Человек есть тайна достоевский

Е.М. Понкратова

СМЕХ И КОМИЧЕСКОЕ В ТВОРЧЕСТВЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО:

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ЭСТЕТИКИ ПИСАТЕЛЯ

Статья посвящена актуальной проблеме эстетики комического Ф.М. Достоевского. На основе анализа места комического в творчестве Достоевского и способов его функционирования сделаны выводы о взаимодействии комического с другими категориями эстетики писателя; показана необходимость разграничения смеха и комического, особое внимание уделено своеобразию смеха писателя.

Ключевые слова: Ф.М. Достоевский; эстетика; комическое; смех.

Одним из первых на юмор как на главную особенность таланта молодого Ф.М. Достоевского указал

В.Г. Белинский в своем известном анализе «Бедных людей»: «С первого взгляда видно, что талант г. Достоевского не сатирический, не описательный, но в высокой степени творческий и что преобладающий характер его таланта — юмор <…> Глубоко человеческий и патетический элемент, в слиянии с юмористическим, составляют особенную черту в характере его таланта» . Высказав мысль о преобладании юмора в первом произведении писателя, великий критик подчеркнул глубокое слияние в нем юмористического и «патетического»; при этом, по мысли Белинского, комическое у Достоевского подчеркивает патетическое, но отнюдь не исключает его.

Однако уже о «Двойнике» В.Г. Белинский скажет, что трагическое и патетическое спрятались за юмор, как за маску. «. только нравственно слепые и глухие не могут не видеть и не слышать в «Двойнике” глубоко патетического, глубоко трагического колорита и тона; но, во-первых, этот колорит и тон в «Двойнике” спрятались, так сказать, за юмор, замаскировались им, как в «Записках сумасшедшего” Гоголя.» . По мысли великого критика, трагический тон повествования и конфликт выходят на первый план и лишь прикрываются внешним юмором, что придает сюжету особый драматизм, остроту.

Первым исследованием XX в. о комическом в творчестве Достоевского стала специальная статья И.И. Лапшина «Комическое в произведениях Достоевского» . В статье поставлен вопрос о двойственности мировосприятия писателя, которая обусловила, с точки зрения исследователя, и двойственность комического Достоевского: его смех автор статьи называет «адским хохотом». Д.О. Заславский в своей статье «Заметки о юморе и сатире в произведениях Достоевского» также обратился к теме комического у писателя . Исследователь привлекает достаточно обширный материал, от «Бедных людей» до «Братьев Карамазовых» и «Дневника писателя», и выделяет две основные формы существования комического в творчестве писателя, юмор и сатиру, подчеркивая при этом тот важный факт, что юмор и комическое не всегда у Достоевского совпадают.

В 60-е гг. XX в. к проблеме комического Достоевского обращаются М.М. Бахтин и Н.М. Чирков . Бахтин в своей известной книге «Проблемы поэтики Достоевского» особое место отводит карнавальной традиции и выявляет карнавальную линию во многих произведениях Достоевского, уделяя большое место смеху, который является неотъемлемой частью карнавального мироощущения и миромоделирования. В ис-

следовании Чиркова «О стиле Достоевского» говорится о взаимопроникновении комического и трагического. Исследователь на обширном материале показывает суть и место элементов комического в творчестве писателя.

Вновь к проблеме комического наука о писателе обращается в 1980-е гг. В статье Р.Г. Назирова «Юмор Достоевского» понятие комического осмыслено по-новому: постулируется мысль о доминировании юмора в творчестве Достоевского, который никогда не исчезает со страниц произведений писателя, но лишь модифицируется в различные формы . Т.М. Родина в своей книге «Достоевский: Повествование и драма» обращает внимание на неразрывную связь Достоевского с народным театром, народно-смеховой культурой. Не менее значимыми следует считать работы Н. В. Ка-шиной «Эстетика Ф.М. Достоевского» и «Человек в творчестве Ф. М. Достоевского», в которых содержатся ценные наблюдения над разворачиванием комической проблематики в творчестве писателя, основанные на гегелевской теории комического.

В 2006 г. вышла в свет монография А.Е. Кунильско-го «»Лик земной и вечная истина». О восприятии мира и изображении героя в произведениях Ф.М. Достоевского» . Это исследование является одной из первых монографических работ, специально посвященных проблематике комического в творчестве Достоевского. Кунильский развернуто анализирует осмысление смеха и комического в эстетике XIX в., и введение данного контекста представляется крайне значимым для понимания эстетики комического Достоевского.

Таким образом, проблема комического для современной науки о Достоевском крайне актуальна, поскольку она позволяет ставить и решать ключевые вопросы эстетики, поэтики и, в конечном счете, мировосприятия и миромоделирования писателя . Но именно поэтому на сегодняшнем этапе развития науки о Достоевском требуется сосредоточиться на более точном и более специальном различении отдельных эстетических категорий, отвечающих за выполнение комических функций в творчестве писателя. Этому и посвящено данное исследование, целью которого является выявление и различение таких категорий эстетики и поэтики писателя, как комическое и смех.

Вопрос о соотношении комического и смешного, об их взаимодействии, о первичности и обобщающем характере каждой из этих категорий до сих пор в литературоведении остается открытым. В свою очередь, в достоевистике этот вопрос специально не ставился; также до сих пор не выработано единого подхода к изучению каждой из указанных категорий. Так, напри-

мер, Р.Г. Назиров свои размышления о комическом у Достоевского обозначает общим понятием «Юмор Достоевского» ; А.Е. Кунильский вводит еще более общее именование, говоря о «Смехе в мире Достоевского», и т. д.

Термин «комическое» в широком смысле понимается как нечто, вызывающее смех. Комическое в указанном широком смысле включает в себя юмор, сатиру, иронию как разные грани комического, а также пародию, гротеск, сарказм, фарс, каламбур как приемы создания комического. Комическое отличается от общих представлений о смехе как эстетическое явление, обладающее упорядоченной организацией, предполагающее использование специальных приемов и средств для достижения смехового эффекта.

История развития представлений о комическом знает немало исследований, основанных на различении данных понятий. На разделении комического и смеха настаивал еще Гегель, вслед за ним, в русской эстетической мысли, — Белинский и Чернышевский. Это же различение мы находим в теоретических работах таких современных исследователей, как А. Зись и Ю.Б. Борев .

Достоевский также разделял «смешное» и «комическое», но при этом не говорил о доминировании или обобщающем характере одной из указанных категорий. Для писателя это были сущностно разные понятия, обладающие разным набором функций и свойств. Смех -это понятие физиологическое, психологическое, социальное; это качество, врожденно свойственное человеку. В свою очередь, комическое есть категория эстетическая, продукт развивающейся культуры.

Смех Достоевского — явление сложное, очень трудно определить его границы, потому что смех в творчестве писателя зачастую рождается на скрещении разноплановых, часто противоборствующих явлений; нередко смех героев Достоевского не несет в себе ничего комического, не производит юмористического эффекта. Смех звучит со страниц едва ли ни каждого произведения Достоевского, хотя, безусловно, не в каждом тексте это явлено открыто. По данным «Статистического словаря языка Достоевского», лексемы с семантикой смехового встречаются около двух тысяч раз, из них наиболее распространенным является глагол «смеяться», что подчеркивает важность самого процесса осмеяния для Достоевского, его динамичность . Смех в произведениях Достоевского имеет большую амплитуду выражения: от жестокой насмешки до смеха добра и сочувствия .

Смех в произведениях Достоевского нередко играет важнейшую характерологическую роль. Уже в «Записках из Мертвого дома» Достоевский скажет: «Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что по смеху можно узнать человека, и если вам с первой встречи приятен смех кого-нибудь из совершенно незнакомых людей, то смело говорите, что этот человек хороший» . В произведениях «сибирского периода» «смехо-вая» характеристика героев наиболее эксплицирована. В последующих произведениях писатель не откажется от этого приема раскрытия личности, однако будет использовать его реже. В произведении же «Село Сте-панчиково и его обитатели» он является обязательным для характеристики каждого героя. Здесь представле-

ние почти всех персонажей сопровождается характеристикой их смеха, констатацией умения или неумения смеяться. Так, при знакомстве читателя с генералом Крахоткиным рассказчик отмечает, что тот «смеялся над всем и над всеми» , Егор Ильич представляется как человек со «звонким и с откровенным, раскатистым смехом» , в характеристике личности Мизинчикова особо подчеркнуто отсутствие смеха при людях, в обществе: «.не смеялся, когда все смеялись» , но отмечено, что он мог смеяться в одиночестве, наедине с самим собой. Приведенные примеры — лишь малая часть таких характеристик, практически ни один герой не остается без замечаний о качестве его смеха.

В романе «Подросток» писатель разовьет эту мысль до «тирады о смехе», вновь заключив, что если «хорошо смеется человек — значит хороший человек» . Характерологическая функция смеха подчеркивается и следующим наблюдением из уже упомянутого фрагмента: «Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг узнаете всю его подноготную. <…> Я не про умственное его развитие говорю, а про характер, про целое человека. Итак: если захотите рассмотреть человека и узнать его душу, то вникайте не в то, как он молчит, или как он говорит, или как он плачет, или даже волнуется благороднейшими идеями, а высмотрите лучше его, когда он смеется» . Эту «тираду о смехе» повествователь считает одним из главных своих выводов о жизни, и неслучайно, с его точки зрения, смех как будто обнажает человека, снимает все наносное и фальшивое, оставляя лишь истинное.

В ценностном аспекте смех как реакция на что-либо у Достоевского часто связан с презрением, неодобрением, недоверием.

Опасение быть осмеянным нередко посещает самого писателя. Довольно часто он выражает эту боязнь быть осмеянным в «Дневнике писателя»: «Пусть не очень-то смеются над моим парадоксом.» ; «О, конечно, вы можете смеяться над всеми

предыдущими «мечтаниями» о предназначении русском.» ; «О, не смейтесь.»

; «О, пускай смеются над этими

Это же опасение быть осмеянным передается и некоторым героям Достоевского, но основания для опасений быть осмеянным разнятся.

Смех нивелирует величие идеи, коварство, могущество, зло, поэтому он страшнее для многих, чем ненависть, осуждение или презрение со стороны окружающих. Люди не обнаруживают страха, не подчиняются злу, а лишь смеются, чем обезоруживают злодея. Даже в одиночестве всеобщего презрения есть осознание собственной исключительности; во всеобщем же осмеянии есть нечто унижающее, приравнивающее ко всем остальным. В этом смысле смех обладает у Достоевского уравнительной силой. Так, Тихон в «Бесах» в разговоре с Николем Ставрогиным высказывает опасение, что Ставрогин не сможет вынести не всеобщего

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

осуждения, не всеобщей ненависти, но всеобщего осмеяния. «Смех же будет всеобщим», — предупреждает старец Тихон . Ганя Иволгин открывает князю Мышкину свой основной страх, связанный с женитьбой на Настасье Филипповне: «Я смешным быть не хочу, прежде всего не хочу быть смешным» . Раскольников также боится, что его убийство многим может показаться лишь смешным. Эти страхи проявились в его снах: ему снится смеющаяся над ним старуха-процентщица, и ее смех перерастает во всеобщий смех над ним. Уничтожающий характер смеха подчеркивают и некоторые размышления из «Дневника писателя»: «Раздастся хохот в глаза этому благородному порыву, и люди благородного порыва опять сконфузятся, присмиреют, а очень многие так даже и поверят: «да, дескать, это надо было предвидеть”, о, подумают бедненькие» .

Помимо названных аспектов, смех реализуется в творчестве Достоевского и в своей первичной функции — выражать радость, положительные эмоции. Но, по мысли писателя, веселость — довольно редкое качество и доступно не всем людям. В том же отрывке из «Подростка» отмечено, что «искренний и беззлобный смех — это веселость, а где в людях в наш век веселость, умеют ли люди веселиться? <…> Веселость человека — это самая выдающая человека черта, с ногами и руками. Иной характер долго не раскусите, а рассмеется человек как-нибудь искренно, и весь характер его вдруг окажется как на ладони. Только с самым высшим и с самым счастливым развитием человек умеет веселиться сообщительно, то есть неотразимо и добродушно» . Несмотря на то что говорить о преобладании в характерах героев Достоевского такой искренней веселости нельзя, мы все-таки можем привести достаточное количество таких примеров.

В «Записках из Мертвого дома» в описании каторжного театра рассказчик обращает особое внимание на зрителей: «Но всего занимательнее для меня были зрители; тут уж все были нараспашку. Они отдавались своему удовольствию беззаветно. Крики одобрения раздавались все чаще и чаще. <…> К концу пьесы общее веселое настроение дошло до высшей степени. Я ничего не преувеличиваю. Представьте острог, кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь, однообразную, как водяная капель в хмурый, осенний день, и вдруг всем этим пригнетенным и заключенным позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть тяжелый сон, устроить целый театр, да еще как устроить: на гордость и на удивление всему городу, — знай, дескать, наших, каковы арестанты!» . Данный фрагмент наглядно демонстрирует реализацию тех положений, которые позднее будут высказаны в «тираде о смехе» в романе «Подросток»: настоящей веселости присущи сообщительность, искренность, беззлобие; кроме того, наличие этих черт позволяет даже в самом жестоком, злом человеке обозначить положительные черты и, в конечном счете, наметить путь к нравственному возрождению личности. Достоевский прямо говорит об этом: «Только немного позволили этим бедным людям пожить по-своему, повеселиться по-людски, пожить хоть час не по-острожному — и человек нравственно меняется, хотя

бы то было на несколько только минут.» . Веселость становится одной из главных координат, определяющей нравственное и духовное развитие личности, или намечает способность к этому росту, позволяет даже в преступнике, не чувствующем раскаяния, не испытывающем мук совести, увидеть зарождающееся зерно нравственности и чистоты.

Другие примеры: уже при первой характеристике Егора Ильича Ростанева рассказчик отмечает в нем неподдельную веселость; такую же черту радости жизни, искренней веселости замечает Аркадий в Макаре Долгоруком.

Совершенно иначе представляется Достоевскому комическое и его задачи. Подчеркнем еще раз, что для него это категория эстетическая, возникающая в результате развития культуры и цивилизации. Конечно, при этом между смехом и комизмом нет непроходимых границ, ведь первичная простейшая функция последнего и заключается в том, чтобы вызвать смех, смешить.

Уже Белинский утверждал, что в художественном произведении нельзя допускать смешения комического и смешного, потому что смешное принадлежит только жизни, комическое же равно присутствует и в действительности, и в искусстве.

Достоевскому принадлежит немало высказываний, в которых утверждается наличие и комического, и сме-хового начал в жизни. «Жизнь полна комизма», — писал он в письме к К.П. Победоносцеву (24 августа (5 сентября) 1879), и в то же время «без смешного не бывает в жизни» . Помимо этого, писатель говорил об универсальности комического: «Нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было смотреть с комической точки зрения» . Также Достоевский размышлял о том, каковы возможности искусства для адекватного воспроизведения реального жизненного комизма. Приведем в пример фрагмент из «Дневника писателя» за октябрь 1876 г., в котором осмысляется эта проблема, явно волновавшая писателя: «Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей (большим художником) о комизме жизни, о трудности определить явление, назвать его настоящим словом. <.> А знаете ли вы, — вдруг сказал он мне, — мой любезный собеседник, видимо давно уже и глубоко пораженный своей идеей, — знаете ли, что что бы вы ни написали, что бы ни вывели, что бы ни отметили в художественном произведении — никогда вы не сравнитесь с действительностью. Что бы вы ни изображали — все выйдет слабее, чем в действительности. Вы вот думаете, что достигли в произведении самого комического в известном явлении жизни, поймали самую уродливую его сторону, — ничуть! Действительность тотчас же представит вам в этом же роде такой фазис, какой вы еще не предполагали и превышающий все, что могло создать ваше собственное наблюдение и воображение!.. <.> Но, разумеется, никогда нам не исчерпать всего явления, не добраться до конца и начала его. Нам знакомо одно лишь насущное видимо — текущее, да и то понаглядке, а концы и начала — это все еще пока для человека фантастическое» . Комизм жизни гораздо шире, глубже, чем то, что представлено в художественных текстах, поэтому одна из задач пи-

сателя состоит в том, чтобы подобрать адекватные способы изложения комического и смешного. С другой стороны, если комизм является неотъемлемой частью жизни, то необходимо, передавая какие-либо события реальной жизни, изображать их разносторонне, учитывая и их комическую составляющую, которая примиряет любое явление с жизнью, способствует целостному воссозданию картины мира.

Достоевский после долгих лет ссылки предпринимает попытку возвращения в литературу именно как создатель «комической повести» «Дядюшкин сон» и «комического романа» «Село Степанчиково и его обитатели», да и в «Записках из Мертвого дома» — одном из самых трагических произведений писателя — можно найти следы тонкого комизма. Для самого Достоевского создание комических произведений — это способ врачевания собственной душевной тоски и боли .

Одной из важнейших особенностей комического, по Достоевскому, является его национальное своеобразие, невоспроизводимость в других культурах. Писатель считал, что при переводе русских художественных произведений на другие языки исчезает весь комизм. Так, о тургеневском переводе Гоголя на французский

язык Достоевский пишет следующее: «Весь юмор, все комическое, все отдельные детали и главные моменты развязок, от которых и теперь, вспоминая их иногда нечаянно, наедине (и часто в самые нелитературные моменты жизни), зальешься вдруг самым неудержимым смехом про себя, — все это пропало, как не бывало и вовсе» . Из контекста всего высказывания становится ясно, что Достоевский размышляет здесь не столько о данном переводе Тургенева, сколько об общих особенностях перевода русских комических текстов на другие языки, в которых утрачивается, по его мысли, самобытный русский комизм.

Подводя итог, вновь подчеркнем необходимость разведения для Достоевского комического и смеха. Они решают разные задачи, располагаются в разных областях эстетики и поэтики. Смех является средством коммуникации, характерологии, аксиологии, психологии. Комическое часто организует сюжет, проникает в саму ткань повествования, определяя его многомерность, снимая однозначность выводов. В совокупности все категории комизма Достоевского рождают незавершенный, противоречивый, динамичный, полифо-ничный мир его романов .

ЛИТЕРАТУРА

1. Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. 9.

2. Лапшин И.И. Комическое в произведениях Достоевского // О Достоевском: Сб. статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933. Сб. II. С. 34-35.

4. БахтинМ.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Худ. лит., 1986. 486 с.

5. Чирков Н.М. О стиле Достоевского. Проблематика, идеи, образы. М.: Наука, 1967. С. 30-100.

6. Назиров Р.Г. Юмор Достоевского // Творческие принципы Достоевского. Саратов, 1982. С. 115-127.

7. Кунильский А.Е. «Лик земной и вечная истина» О восприятии мира и изображении героя в произведениях Ф.М. Достоевского.

Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006. 302 с.

8. ЗисьА.Я. Искусство и эстетика. М.: Искусство, 1974. 447 с.

9. БоревЮ.Б. Комическое. М.: Искусство, 1970. 270 с.

10. Статистический словарь языка Достоевского / А.Я. Шайкевич, В.М. Андрющенко, Н.А. Ребецкая; Рос. акад. Наук; Ин-т рус. яз.

им. В.В. Виноградова. М.: Языки славян. культуры, 2003. 832 с.

11. Суворина А.И. Из воспоминаний о Достоевском // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Худ. лит., 1990. Т. 2.

С. 435-432.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

12. Родина Т.М. Достоевский: Повествование и драма. М.: Наука, 1984. 245 с.

13. КашинаН.В. Эстетика Достоевского Ф.М. М.: Высшая школа, 1989. 286 с.

16. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972.

17. Жан Поль. Приготовительная школа эстетики. М.: Искусство, 1981.

ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ

Любовь не лежит на дороге, как камень; ее надо сотворить, как хлеб; ее надо все время творить заново и воссоздавать.

Не бойтесь рисковать и остаться вдруг у разбитого корыта.
Бойтесь просидеть у своего корыта всю жизнь и не сделать ничего, что бы изменить ее к лучшему!!!

Человек часто делает ошибки. Более того, он всю жизнь только и занимается тем, что делает ошибки. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Главное вовремя заметить ошибку и исправить ее.

Можно родиться и жить как в раю, постоянно жалуясь на жизнь, так и не познав ее радости.
А можно ценить и понимать то, что у тебя есть, и быть самым счастливым!

Человек, имеющий цель и план ее осуществления, всегда находит возможности для ее реализации.

Тайна, сообщенная тобой хотя бы только одному человеку, перестает быть тайной.

Жизнь так коротка, проживайте ее не иначе как счастливо. Падать — часть жизни, подниматься на ноги — ее проживание. Быть живым — это подарок, а быть счастливым — это ваш выбор.

Деньги потерял — ничего не потерял, время потерял многое потерял, здоровье потерял — все потерял!!!

Никогда не злись на маму, не говори слова, что могут расстроить ее или разбить ее любящее сердце. У тебя Она только одна, сделай ее счастливой, как она хотела этого для тебя.

Мы должны остановиться и быть достаточно скромными, дабы понять, что есть нечто, называемое тайной.

УДК 17.026

«ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ТАЙНА…»

(НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ ДОСТОЕВСКОГО)

В.В. Варава

Рассмотрены философские искания Ф. М. Достоевского относительно нравственного бытия человека. В основу положена фундаментальная категория антропологии Достоевского — «тайна человека», которая, как правило, остается малозамеченной в многочисленных исследованиях его творчества. Воззрения таких русских философов, как В. В. Розанов, Н. А. Бердяев, Л. Шестов, Вяч. Иванов, подтверждают идею о преимущественно фи-лософско-антропологическом характере творчества писателя.

Ключевые слова: Достоевский, русская философия, нравственная философия, тайна человека, смысл существования, смерть.

Принято считать, что Достоевского всю жизнь «мучил Бог». Религиозная (в большей мере — богословская) мысль, хотя и без особенного энтузиазма, поскольку в ней, как правило, все уже ясно, всегда делает на этом акцент. В. В. Зеньковский, например, в своей «Истории русской философии» пишет: «В основе всей идейной жизни, всех исканий и построений Достоевского были его религиозные искания. Достоевский всю жизнь оставался религиозной натурой, всю жизнь «мучился», по его выражению, мыслью о Боге. Поэтому в лице Достоевского больше, чем в лице кого-либо другого, мы имеем дело с философским творчеством, выраставшим в лоне религиозного сознания» .

Можно сказать, что этот взгляд стал «общим местом» в исследованиях творчества Достоевского в постсоветский период. Нисколько не умаляя значимости религиозных исканий писателя, все же необходимо иметь в виду и философские измерения его творчества, которые при всей близости к религиозной сфере сохраняют свою самостоятельность настолько, насколько вообще философия автономна по отношению к религии и теологии. Философский поиск Достоевского концентрируется вокруг проблемы человека, человека как такового, не только верующего, религиозного, но и того, который уходит от религии, ищет иных путей, кто вообще смотрит в «бездну». Как отмечает современный исследователь русской философии И. И. Евлампиев: «Достоевский не только стремился к целостному мировоззрению, он очень рано выработал такое мировоззрение, в центре которого находится очень необычное понимание человека, необычная философия человека» .

Эти представления обращены вглубь, к мыслям Н. А. Бердяева о Достоевском, который, например, в статье «Откровение о человеке в творчестве Достоевского» раскрыл с максимальной полнотой антропологический дар писателя, делающий его полноценным философом. Бердяев пишет: «У Достоевского было одному ему присущее, небывалое отношение к человеку и его судьбе — вот где нужно искать его пафос, вот с чем связана единственность его творческого типа. … Такой исключительной поглощенности темой о человеке ни у кого никогда не было. И ни у кого не было такой гениальности в раскрытии тайн чело-

веческой природы» . Пожалуй, Бердяев увидел в Достоевском новую, не линеарную, «неевклидову» антропологическую оптику, которую применял и в своих философских изысканиях, результатом чего явилась глубоко своеобразная этическая теория, изложенная в до конца не оцененной книге философа «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики», которая представляет собой оригинальный религиозно-философский синтез с явным углубленным (экзистенциальным) пониманием человека. Ценность этой работы Бердяева в том, что она вбирает в себя весь духовный опыт русской философской культуры (прежде всего откровения Достоевского) и традиции западной философии.

Кстати, западным исследователям, которые сталкиваются с творчеством Достоевского, также бросается в глаза своеобразие его акцентов, поставленных на человеке. Здесь интерес представляет точка зрения писательницы Лу Ан-дреас-Саломе, выступившей в роли историка русской философии в статье «Наше понимание Достоевского и Толстого». Польская исследовательница К. Туронек-Островска, характеризуя воззрения именитой писательницы относительно великих русских мыслителей-литераторов, отмечает, что «По мнению Саломе, анализируя их произведения, следует искать разнообразие в каждом из людей. Углубляясь в работы обоих мыслителей, мы сталкиваемся с широким диапазоном эмоций, которые пересекаются и взаимодействуют друг с другом. …Согласно Саломе, оригинальность творчества Достоевского и Толстого заключается в том, что они занимались проблемами, с которыми человек встречается в реальной жизни» .

Кроме этого, необходимо обратить внимание еще на один важный аспект. Принимая во внимание все огромные различия между «религиозным» и «богословским», все же следует сказать, что в этой области Достоевский предложил больше проблем, чем решений. Вячеслав Иванов назвал Достоевского «змием», «открывшим познание путей отъединенной, самодовлеющей личности и путей личности, полагающей свое и вселенское бытие в Боге». Достоевский, по словам философа, «поставил будущему вопросы, которые до него никто не ставил, и нашептал ответы на еще непонятые вопросы» . Для благочестивого религиозного сознания было бы хорошо, если бы Достоевский вообще не появлялся со своими «проклятыми вопросами», которые, скорее, вносят смуту и сомнения в душу, нежели способствуют укреплению веры.

По всему видно, что мучал Достоевского именно человек. И этот человек в конце концов его замучил. Что же тревожило Достоевского в человеке более всего? Написал ли он об этом где-нибудь прямо и открыто или был вынужден свою муку прятать в бесконечных моральных хитросплетениях своих романов?

Как и всякий глубокий представитель отечественной духовной традиции, Достоевский остро чувствовал наличную бессмысленность жизни, от которой он всегда стремился спастись. Эту бессмысленность переживали многие русские философы, создавшие своеобразное «философское противоядие» в ставшем уже каноническом жанре «смысл жизни». Фундаментальные труды Е.

Н. Трубецкого и С. Л. Франка — первые в этом ряду. Но это все же теоретическая философия, аналитика, рефлексия в рациональных категориях. У Достоевского же иное чувствование, иной язык, иная форма выражения, более открытая для человека, не склонного к философской теории.

Но в основе — глубочайшая уязвленность жизнью «без всякого высшего смысла жизни», «просто животной жизнью, в смысле низшего типа». Отсюда и его искренняя вера в то, что «есть, и даже слишком уж многие и, что всего любопытнее, с виду, может быть, и чрезвычайно грубые и порочные натуры, а между тем природа их, может быть им самим неведомо, давно уже тоскует по высшим целям и значению жизни» . Эта тоска по высшему смыслу отнюдь не присуща человеку как таковому, человеку массовому, который лишь в редкие минуты чрезвычайно глубокого несчастья может задуматься над тем, что мучает таких людей, как Достоевский, постоянно.

У Достоевского особая сила проникновения в глубину человеческих состояний. Это был его особый дар, «жестокий талант», как говорили некоторые. Вот почему страдания (сами по себе бессмысленные) особо вызывали в нем сильнейший протест и негодование. Бессмысленная жизнь, в которой бессмысленные страдания. Можно вспомнить стенания и проклятия героя из рассказа «Кроткая», когда он оказывается на дне экзистенциального отчаяния, столкнувшись с неожиданной, злой и страшной, преждевременной смертью любимого человека. «Что мне теперь ваши законы?», — восклицает он, — к чему мне ваши обычаи, ваши нравы, ваша жизнь, ваше государство, ваше вера?» . И в заключение — невероятной силы гимн отчаяния, тоски и протеста: «Косность! О, природа! Люди на земле одни — вот беда! «Есть ли в поле жив человек?» — кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и — посмотрите на него, разве оно не мертвец? Все мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание — вот земля» .

Эта экклезиастовская интонация есть ропот «подпольного человека», который есть закономерное вопрошание о смысле и бессмысленности просто человека. Достоевский был почти беззащитен перед злом; это очень редкий дар, можно даже сказать редкая казнь — не дать творческому человеку никакой защиты. Но такова, возможна формула гениальности, это цена и плата за те искрометные прозрения-откровения, которые потрясли не одного человека на земле.

Еще на заре своего писательского пути Достоевский в письме брату произнес слова, которые являются его самым сокровенным не только творческим, но и жизненным кредо: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» .

Эти слова, ставшие своего рода «символом веры» для Достоевского, освещали все действительные муки жизни и творчества Достоевского, удельный вес которых превышает все разумные пределы. Но так сложилось, что менее всего видят тайны у Достоевского, сводя его искания к социологии, психо-

логии, философии истории, религиозной философии, этике, богословию. Как это ни парадоксально, но самые знаменитые, исполненные философии тексты Достоевского — «Легенда о Великом Инквизиторе» и «Записки из подполья» — в некотором роде уводят от тайны в совершенно иные, очень важные, но иные сферы.

У Достоевского всегда находят очень много всего. Трагедия, страдание, соблазн, грехопадение, жертва, правда, красота, вера, миссия России — этим полнятся страницы, посвященные мыслителю. Но как бы не замечают тайны, проходя мимо его собственных слов, полагая, что тайна — это не серьезно, романтично, сентиментально или излишне метафизично. И потому просматривают главного его персонажа — тайну человека, которую нужно разгадывать всю жизнь. Что, собственно говоря, он и делал, оставив нам нетленный завет разгадывать тайну самого Достоевского, как он сам заповедовал делать с Пушкиным: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» .

Владимир Соловьев, чье влияние на русскую мысль всегда было крайне весомым, назвал Достоевского «пророком Божиим». Тем самым, он задал своего рода религиозно-общественную матрицу интерпретации личности писателя, которая, так или иначе, была воспроизведена в дальнейшем в русской философии. Нельзя сказать, что она неверна, что Соловьев ошибся в понимании Достоевского. Соловьев все точно определил у Достоевского, нисколько не погрешив против истины. Но при всем том хочется сказать, что Достоевский не весь в этом, что здесь, хоть и явлена истина о Достоевском, но эта не полная истина и есть нечто, ускользнувшее от «всеединого ока» Соловьева.

«Три речи в память Достоевского» — это своего рода христианский канон понимания Достоевского, созданного Владимиром Соловьевым. Уже в предисловии он воспроизводит слова, сказанные на могиле Достоевского 1 февраля 1881 года. Они задают общую тональность в истолковании главного. Вот эти знаменитые слова: «А любил он прежде всего живую человеческую душу во всем и везде, и верил он, что мы все род Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним падением. Приняв в свою душу всю жизненную злобу, всю тяготу и черноту жизни и преодолев все это бесконечной силой любви, Достоевский во всех своих творениях возвещал эту победу. Изведав божественную силу в душе, пробивающуюся через всякую человеческую немощь, Достоевский пришел к познанию Бога и Богочеловека. Действительность Бога и Христа открылась ему во внутренней силе любви и всепрощения, и эту же всепрощающую благодатную силу проповедовал он как основание и для внешнего осуществления на земле того царства правды, которого он жаждал и к которому стремился всю свою жизнь» .

Все как будто правильно в этих словах: и вера Достоевского в бесконечную силу души и силу любви, и познание Бога и Богочеловека, и действительность Христа, и торжество над насилием и падением, и всепрощение, и пропо-

ведь царства правды на земле. Все это есть у Достоевского, все это многообразно представлено в его произведениях, письмах, дневниках, черновиках, набросках, планах. Но при этом что-то важное все-таки ощутимо остается за бортом. Каким-то слишком идеальным христианином предстает Достоевский у Соловьева.

При всем своем религиозно-философском даре не заметил Соловьев у Достоевского того, что тот сам считал главным делом всей жизни — разгадывание тайны человека. Если даже стилистически сопоставить слова Достоевского: «Человек есть тайна» с тем, что пишет о нем Соловьев, то разница будет существенной. От слов Достоевского про тайну веет тайной, они обладают какой-то убийственной «магической» силой создавать абсолютно таинственное при всяком приближении к человеку. А у Соловьева, скорее, дана разгадка этой тайны; саму тайну он не удерживает, стремясь как можно тщательнее ее растолковать, нарушив тем самым завет самого Достоевского о бесконечном приближении к тайне.

А тайна человека — это его бездна, бездонность, неиссякаемость, непостижимость, невозможность, в конечном счете, определить человека. В том числе и на христианских началах. Ибо любое определение — это ограничение. Вот поэтому у Достоевского бесконечные смертоносные погружения в эту бездну. И если мы попытаемся искренне следовать этим тропам и также погружаться в бездны, в которые нас влечет Достоевский, то в итоге мы не выведем из того никакую четкую и определенную формулу человека, которая могла бы быть представлена в виде некого антропологического конструкта. Скорее, оша-рашивание, может и опустошение, и разочарование, и часто отчаяние. Но всегда непонимание, непонимание того, что есть человек. Возможно это и есть главный результат Достоевского — спасти нас от понимания, от горделивой претензии нашего «эвклидова» разума на познание тайны человека.

Так что, если и проповедовал Достоевский смирение — то это смирение и благоговение перед тайного человека в ее абсолютной сути. Все остальное -«розовое христианство», как несколько однобоко, но довольно справедливо высказался Константин Леонтьев.

Тайна может очаровывать, пленять, околдовывать своей несказанностью и невыразимостью. А может и мучить, принося невыносимые нравственные терзания. В. В. Розанов в «Легенде о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского», сопоставляя его с Тургеневым, отмечает, что характеры, выведенные последним, ответили на интересы своей минуты, были понятны в свое время, и теперь в них уже нечего разгадывать. «Совершенно обратное», -продолжает философ, — мы находим у Достоевского: тревога и сомнения, разлитые в его произведениях, есть наша тревога и сомнения, и таковыми останутся они для всякого времени» .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Розанов открывает вечное измерение у Достоевского, в котором не может быть никакой ясности и непротиворечивости, никаких конечных выводов. Он пишет: «Отсюда — болезненный тон всех его произведений, отсутствие в них внешней гармонии частей, и мир неутолимого страдания, который он от-

крывает, переплетенный с мыслью о его непонятных причинах, о его непостижимых целях». Достоевский — философ страдания, но в качестве философа, а не социолога или теолога, он и выходит на понимание его «непонятных причинах» и «непостижимых целях» .

По сути дела, Розанов говорит о нравственной тайне, которая заставляет человека всегда тревожиться, сомневаться и мучиться, оставаясь навсегда не раскрытой. Не все, конечно, мучаются этим, но речь ведь идет о тех, кто стремится к истинной жизни, а не к миру иллюзий и ложных утешений, которыми усыпляет человека культура. Последней истины ищет Достоевский, понимая, что именно последнее, которое могло бы реально утешить, недостижимо.

И поэтому герои Достоевского — это не совсем художественные образы, существующие по законам литературного жанра. Мы четко видим и как будто понимаем Настасью Филипповну, Алешу Карамазова, Смердякова, Ставрогина, князя Мышкина, Кириллова, Раскольникова,… нам как будто понятен ход их мыли и логика действий. Но до определенного предела. Всегда наступает момент какой-то непостижимой инверсии, когда вся уже устоявшаяся конструкция вдруг рушится и мы стоим лицом к лицу перед чем-то непостижимым в человеке, стоим перед его бездной, в которой «Бог с дьяволом борются». Г. Фло-ровский в статье «Блаженство страждущей любви» писал, что Достоевский был прежде всего и более всего «гениальным мыслителем-философом и богословом. . он видит «как дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». И в эту таинственную, страшную тему неотступно всматривается, и как бы про себя шепчет в трепете и дрожи о том, что ему открывается» .

В итоге мы понимаем, что ничего не понимаем. И убегаем в уютный кокон литературоведческих построений, где все расставлено по полочкам, все на своих местах, где исследователь лучше автора знает и понимает то, о чем он хотел нам сообщить.

У Достоевского не просто добро и зло, но тайна добра и зла, не Бог и человек, но тайна Бога и человека, не жизнь и смерть, но тайна жизни и смерти. Вот это и есть подлинная этико-метафизическая оптика Достоевского, в которой заключен не просто какой-либо «антропологический феномен» как данность и даже не его смысл, но загадка этого феномена. Здесь метафизика (тайна) сливается с человеком (этика), образуя высший контур познания, которое в результате оказывается высшим незнанием. Он всегда, как точно говорит Шестов, «накануне великой истины». И здесь, в этом «накануне», пожалуй, и есть ключ к творчеству Достоевского, к сущности его «философского дела». Шестов поясняет это в статье «Пророческий дар», в которой показывает, что религиозное проповедничество не главное у Достоевского. Он пишет: «Я глубоко убежден, что, если бы даже до последних дней своих он оставался в подполье, все равно «разрешения» волновавших его вопросов он не добился бы. Как бы много душевной энергии ни вложил в свое дело человек, он все же останется «накануне» истины и не найдет нужной ему разгадки. Таков человеческий закон» . И Достоевский, как никто иной, показал, что никакая разгадка человека невозможна. И это есть самая великая «разгадка», доступная человеку.

По сути дела, Достоевский является открывателем экзистенции на русской почве, на почве нравственной философии так же, как Кьеркегор является открытием экзистенции на западной почве нецерковного христианства. Контексты у них разные, разные и культуры, но итог один — открытие новой глубины человека, той глубины, которая была недоступна для традиций рациональной метафизики, в том числе и для традиций христианского платонизма. Это есть подлинный экзистенциализм — обнаружение в человеке наряду с духом, душой и телом, а также с волей и разумом еще одного измерения — экзистенции, которое всегда было в тени, но в котором открылась наиболее важная истина человека — истина его подлинного бытия, бытия в мире как конечного и страдающего присутствия.

Тайна человеческой экзистенции — вот, что по-настоящему мучало и волновало Достоевского, вот, что было «предметом» его пристального внимания и всей философско-литературной работы. Исследователи, как правило, проходят мимо наиболее существенного в творчестве писателя. Можно вполне согласиться с мнением И. И. Гарина: «Удивительно, что в наших книгах и статьях о Достоевском — я имею в виду даже лучшие из них: Бахтина, Сараски-ной, Карякина — практически не употребляется слово «экзистенциальный», а ссылки на Киркегора отсутствуют или мимолетны. Но можно ли понять Достоевского без Киркегора? Можно ли говорить о человеческом духе без экзистенции?» .

Итак, Достоевский всегда «накануне великой истины». Тогда в свете этих слов становится более понятным один из главных тезисов нравственной философии Достоевского: «Человек в поступке не весь». Но и мотивы его неведомы до конца, добавим мы. Сладострастие — да, похоть — да, сребролюбие -да, жажда власти — да, необъяснимая жестокость — да, мерзейшее раболепство -да, все это как бы на поверхности, все это в перечне «грехов», и, однако, последний мотив, например, что именно движет человеком в его самых низменных и отвратных действиях, или совершенно непонятных, глупых и абсурдных, так вот эта последняя глубина человека, глубина его духовного мотива совершенно недоступна никакому внешнему анализу. Это как раз то, что так поразило и вдохновило Ницше в Достоевском, заставив его сделать высочайшее признание в адрес последнего.

Но именно это незнание всех глубинных мотивов, которое являет Достоевский, тех мотивов, которые живут на таком инфернальном дне, что абсолютно недоступны ни для какой этики — ни светской, ни религиозной, так вот это незнание мотивов освобождает человека, ибо продвигает к самому сокровенному и заветному у Достоевского, к тайне человека. Это незнание, проникновение в которое и составляет весь тот таинственный и мрачный лабиринт произведений Достоевского, обладает ни с чем не сравнимой притягательной силой, которой, увы, не обладают прозрачные и понятные тексты Толстого, например. Да и тексты множества других авторов, которые с позиции своего авторского божества вещают человеку об истинах его бытия.

Никакой «смысл жизни», который мог бы примирить человека с действительностью, все ему разъяснить и раскрыть, не является подлинным смыслом.

Подлинный тот, который способен хранить тайну. В. Розанов показывает ту внутреннюю духовную работу человека, путь от смысла к истине, который он совершает под влиянием Достоевского: «Прилепленные к жизни, даже «не понимая ее смысла», мы непреодолимо начинаем думать, что есть в ней нечто неизмеримо более глубокое, нежели тот жалкий смысл, который мы хотели бы в ней видеть, и, найдя только его, готовы были бы примириться с нею, «принять ее». Ощущение мистического, в чем коренится наше бытие, хотя мы его не видим, наполняет нашу душу, смиряет наш ум, но и возвращает нам силу жизни» .

Вот это «ощущение мистического» и есть чувствование тайны, ее незримого присутствия, на фоне которой все человеческие (так или иначе, рациональные) построения терпят крах. И уже не от смысла к истине движется душа человека, но от смысла к тайне, а через нее и к надежде. Потому что не может быть высказана надежда, не может быть определена так, как могут быть определены истина и смысл. Она, как юная девушка, которую только коснулась первая любовь, возносится в невыносимо-сладостных муках к своему бесконечному счастью.

Тайна не может присутствовать в тексте объективировано, в виде чего-то таинственного. Прямое описание тайны, предъявление тайны как «таинственного происшествия» — это уже профанация тайны, низведение ее до роли сюжето-образующего элемента наряду с другими элементами. «Таинственный фон» произведений Достоевского — вот, что, пожалуй, наиболее точно соответствует его метафизическому стилю. И в человеке это достигает своего предела. Странный человек, странные обстоятельства, странная жизнь, странное поведение — вот то, что всегда окружает и сопровождает героев Достоевского. Например, Ефимова из «Неточки Незвановой». Пытаясь ответить на вопрос о причинах своих действий, он говорит: «.знать, бес попутал меня! И сам не знаю, кто меня на все это наталкивает! Сам дьявол привязался ко мне! . Я у вас дом зажгу, коли останусь; на меня находит, и такая тоска подчас, что лучше бы мне на свет не родиться!».

Не правильно было бы думать, что этот человек хочет снять с себя ответственность, переложив ее на мифического дьявола и абсурдного беса. На него находит тоска. Вот причина и мотив! Но разве тоска может быть причиной? Именно здесь и проявляется духовная тайна человека, потому что это беспричинная тоска. Тоска самого существования, которая вдруг обрушивается на героя, заставляя его совершать нечто немыслимое или, по крайней мере, находить в себе импульсы к этому («дом зажгу»).

И сама атмосфера, в которой живут и действуют герои Достоевского, таинственна до жути. «Помню, что были сумерки», — говорит Неточка, пытаясь передать ужас предельного несчастья, в котором проходит ее детство. И в этих трех словах каким-то почти мистическим образом сочетается тайна и трагедия. Трагическая тайна нависает над всем пространством повествования, образуя ни с чем не передаваемый колорит: «Я поняла, и уж не помню, как, что в нашем углу — какое-то вечное, нестерпимое горе». Так будет позже писать Платонов, пыта-

ясь следовать тропами Достоевского в том, что касается бытийного удела человека.

Когда дальше в «Неточке Незвановой» автор пишет: «В комнате была мертвая тишина. Оплывшая сальная свечка грустно освещала наше жилище»», то возникает ощущение того, что трагическая тайна бытия захватила в свою власть неодушевленные предметы, поселив в них ту муку, которой мучается человек. И все слово застыло, завороженное тайной горя, через которую проступает тайна человеческого бытия. Именно в таких неприметных эпизодах и проявляет себя нездешнее, в стихию которого так обреченно вброшен человек.

И все это бесконечно разлито во всех произведениях Достоевского, они просто перенасыщены какой-то невероятно чарующей магмой непостижимого, которое неотступно преследует всякого, кто вступает в этот страшный, но неизбежный для каждого мир Достоевского.

Кто ж такой человек, что бытие доверило ему свой тайну? И не просто доверило, радостно вручив бесценный дар, но через муки и страдания, через переживания бессмысленности жизни, раскрывающейся в такой бессмысленной, но такой нестерпимо мучительной тайне. Такое существование на грани истерики, на грани отчаяния невозможно и невыносимо. Достоевский не щадит ни героев, ни читателя, подвергая их адской пытке самыми различными испытаниями.

В лице Достоевского все те ясные и простые истины (в том числе и религиозные), которыми жив был человек прежде, потерпели поражение. «Мальчик у Христа на елке» не мог появиться у автора, которого нарисовал в своих религиозных грезах Владимир Соловьев. Чего меньше всего можно найти в его произведениях, так это ясных и конкретных ответов, и тем более решений, которыми всегда хотят жить люди. Погружение в «глубины сатанинские» и в «высоты ангельские», увы, не дает никаких подобных решений. Завороженность, потрясение, недоумение — вот, что охватывает читателя, когда он погружается в бесконечно таинственные и одновременно невыносимые миры Достоевского, в миры каторги и подполья, где впервые, по слову Льва Шестова, «производились те новые и страшные опыты, которые сроднили Достоевского со всем тем, что есть на земле мятущегося и неспокойного» .

О Достоевского как о неприступную скалу разбиваются все человеческие представления и притязания, все человеческие истины, в которых и заключена вся боль и мука человека, все неразгаданные загадки бытия, вся бессмысленность и абсурдность человеческих страданий и жизни, вообще все человеческое, в котором его последняя тайна. Но это мука не ради муки; она подлинна, ее нужно пережить, перетерпеть, переждать, ее нужно выстрадать. Ибо в конце концов это мука рождает надежду. Это свет, который неизбежно появляется в человеке -в самой густой и непроходимой тьме во вселенной.

Список литературы

1. Зеньковский В.В. История русской философии. М.: Академический Проект; Раритет, 2001. 880 с.

2. Евлампиев И.И. Русская философия в европейском контексте. СПб.: Изд-во РХГА, 2017. 467 с.

6. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 9: в 2 кн. Кн. 1. Дневник писателя; М.: Астрель, АСТ, 2007. 844 с.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

7. Достоевский Ф.М. О русской литературе. М.: Современник, 1987. 399 с.

8. Соловьев В.С. Три речи в память Достоевского // В.С. Соловьев Сочинения: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1988. С. 289-324.

12. Гарин И.И. Многоликий Достоевский. М.: ТЕРРА, 1997. 396 с.

«MAN IS MYSTERY…» (MORAL PHILOSOPHY OF DOSTOYEVSKY)

V.V. Varava

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *