол, хлеб и крупа лежат, а ты не даешь. Но я-то понимала: сегодня можно все съесть, а завтра? Зато у меня все выжили.

Анна Николаевна Малина (урожденная Егорова)

Из папиного нагана — по гитлеровцу

«В конце 1943 года к нам приехал с фронта отец. Я не узнал его. Помню, что отец был в военной форме и имел наган. Из этого нагана мы с братьями стреляли в овраге по фанерке, на которой был нарисован гитлеровец. Мы жили у бабушки в деревне, неподалеку от Рыбинска. Как-то ночью мы проснулись оттого, что немцы бомбили авиазавод в Рыбинске. А однажды наши подбили немецкий самолет. Мы, группа мальчишек четырех-семи лет, закричали «Ура!», схватили палки и побежали брать в плен гада-гитлеровца. Но нам не повезло: по дороге нас обогнал грузовик с вооруженными солдатами.

Вячеслав Васильевич Фокин

К слову

Помянник

Несколько лет назад о. Владимир вместе со священниками своего храма создал электронный помянник, в котором хранится информация о павших за Родину.

«Горчичное зернышко»

В Князь-Владимирском соборе есть свой детский хор «Горчичное зернышко».

Название взято из Евангелия: Господь сказал, что добро на земле подобно горчичному зернышку, оно очень маленькое, но если посадить его в землю, из него вырастает потом большое дерево. В хоре 40 мальчиков и девочек от 8 до 16 лет. Исполняют они как церковные песнопения, так и военные песни, выступают перед ветеранами.

Откровенно

Школьники ХХI века — о воспоминаниях блокадников

«Думаю, что большая часть из нас, сегодняшних, не справилась бы с такими тяжелыми испытаниями, которые перенесли в блокаду ленинградцы. И это вызывает у меня большой стыд за мое поколение. Признаться честно, многие из нас не ценят того, что эти люди сделали для нас, что пережили, чтобы победить. Нам бы стоило равняться на них. Думаю, что их воспоминания оставят очень важный след в памяти нашего поколения».

Ирина Воробьева, 8-й класс

«Я был в музее «Разорванное кольцо блокады» и видел там много экспонатов, связанных с войной. Смотрел также фильм о блокаде — это были документальные съемки. Мне было очень грустно за тех людей!!!»

Иван Рыбчинский, 5-й класс

«Моей бабушке тяжело вспоминать о войне. Во время блокады в 1941 году моей бабушке Наталье Павловне было 4 года. Для маленьких детей война — это шок: бомбежки, обстрелы, потом зима, холод. Моя прабабушка Надежда Александровна, сама истощенная голодом, сдавала кровь для раненых. Этим она спасала жизнь своим детям, так как отдавала им полученную за сдачу крови еду.

Имеем ли мы отношение к войне? Да, потому что наши предки воевали. Мы должны помнить о блокаде и делать все, чтобы война не повторилась».

Андрей Корнилов, 5-й класс

«В моей семье тоже есть родные, которые пережили те страшные годы. Это мой дедушка Виктор Михайлович Бородич, который был ребенком, когда его отец Михаил Михайлович Бородич работал машинистом поезда, вывозившего под обстрелами людей из блокадного Ленинграда. Однажды снаряд попал прямо в кабину машиниста. Так погиб мой прадедушка.

Каждая семья во время войны потеряла кого-то из близких. Наши деды и прадеды — Победители! А значит и в нас течет кровь победителей!»

Дарья Кузнецова, 8-й класс

«Имеем ли мы отношение к Великой Отечественной войне? Конечно, имеем, ведь ради нас воевали наши дедушки и бабушки. Если бы не они, кто знает, что бы сейчас было».

Полина Рубцова, 8-й класс

Владимир Иванович Ходанович

Блокадные будни одного района Ленинграда

Необходимые пояснения и дополнения

Окрестности нынешнего парка «Екатерингофский», как выяснилось по прочтении мной изданной за последние десятилетия литературы о блокаде Ленинграда, упоминаются нечасто. Разве что площадь Стачек и Нарвские триумфальные ворота, и то больше – в аннотациях фотографий военной поры, а уж улицы Калинина, Бумажная, Лифляндская, Промышленная, упраздненная полвека назад Молвинская, Нарвский проспект, набережная Екатерингофки и омываемые ею острова – по сути, обойдены.

Умысла здесь не было. Так сложилось.

Ведь где жили авторы блокадных дневников и воспоминаний, цитировавшихся или использовавшихся в подавляющем большинстве изданий о блокаде? В центре города, на Петроградской стороне, в восточной части Васильевского острова, на Охте… Или где работали в годы войны? На «Кировском заводе», предприятиях Выборгской стороны, в центральных районах города, опять же.

Надеюсь, эта книга восполнит еще не сказанное. И о «забытом» районе, и главное – о людях, в нем живших и живущих.

Будет ли известно нам всё о блокаде? По нынешним временам, очень нескоро. Оптимизма нет.

Незадолго до своей смерти писатель Виктор Астафьев сказал, когда же возможно российские люди узнают всю правду о Великой Отечественной войне. Сказал очень точно. Но непечатно.

Я же вынужден, увы, присоединиться к своим коллегам-историкам, к их уже поднадоевшим массовому читателю абсолютно справедливым сетованиям, что не все архивные дела до сих пор доступны. Не для ознакомления (это, по осуществлении положенной процедуры, возможно), а для последующей открытой печати.

К сказанному доктором исторических наук, профессором Г.Л. Соболевым, что «многие важные документы Государственного Комитета Обороны, Совнаркома СССР, ЦК КПСС, НКВД, имеющие непосредственное отношение к обороне Ленинграда, все еще остаются на секретном хранении», добавлю (также многим известное), что и на таком же хранении остаются, например, в ЦГАИПД СПб переписка ленинградских райкомов с органами НКВД 1941–1944 гг., протоколы заседаний бюро райкомов ВКП(б).

Среди предположений о причинах наличия «секретной информации» в заседаниях бюро райкомов спустя три четверти века после войны на первый план выступает такое. Скажем, в годы блокады на вверенных райкомам партии территориях были найдены залежи урановой руды, началась их разработка, которая продолжается и по сей день.

Или всё происходит, как в известном фильме Э. Кустурицы «Подполье»?..

В ряде описей ЦГАИПД СПб напротив дел протоколов собраний ленинградских первичных организаций ВКП(б) и ВЛКСМ предприятий и учреждений стоит отметка «уничтожено» (по актам 1966, 1977 гг.).

В последние двадцать лет предприняты попытки издания обобщающих трудов по истории Ленинграда периода блокады.

Сам факт попыток можно только приветствовать.

Однако ж…

Более 670 страниц насчитывает издание «Блокада Ленинграда», названное автором и редактором «энциклопедией». Перечислен не один десяток источников, которые использовались при написании труда. Но на самом деле, по содержанию, это – биографический справочник. Тоже немаловажно, но еще бы указать: какие критерии использовались при отборе материала. В издании мы найдем и Таню (а не Татьяну, с отчеством, как положено для биографических справок), и профессора вуза, и фрезеровщика Кировского завода, и поэта Джамбула. Все бы ничего, но есть справки о лицах, в которых даже не указано, жил ли человек в блокадном Ленинграде вообще, чем он занимался именно в годы блокады, а не в послевоенные годы. А так: «В годы войны – многостаночник», «участник обороны Ленинграда и важных уральских строек». И не нашлось, например, в «энциклопедии» места Геннадию Степановичу Суворову, с декабря 1941 г. и всю блокаду – директору комбината «Советская Звезда» (на Лифляндской улице), за организацию сохранности своего предприятия в годы войны награжденному медалью «За трудовую доблесть».

Несколько уточнений, пояснений и необходимых дополнений к главам книги.

Мной использованы как опубликованные воспоминания, так и неопубликованные – из числа моих записей и хранящихся в Обществе жителей блокадного Ленинграда Адмиралтейского района муниципального округа «Екатерингофский» подлинников.

Особо о дневниковых записях И.В. Назимова изданных в сборнике «Будни подвига» не отдельным текстом, а выдержками, по выбранной составителем тематике. Примерно до середины июня 1942 г. И.В. Назимов жил у площади Стачек, в доме № 54, кв. 65 по проспекту Газа. В его записях – сведения о тех окрестностях парка имени 1 Мая, которые стали предметом моего рассмотрения.

В своих предыдущих книгах я частично использовал записанные мной в 2011 г. воспоминания Надежды Павловны Лавровой. В 2015 г. по моей просьбе она в письменной форме их дополнила и значительно расширила. В книге воспоминания Н.П. Лавровой публикуются отдельно.

Воспоминания Зинаиды Павловны Кузнецовой частично опубликованы в сборнике в 2011 г., в полном виде – три года спустя. В феврале 2015 г. я встретился с Зинаидой Павловной, неоднократно созванивался, и она в устной форме внесла уточнения и дополнения к своим воспоминаниям.

Среди опубликованных сборников выделяются два, составленных из воспоминаний членов Общества жителей блокадного Ленинграда муниципального округа «Екатерингофский». Я использовал воспоминания тех авторов, жизнь которых в предвоенные годы и в годы Великой Отечественной войны в той или иной степени была связана с окрестностями парка имени 1 Мая.

Я встретился с двумя авторами вышеназванных сборников.

Юрий Ефимович Давыдов, помимо участия в сборниках, выпустил свои воспоминания отдельной брошюрой. Он в устной форме в 2015 г. дополнил изданное и предоставил мне материалы из своего личного архива.

Татьяна Ивановна Давыдова также дополнила свои воспоминания. Полный текст мной был отредактирован, и после согласия автора в книге помещен отдельно.

Дополнения в воспоминания приводятся с указанием автора в скобках или оговариваются в сносках.

В книге впервые публикуются отрывки из воспоминаний участника Великой Отечественной войны Раисы Сергеевны Фадеевой (Филипенковой), записанные мной при личной встрече в апреле 2015 г.

Впервые публикуются также воспоминания Галины Петровны Гольцовой (Чепиковой), жизнь которой в предвоенные и годы блокады оказалась связанной с окрестностями парка имени 1 Мая. Воспоминания записал ее сын, Н.Н. Гольцов.

Воспоминания двоих жителей блокадного Ленинграда были опубликованы посмертно – Т.Ф. Журавлевой (1915–2007) и В.В. Егорова (1934–2006). С момента выхода сборников до дня, когда я пишу эти строки, несколько авторов воспоминаний уже ушли из жизни – Е.И. Баршенина, В.Д. Купцова, Е.Е. Моржова, М.И. Пантелеева, А.И. Плященко. Некоторые переехали в другие районы или города. Дневниковые записи и воспоминания цитируются в предлагаемой книге разным объемом. И может показаться, что в отдельных случаях можно было бы сократить цитату, пересказать «своими словами». Помимо известных и лежащих на поверхности аргументов против «пересказа», приведу и такой: при всем старании ныне живущих авторов или их умении литературной обработки текстов есть отрывки, которые – не пересказать. Скажем, короткая, всего в три предложения, дневниковая запись главного инженера ленинградской 5-й ГЭС на Охте за 30 августа 1942 г.: «По Неве мимо станции плывут трупы красноармейцев. Весь день плывут трупы. Выше по реке у Ивановского идут бои».

27 января в Петербурге будут отмечать 75-летие со Дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. О тех днях написано много книг. Но шок, сострадание, боль у современников вызывает то, что сказано от первого лица. Невымышленные истории свидетелей страшных дней блокады.

«Блокадная книга»

Алесь Адамович и Даниил Гранин в начале семидесятых провели несколько сотен интервью с жителями блокадного Ленинграда. Эти истории вошли в «Блокадную книгу». Пронзительные, жесткие, без прикрас. Книга неожиданно для авторов оказалась не про героический подвиг ленинградцев, а про девятьсот дней адских мучений. Натуралистичность историй порой Гранину и Адамовичу казалась невыносимой.

Воспоминания Никитиной Елены Михайловны:

«- Я шла с работы, и вот (угол проспектов Газа и Огородникова) женщина одна идет и говорит мне: «Девушка! Ради бога, помогите мне!» Я мимо шла, говорю: «Чем я могу вам помочь?» – «Ну, доведите меня до этого забора». Я довела ее до этого забора. Она постояла, потом опустилась и села. Я говорю: «Чем вам помочь?» Смотрю, она уже и глаза закрыла. Умерла!»

Когда начался голод – в пищу употребляли любые суррогаты. Подсолнечный жмых, столярный клей, шкуры животных. Варили ремни, ели специи, лекарства, птичий корм. Самих птиц, потом кошек и собак. Много воспоминаний про «сладкую землю» с Бадаевских складов. Ее на рынке продавали наравне с другими продуктами.

Воспоминания Валентины Степановны Мороз:

» – Потом еще такая деталь запомнилась: когда разбомбили Бадаевские склады, мы бегали туда или, вернее, добредали. И вот земля. У меня остался вкус земли, то есть до сих пор впечатление, что я ела жирный творог. Это черная земля. То ли в самом деле она была промаслена?

— Сладость чувствовалась?

— Даже не сладость, а что-то такое жирное, может быть, там масло и было. Впечатление, что земля эта была очень вкусной, такой жирной по-настоящему!

— Как готовили эту землю?

— Никак не готовили. Просто по маленькому кусочку заглатывали и кипятком запивали».

В декабре 41-го в городе почти не осталось еды, а норму выдачи хлеба сократили до 125 граммов. Начался массовый голод и «тихие смерти».

Воспоминания Людмилы Алексеевны Мандрыкиной:

» – Массовый голод – это тихие смерти: сидел и незаметно уснул, шел – остановился, присел… Многие наблюдали, запомнили жуткую «тихость» голодных смертей.

— Мы старались не говорить о еде. И вдруг ты смотришь на человека и видишь, что у него стекленеют глаза. Я теперь знаю, что это такое…

— Прямо во время разговора?

— Вот прямо во время разговора. Он стоит… садится, говорит: «Ой! Мне что-то не очень!..» – «Ну, посиди! Всем не очень хорошо»…»

Смерть в городе стала обыденным явлением. Люди привыкали к трупам. Их не успевали убирать с улиц. Чувства притупились. Вопрос, который мучил родственников обессиленных людей: «Если он умрет, как я его буду хоронить?».

В книге Гранина и Адамовича воспоминания ленинградцев перетекают в авторский текст. По напряженности и эмоциональности они близки.

Фото: ТАСС

Блокада Ленинграда. Народная книга памяти

«Блокада Ленинграда. Народная книга памяти» тоже собрана из реальных воспоминаний журналистами Телерадиокомпании «МИР», но уже в начале 21 века. За прошедшие полвека переживания не потускнели. Книга состоит только из прямой речи тех, кто выжил.

Аксенова Тамара Романовна:

«Чувства стали тупыми. Я иду через мост, впереди медленно, шатаясь идет высокий мужчина. Шаг, другой – и он падает. Я тупо прохожу мимо него, мертвого, – мне все равно. Я вхожу в свой подъезд, но подняться по лестнице не могу. Тогда беру двумя руками одну ногу и ставлю на ступеньку, а затем – вторую ногу на следующую ступеньку… Тетя открывает дверь и тихо спрашивает: «Дошла?» Я отвечаю: «Дошла».

А потом весна. Из подтаявших сугробов торчат ноги мертвецов, город замерз в нечистотах. Мы выходили на очистительные работы. Лом трудно поднимать, трудно скалывать лед. Но мы чистили дворы и улицы, и весной город засиял чистотой».

Алексеева А. В.:

«Наверное, я была первым блокадным ребенком, который попал в эту больницу. Там лежали больные дети еще с мирного времени, у них были проблемы с сердцем, почками. Когда нянечка начала меня раздевать и сняла мою шапку, она ужаснулась – вшей у меня было больше, чем волос. Был не только голод, но и холод, поэтому шапку я не снимала где-то полгода. В те времена вода была в виде льда, поэтому помыть голову я не могла. Меня побрили наголо.

У меня была страшная дистрофия, и врач прописал мне 3 грамма сливочного масла в день и питание как у остальных детей. Но из-за голода мой организм уже ничего не усваивал, и бедным нянечкам приходилось постоянно менять за мной белье. У меня до сих пор очень трепетное отношение к врачам, я считаю эту профессию наиболее нужной и важной в жизни».

Фото: ТАСС

Болдырева Александра Васильевна:

Однажды наша соседка по квартире предложила моей маме мясные котлеты, но мама ее выпроводила и захлопнула дверь. Я была в неописуемом ужасе – как можно было отказаться от котлет при таком голоде. Но мама мне объяснила, что они сделаны из человеческого мяса, потому что больше негде в такое голодное время достать фарш.

Однажды я сама чуть не стала мясом для котлеты. Это было в начале зимы, видно, я еще не сильно отощала. Когда я возвращалась домой из булочной, за мной увязались двое. Из их разговоров я слышала: «Смотри, эта девочка, видно, не с пайка живет». Они стали меня звать с собой, но хорошо, что рядом шли другие люди, да и дом наш был совсем близко».

«Никто не забыт и ничто не забыто»

Поэтесса Ольга Бергольц всю блокаду прожила в Ленинграде. Ее называли «Ленинградской Мадонной». Все 900 дней она была «голосом города». Работала на радио. Почти ежедневно обращалась к жителям осажденного города. В книгу «Никто не забыт, и ничто не забыто» вошли дневники, письма и стихи.

Никто не забыт и ничто не забыто,
На все поколенья и все времена.
Сединами живших и кровью убитых,
Оплачена страшная эта война.
Нет радости большей, чем радость Победы,
Но горечь утрат отзывается в нас.
И пусть не стыдятся почтенные деды,
Безудержных слёз, что струятся из глаз…
И если б их видели те, кто погибли,
Сказали: «Не плачьте, а будьте верны
Мечтам нашим светлым. Тому, что достигли.
И стойкими будьте. Такими, как мы.
Мы этой Победой себя утверждали.
Свободу несли человечеству мы.
А верой в Победу, которую ждали,
Ещё до сих пор поражается мир»…
Пусть люди запомнят, что было не с ними.
Узнают, как вдовы всё верность хранят.
И ждут стука в дверь они, вечером синим,
Забыв, что любимые сном вечным спят…
Никто не забыт и ничто не забыто.
Хоть радость Победы до боли грустна.
А мы поклоняемся праху убитых,
Когда к нам в Россию приходит весна.

Фото: ТАСС

27 января 1944 года блокада Ленинграда была полностью снята. В мае 1965 года Ленинград получил почетное звание «Город-Герой».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *