Для чего бог стал человеком?

2/15 мая Церковь чтит святителя Афанасия Великого, архиепископа Александрийского, – величайшего отца и учителя, непримиримого борца с арианской ересью, исповедника истинного Православия, мудрого пастыря и аскета высокой святой жизни. В день памяти святителя предлагаем приобщиться к его мудрости, публикуем подборку его изречений о христианском учении и жизни с Богом.

Святитель Афанасий Александрийский

Бог стал Человеком, чтобы человек стал богом.

Сын Божий неотделим от Отца, как сияние от света.

Слово воплотилось, чтобы людей, обратившихся в тление, снова возвратить в нетление и оживотворить их от смерти, присвоением Себе тела и благодатию Воскресения уничтожая в них смерть, как солому огнем.

Заслуги Спасителя, совершенные через вочеловечение Его, столь велики и многочисленны, что пожелать изобразить их – значило бы уподобиться человеку, который устремил взор на морскую пучину и хочет перечесть ее волны. Как невозможно объять глазами всех волн, потому что чувству покусившегося на это представляются непрестанно новые и новые волны, так и намеревающемуся объять умом все заслуги, совершенные Христом в теле, невозможно даже вместить их в помысле, потому что вновь представляющиеся мыслям его – гораздо многочисленнее тех, которые, как думает он, объял уже мыслию.

Господь, прияв смерть как человек, обратил в ничто велеречие мудрых об идолах! Чья смерть изгоняла когда-либо демонов? И чьей смерти боялись когда-либо демоны, как смерти Христовой? Где только произносится имя Спасителево – изгоняется там всякий демон.

Спаситель вочеловечением явил сугубое человеколюбие, и тем, что уничтожил в нас смерть и обновил нас, и тем, что, будучи непознан и невидим, явил Себя в делах и показал, что Он – Отчее Слово, Вождь и Царь вселенной.

Христос, после того как доказал Божество Свое делами, приносит наконец и Жертву за всех, вместо всех предавая на смерть храм Свой, чтобы всех соделать свободными от ответственности за древнее преступление, о Себе же, в нетленном теле Своем явив начаток общего Воскресения, доказать, что Он выше и смерти.

Когда солнце отвратило зрак свой, земля потряслась, горы распались, все пришли в ужас; тогда показывало это, что Распятый на кресте Христос есть Бог, а вся тварь – рабы Его, страхом своим свидетельствующие о присутствии Владыки.

Спаситель как на смерть принес за всех тело, так телом же опять проложил всем путь и к восхождению на небо.

Господь и родился, и явился Человеком, умер и воскрес, делами Своими унижая и помрачая дела когда-либо живших людей, чтобы от всего того, чем бы ни были предубеждены люди, отвлечь их и научить ведению истинного Отца Его.

Погиб бы род человеческий, если бы Владыка и Спаситель всех, Сын Божий, не пришел положить конец смерти.

Человек, как сотворенный из ничего, по природе смертен; но, по причине подобия Сущему, если бы сохранил оное устремление к Нему ума своего, мог замедлить в себе естественное тление и пребыл бы нетленным.

Почему Господь претерпел не какую-либо другую смерть, а крестную?.. Если смерть Господа есть искупление всех, если ею разрушается средостение преграды и совершается призвание языков (Еф. 2: 14), то каким бы образом Он призвал нас к Отцу, если бы не распялся на Кресте? Ибо только на Кресте можно умереть с распростертыми руками.

Тварь порядком и стройностью, как бы письменами, дает уразуметь и возвещает своего Владыку и Творца… Из дел нередко познается и такой Художник, Которого мы не видали.

Хотя и невидим Он очам, но порядок и согласие вещей противоположных дают уразуметь их Правителя, Распорядителя и Царя.

Слово, распростершись всюду… горе – в творении, долу – в вочеловечении, в глубину – во аде, в широту же – в мире, все наполнило ведением о Боге.

Человек согрешил и пал, а с падением его все пришло в смятение.

Ни один демон не терпит и имени Христова, но едва слышит его, как предается бегству.

Злой демон и обманщик диавол, не имея смелости действовать открыто, зная человеческую любовь к истине, ложно принимает на себя вид истины и извергает яд свой на тех, которые идут во след его… Так этот льстец обманывает людей пустою наружностью, похищая каждого и вовлекая в свою пучину греха.

Естество человеческое само по себе недостаточно к тому, чтобы изгонять бесов, а может это делать только силою Духа.

Измысливший ереси диавол, по причине смрада собственной его злобы, употребляет изречения Писания, чтобы, под покровом их всеяв яд свой, обольстить простодушных.

Зло не от Бога и не в Боге, его не было в начале и нет у него какой-либо сущности; но люди, с утратой представления о добре, сами себе, по своему произволу, стали примышлять и воображать не сущее.

В начале не было зла, потому что и теперь нет его во святых, и для них вовсе не существует оно.

Облекшийся верою крестною пренебрегает и тем, что естественно, и не боится смерти за Христа.

Бог не только сотворил нас из ничего, но, по благодати Слова, даровал нам и жизнь по Богу.

Душа имеет понятие и о созерцании Бога, и сама для себя делается путем, не со вне заимствуя, но в себе самой почерпая ведение и разумение о Боге Слове.

Ничем не отличались бы люди от бессловесных, если бы ничего не познавали, кроме земного.

Взирая на величие неба и рассматривая стройность творения, можно было людям познавать и Вождя твари – Отчее Слово, Которое Своим о всем промышлением всем дает познавать и Отца.

Взирая на Самого Сына, видим Отца; потому что уразуметь и постигнуть Сына значит приобрести ведение об Отце, так как Сын есть собственное рождение Отчей Сущности.

Мы не только созданы по Его подобию, но от Него же можем восприять образ небесного жительства; дабы, как Он начал, мы (терпеливо) довели до конца, дабы, когда страдаем, мы не угрожали, когда нас злословят, мы не злословили взаимно, но благословляли бы проклинающих и предавали бы себя Богу, судящему праведно (1 Пет. 2: 23). Ибо те именно, которые восприимут таковой помысл и за образец для себя будут почитать Евангелие, они-то и будут сообщниками Христа и подражателями жития апостола.

Для исследования и верного понимания Священного Писания нужна добрая жизнь, чистая душа и христианское достоинство, чтобы провести разум через понимание, насколько человеческая природа это позволяет, истины о Божием Слове. Невозможно понимать учение святых, если человек не имеет чистый разум, но пробует подражать их жизни. Всякий, кто хочет смотреть на солнечный свет, естественно, протрет свои глаза, очистив их сначала, чтобы чуть приблизиться к чистоте, на которую он смотрит.

Воля же Христова состоит в том, чтобы прилепляющийся к Нему совершенно ни к чему не имел пристрастия, что принадлежит веку сему, и нисколько не пекся бы о земном, а только бы нес крест Распятого за него.

Встаешь ли или сидишь, занимаешься ли чем или принимаешь пищу, отходишь ли ко сну или пробуждаешься, непрестанно воспевай песнь Богу.

Когда душа слагает с себя всю излившуюся на нее скверну греха и соблюдает в себе один чистый образ, тогда (чему и быть следует) с просветлением его, как в зеркале, созерцает в нем Отчий образ – Слово – и в Слове уразумевает Отца.

Если помрачен ум, то внешними даже чувствами можно видеть непререкаемую силу Христову и Божество. Слепой, если и не видит солнца, то, ощутив произведенную им теплоту, знает, что есть… солнце.

Душа сотворена была созерцать Бога и озаряться Им.

Мирские образы оскверняют душу и тело целомудренной, и она уже не бывает свята по телу и по духу. А та, которая печется о деле Божием, имеет женихом своим Христа и творит волю Жениха своего.

Сохраняй любовь, которая выше всего. Сколько бы ни трудился человек, но если он не имеет любви к ближнему, то напрасно будет трудиться. Итак, оказывай любовь к ближнему не на словах только, но и на делах.

Не удерживай в сердце своем зла, причиненного тебе другими, иначе молитва твоя не будет чиста пред Богом.

Да не исходит из уст твоих проклятие, ниже обида, ниже злословие, ибо уста твои освящены хвалебными Богу песнями и славословиями.

Смиренный не помнит зла, причиненного ему другими, и не осуждает согрешающего. Таким образом, он тремя способами получает отпущение грехов себе: как не судящий – не судится, как смиренномудрый – оправдывается, как прощающий – получает прощение.

Пламенною любовью возлюбим пост, ибо пост есть великая твердыня, равно как и молитва и милостыня, поелику они избавляют человека от смерти. Как Адам за едение и преслушание изгнан из рая, так тот, кто желает паки войти в рай, входит в оный постом и послушанием.

Все время жизни своей проводи в постах, молитвах и милостынях. Да будет всегдашним занятием твоим упражнение в Священном Писании. Имей Псалтирь и учи псалмы.

Дарования Божии таковы: совершенная добродетель и истинно благоговейное чувство по отношению к Нему; их мы должны приносить в жертву Господу, ибо что Он даровал для нашего освящения, тем и мы должны прославлять Его, пребывая в благочестии.

Очистим тело и помыслы наши, будем охранять от всякого лукавства, не предаваясь неумеренности и похотям, но все совокупно пребывая с Господом нашим и Его Божественными учениями, дабы, соделавшись во всем чистыми, мы могли быть и причастниками Слова.

Как высоко девство! Всякий, желая подвизаться в других добродетелях, водится в том законом; но девство, превосходя закон и направляя жизнь к важнейшей цели, есть указание будущего века, образ ангельской чистоты.

По моему мнению, в книге псалмов измерена и описана словом вся жизнь человеческая и душевные расположения и движения помыслов, и сверх изображенного в ней ничего более не отыщется в человеке. Потребно ли покаяние и исповедание, постигли ли кого скорбь и искушение, гоним ли кто или избавился от злоумышлений, стал ли опечален и смущен и терпит что-либо подобное сказанному выше, или видит себя преуспевающим, а врага приведенным в бездействие, или намерен восхвалить, возблагодарить и благословить Господа – для всего этого имеет наставление в Божественных псалмах.

Служители истины проповедуют Царство Небесное, а те, кои стремятся к противному, ничего высшего не имеют в виду, как только угождать чреву и полагать в своем ничтожном существовании свою конечную цель.

При благодатном даровании от Бога и наша воля, возлюбленные, должна употреблять усилие и не ослабевать, дабы при тщетности наших усилий врученный нам дар благодати не погиб совсем и враг, найдя нас праздными и незанятыми, не вселился в нас, как это случилось с тем, о котором упоминается в Евангелии.

Что иное представляет пасхальное празднество, как не духовное служение? а в чем же состоит сие служение? только в постоянной молитве и славословии, (возсылаемом) без принуждения.

Не определенным временем ограничен благодатный дар праздника, и преславное сияние его никогда не умаляется, но во всякое время он близок и просвещает души тех, которые с любовию ожидают его.

ВЕСТН. МОСК. УН-ТА. СЕР. 7. ФИЛОСОФИЯ. 2013. № 2

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ

В.В. Золотухин*

ЧЕЛОВЕК И БОГ: КЛЮЧЕВАЯ ПРОБЛЕМА СПОРА

О БОЖЕСТВЕННЫХ ВЕЩАХ

В данной статье автор рассматривает проблему соотношения человека и Бога в философии Ф. Якоби, Ф. Шеллинга и Г. Гегеля. Полагается, что эта проблема лежит в теоретическом основании спора о «божественных вещах». Теист и сентименталист Ф. Якоби отстаивает субъект-субъектное, диалогическое отношение между Богом и человеком. Пантеист Ф. Шеллинг и его тогдашний последователь Г. Гегель понимают божественную реальность как всеединство, и потому утверждают необходимость снятия субъект-объектных оппозиций в слиянии личности с Абсолютным. Расхождение в этом вопросе является мировоззренческим. Оно приводит Якоби и Шеллинга к совершенно различным антропологическим и теологическим взглядам, что делает их разногласия непримиримыми.

Ключевые слова: человек, Бог, субъект, объект, отношение.

V.V. Zolotukhin. A Human being and God: key problem of controversy on divine things

Keywords: human being, God, subject, object, relation.

Конец XVIII — начало XIX в., по точному замечанию теолога и историка философии Кр.Тило, представляют собой «времена наивысшего религиозно-философского волнения из тех, что Германия когда-либо переживала» . После того как Кант показал несостоятельность аргументов традиционной естественной теологии, перед умами эпохи закономерно встали вопросы

* Золотухин Всеволод Валерьевич — кандидат философских наук, ассистент кафедры философии Ростовского государственного строительного университета, тел.: +7 (988) 944-30-07; е-таИ: vakis2011@gmail.com

о том, как можно вообще говорить о Боге и каково содержательное наполнение понятия «Бог». Кантовский критицизм инициировал серьезное переосмысление философско-теологической проблематики. Оно выразилось в столкновении теистических, деистических и пантеистических установок, которое происходило в форме дискуссий между философами.

Одну из таких бурных дискуссий в истории философии принято называть спором о божественных вещах (göttliche Dinge) или спором о теизме (Theismusstreit). Она состоялась в 1811—1812 гг. между Ф.Г. Якоби и Ф.В.Й. Шеллингом1. В ней обсуждались важнейшие философско-теологические вопросы: о соотношении природы и Бога, веры и разума, а также о возможности спекулятивного постижения божественной реальности. Якоби, будучи сентименталистом, отстаивал теистическое мировоззрение. Он полагает сущностью человеческого разума непосредственное религиозное чувство и отказывает мышлению в возможности достичь какого-либо спекулятивного знания о Боге. Бог для Якоби трансцендентный, всесовершенный, наделенный свободной волей Творец. Важнейшей целью Якоби является борьба со спинозизмом, «натурализмом», т.е. с пантеистическим отождествлением deus sive natura. Для него сверхъестественное и естественное полярно противоположны и несоединимы.

В своей работе «О божественных вещах и их откровении» Якоби атакует Шеллинга, обвиняя его в спинозизме. Якоби не вникает в построения шеллинговской философии, утверждающей развитие божественной реальности, и антиномическое единство Бога с природой.

Шеллинговский взгляд на божественную реальность конспективно, но полно представлен в его работе «Изложение моей системы натурфилософии» (1801)2. Бог в ней выводится как абсолютный разум . В этом разуме, однако, отсутствует субъект-объектное разделение. Он абсолютно единичен, равен сам себе и заключает в себе все. Разум есть абсолютное тождество субъекта и объекта, субъекта и предиката и единственное бытие, кроме которого ничего нет. Философскую теологию Шеллинга можно называть пантеистической (сам мыс-

1 Немецкий исследователь В. Яшке предлагает более широкую трактовку термина «спор о божественных вещах». В этом случае под спором понимается очень широкий круг полемических текстов, посвященных философско-теологической проблематике, в период с 80-х гг. XVTII в. по 40-е гг. XIX в. Подробнее см.: .

2 Несмотря на то что к концу 1800-х гг. Шеллинг несколько пересматривает свое представление о Боге, в споре с Якоби он продолжает апеллировать к данной работе .

литель предпочитает названия «натурфилософия» и «учение о всеединстве»).

Итак, спор Якоби и Шеллинга является очным противостоянием между двумя системами философской теологии — теизмом и пантеизмом. В этом отношении он следует за предыдущими проблематическими дискуссиями немецкого идеализма, которые были посвящены теологическим вопросам, — прежде всего за спором о пантеизме, где ключевую роль играла критика спинозизма со стороны Якоби.

Литература, посвященная спору о божественных вещах, обширна3. Современные исследователи рассматривают его преимущественно в историческом контексте, привлекая свидетельства эпохи . Однако в данной статье мы хотели бы обратить внимание на важнейшую проблему, лежащую в теоретическом основании спора о божественных вещах.

Речь идет о проблеме статуса и границ человеческого Я, а также его соотношения с Богом. Насколько нам известно, она практически не затрагивается в литературе при непосредственном историко-философском анализе спора о божественных вещах. Возможно, это связано с тем, что в полемике 1811—1812 гг. Якоби и Шеллинг эту проблему развернуто не обсуждают. Она затрагивалась ими в начале 1800-х гг. Тогдашняя разрозненная взаимная критика не оформилась в последовательный спор. Но она, на наш взгляд, послужила важнейшей мировоззренческой основой спора двух философов о «божественных вещах» (т.е. о содержательном наполнении философской теологии). Расхождения в понимании того, как человек связан с Богом, привели мыслителей к совершенно разным антропологическим, гносеологическим и теологическим выводам, что сделало непримиримыми противоречия между двумя философскими системами.

Как Якоби, так и Шеллинг претендует на построение целостной философской картины мира. В контексте спора о божественных вещах вопрос о человеческом Я неминуемо становится онтологическим вопросом. Несмотря на то что спор развернулся в «мыслительном пространстве» кантовской философии , в нем не находится места ни критицизму вообще, ни, в частности, «воздержанию от суждения» по вопросам о свойствах божественной реальности. Якоби проповедует теистического бога, а Шеллинг уже в начале 1800-х гг. окон-

чательно отказывается от кантовского критического метода, возвращая себе право говорить о первых причинах и выстраивать философскую теологию в ее онтологическом аспекте.

Таким образом, нас интересует именно онтологический аспект проблемы соотношения Я и Бога. В интересующий нас период (начало XIX в.) он представлен в текстах Якоби, Шеллинга и молодого Гегеля. Мы оставляем за скобками гносеологический аспект проблемы, выраженный в фундаментальных трудах Канта и Фихте, чья метафизика в основном оказывается «заточенной» на гносеологию в ее связи с этикой4.

Рассматриваемая нами проблема касается самой сути философии как Якоби, так и для Шеллинга. Оба мыслителя считают выстраивание философской теологии основной целью и задачей философии (хотя они и резко расходятся в вопросе о средствах).

Для Якоби тема Бога очень важна. В предисловии к части 1 тома 4 Сочинений Якоби говорит о своей потребности в том, чтобы обнаружить живого Бога как первооснову всего знания (Wissenschaft). Цель его философии — стремление к Истине, удовлетворяющей не только голову, но и сердце | / ‘. II. Jacobi, 1819, bd. 4, S. XVI—XVII]. Якоби тоже называет свою философию религией.

В ряде своих работ Якоби свидетельствует о своем глубоко личном, эмоциональном отношении к философии и ее основной задаче . Он последовательно подвергал критике как Б. Спинозу, так и своих современников за стремление «рационализировать» представление о Боге. Бог для Якоби — трансцендентное и личное существо, соотносящееся с человеческим Я как субъект, диалогическое «Ты» , Их отношения выстраиваются как субъект-субъектные.

Для Шеллинга Бог также составляет принцип и основу всей его философии, которая живет и творит в Нем . Возражая фидеизму Якоби, Шеллинг прямо говорит: философия действительно остается таковой, лишь пока она стремится утверждать нечто о существовании или о несуществовании Бога с помощью спекулятивных аргументов («научно») . А философией можно признать лишь учение, являющееся в своей основе также и религией .

4 В нескольких своих работах 1804—1806 гг. (прежде всего в «Наставлении к блаженной жизни») Фихте, однако, выстраивает онтологию, близкую к концепции Ф. Шеллинга (несмотря на то, что последний довольно резко критиковал их в специально посвященной этому своей работе 1806 г.). В отношении рассматриваемой нами проблемы эти взгляды Фихте примыкают к шеллинговской философии тождества, именно поэтому мы здесь не уделяем им специального внимания.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Обратимся подробно к позиции Якоби. Этот мыслитель всю свою жизнь вел борьбу со спинозизмом. Спинозизм для Якоби — самая методически совершенная и самая последовательная формулировка пантеизма, единственно возможный пантеизм . В его основе лежит понятие «природа», и Якоби называет его «натурализмом». Натурализм, согласно Якоби, утверждает следующее: природа самостоятельна и самодостаточна, она есть единое и всё, кроме нее же ничего нет | / ‘. II. Jacobi, 1811, S. 124]. Шеллинговская абсолютная продуктивность тогда оказывается первосилой и живым Богом , а Бог теизма обращается лишь в нелепого идола. Учение об абсолютном тождестве, таким образом, понимается Якоби как атеизм.

Такое убеждение обосновано следующими философско-теоло-гическими убеждениями Якоби.

1. Человек и Бог, тварь и Творец разнесены как нечто противоположное. Вообще для Якоби «разум основывается только на… противоположности и неуничтожимом дуализме сверхъестественного и естественного, свободы и необходимости, провйдения (Vorsehung) и слепой судьбы или неопределенности» . Без них деятельность разума невозможна. Для нас важно то, что именно ясно выраженное противоположение сверхъестественного и естественного оказывается у Якоби сущностью разума5 . Существо, которому это противоположение не дано, тем самым разума лишается. Таковы, например, животные | / ‘. II. Jacobi, 1811, S. 162].

2. По мнению Якоби, здоровый и доверяющий себе разум необходимо постулирует идею Бога-Творца, действующей причины . Существование Бога открывается разуму вернее, чем его собственное.

3. Так, божественный и человеческий субъекты неразрывно связаны друг с другом, что открывается в самопознании. «Без божественного Ты нет человеческого Я, и наоборот» | / ‘. II. Jacobi, 1819, bd. 4, S. XLII], В другом месте Якоби утверждает: «…человек теряет сам себя, как только сопротивляется тому, чтобы найти себя в Боге как своем Творце, непостижимым разуму способом; и как только он хочет обосновать себя только собой» . Альтернативой теизму представляется самообожествление

5 Отметим, что под «разумом» у Якоби понимается чувство; непосредственное, инстинктивное восприятие сверхъестественного, предчувствие Бога и истинной реальности

6 В последнем случае употребляется термин «рассудок» (\ferstand), но смысл остается тем же. Якоби в некоторый момент поменял для себя местами термины «рассудок» и «разум» (Vernunft). В данном случае Якоби ведет речь о том, что на латыни называется intellectus, т.е. о высшей познавательной способности человека.

Выходит, что для Якоби субъект-субъектное отношение человеческого «Я» и божественного «Ты» являются неотъемлемой сущностью человека. Это положение он стремится обосновать через гносеологию, в которой заметно серьезное влияние Канта: рассудок, логическое мышление принципиально неполны, они не дают адекватного постижения действительности. Рассудок полностью опирается на ненадежные чувственные данные, которые говорят лишь о самих себе, но никак не о самом объекте восприятия. Он есть всего лишь сплетение, стечение и упорядочение ощущений. При этом рассудок вступает с чувственностью в конфликт. Будучи простым и неизменным, он противится многоразличной изменчивой чувственности, которая давит на него, .

По мнению Якоби, рассудок, потревоженный чувственностью, хочет вернуться к самому себе — в ненарушимый покой, «чистое бессознательное сознание», утонуть в самом широком понятии истинного, очевидного Ничто . Итак, изначальное состояние рассудка, логического мышления заключается в отсутствии всякой коммуникации с миром. Чтобы избежать ее и сковать поток чувственности, рассудок создает понятия.

Разум же по определению диалогичен. «Божественные вещи» невозможно постичь спекулятивными средствами, с помощью рассудка. Соприкосновение с ними возможно лишь в живом диалоге, который естественно предполагает наличие двух субъектов, взаимодействующих друг с другом.

Шеллинг же стоит на совершенно иной позиции. Божественную реальность — абсолютное тождество — он понимает как снятие субъект-объектных оппозиций. Философско-теологические убеждения Шеллинга в аспекте отношения человека и Бога могут быть сведены к следующим пунктам.

2. Шеллинг понимает божественную реальность как развивающуюся и развертывающуюся. Это развертывание проявляется в ее самоосознавании: «…весь процесс творения мира, постоянно являющийся жизненным процессом в природе и истории, собственно, есть не что иное, как процесс совершенного осознавания и персонализации Бога» . Эта основная цель достигается в человеке — из бессознательных глубин материи пробуждается сознание, и божественное творение останавливается, Бог почивает .

Соответственно статус человека у Шеллинга оказывается совершенно иным, чем у Якоби. Если всё есть в Боге, и всё есть Бог, то субъект-субъектная оппозиция в таком виде, как у Якоби, существовать попросту не может.

Дальнейшие пункты шеллинговской философской теологии, касающиеся проблемы «Я», раскрываются в его полемике с догматизмом7 (и с Якоби в частности), которую он завязал в 1802 г. в своем произведении «Об отношении натурфилософии к философии вообще». Как считает Шеллинг, основным заблуждением и в то же время центральной точкой всей современной ему культуры оказывается безусловное требование полагать Абсолютное вне себя, которое подводит к «наивысшей безрелигиозности» . Оно является причиной всего догматизма. Полагая Абсолютное вне «Я», мы тем самым полагаем и «Я» вне Абсолютного . Основная предпосылка догматизма — нахождение реального объекта «в-себе» вне «Я». Шеллинг обращается к критике Канта, поступающего таким же образом. Натурфилософия Шеллинга же утверждает тождество природы и «Я», не признает границ между ними, и потому является абсолютным идеализмом.

Точно так же, как и Якоби, Шеллинг не принимает ни логического заключения о Боге исходя из мира, ни кантовского Бога как вспомогательного приспособления для этики . Нравственная чистота души, по Шеллингу, равна «растворению особенного во всеобщем» . Захваченность особенным и эмпирическим основана на том, что человек не обладает изначальным знанием (Urwissen), не достиг этического совершенства, и чистое, абсолютно всеобщее остается для него вовне . Это изначальное, врожденное знание состоит во внесении образа (Einbildung) всеобщего в особенное нашей природы. Шеллинг утверждает, что любое опосредование между душой и всеобщим, бесконечным сохраняет границу между ними, конечность и телесность. Таким образом, «истинный триумф и последнее освобождение души находятся лишь в абсолютном идеализме, в абсолютной смерти реального как такового» .

Более конкретную и резкую критику философских взглядов Якоби осуществляет Гегель, тогда еще ученик и приверженец Шеллинга. В издаваемом ими «Критическом журнале философии»

7 Мы ограничиваемся здесь освещением вопроса об онтологическом соотношении человеческого «Я» с Богом. В анализируемом нами философском дискуссионном поле этот вопрос рассматривается в контексте проблем веры и знания, познаваемости абсолютной реальности.

в 1802 г выходит его работа «Верование и знание…» . Работа в целом посвящена критике воззрений Канта, Фихте и Якоби с позиций шеллинговской философии абсолютного тождества.

Общий упрек Гегеля этим трем мыслителям заключается в том, что в их «философиях остается абсолютное бытие конечного и эмпирической реальности; и абсолютная противопоставленность бесконечного и конечного, а идеальное постигнуто только как понятие…» . Поскольку эти оппозиции сохраняются, философы, борясь с эмпирическим, все равно остаются в нем, не могут выйти за его пределы . Противопоставление конечного и бесконечного сохраняет конечность. Бесконечное не может быть истинным, пока оно не поглотило конечное . Целью философии у них оказывается определение Вселенной для конечного разума, конечное берется ими как идеальная форма, а простой рассудок принимается за абсолютное мышление . Кант ограничивает человеческое познание сферой опыта, а Фихте и Якоби в своей философии не выходят за пределы субъекта и субъективного видения. Они стремятся познать человека с человеческой позиции. Временное и эмпирическое составляют основу их философской установки, потери которой они опасаются и не желают. Однако «в идее конечное и бесконечное суть одно, и поэтому конечность как таковая исчезает, поскольку она должна быть истиной и реальностью в себе и для себя» . Яйность (Egoität) и вещь (т.е. субъект и объект) являются отрицанием друг друга и абсолютизируют конечность.

Полемику с Якоби Гегель ведет в основном по проблеме веры и знания. Тем не менее здесь затрагивается и вопрос о соотношении «Я» с абсолютной реальностью. Гегель заявляет: Якоби попросту боится устранить субъективность и конечность8 . Якоби — философ чувства и веры, ставит веру намного выше знания. Гегель же утверждает важный концептуальный момент: только простая вера способна выйти за пределы конечности, чувственности и субъективности. Вера же, допущенная в философское познание, теряет этим самым свою искренность и не дает выхода за пределы субъективности. Это устанавливается путем сложного спекулятивного рассуждения, которое мы здесь не приводим .

Таким образом, проблема субъекта и объекта связывается с проблемой веры и знания. Отказ от спекулятивного, рационального постижения сверхчувственного (в частности, этики), обращение вместо этого к образам влекут за собой замыкание субъекта в своей

8 Аргументация этого положения коренится в их споре о познавательных способностях, который мы здесь не затрагиваем.

субъективности, . Субъект не имеет выхода за свои пределы, он вечно связан со своим действием, и остается наедине, так сказать, со своим скарбом. Как итог — «…мука вечного созерцания себя самих даже не в действии, а в еще большей скуке и бессилии пустого бытия» . Разврат с самим собой и ад вечного нахождения внутри самого себя — вот что остается тому, кто замыкается в философской вере, связанной с рефлексией.

Отсюда, утверждает Гегель, в философствовании Якоби заключена глубинная протестантская тоска по недостижимому вечному объекту. Красота и наслаждение этой тоски при этом заключаются именно в том, что ее объект — вечное, (т.е. Бог) . Такая вера связана с чувствами и инстинктивной составляющей человека, а тоску не может удовлетворить никакая конечная реальность .

Следует сказать, что Гегель критикует Якоби достаточно жестко, временами называя его рассуждения «цепочкой бессмыслицы и галиматьи», а его самого — философским дилетантом. Впоследствии Гегель смягчил свою позицию, но это произошло пятнадцатью годами позже, когда Якоби уже не был готов к диалогу, и дискуссия между философами заглохла .

Якоби прямо не отвечает на критику Шеллинга и Гегеля, но стремится отразить ее в письмах своему стороннику Ф. Кёппену. Кёппен написал полемическое сочинение против Шеллинга, письма же эти были опубликованы в качестве приложения к труду Кёппена. В них содержится разносторонняя критика концепции Шеллинга, в частности представления об абсолютном тождестве.

На тему соотношения Я и Бога Якоби высказывается здесь следующим образом. В шеллинговской абсолютной целостности, где все противоположности, «плюс» и «минус», снимают друг друга, все становится «лишь призраком, белой бумагой, очевидным абсолютным равенством» . Почему, спрашивает здесь же Якоби, со снятием объекта надо обязательно снимать субъект? Как вообще их можно удалить, и что придет тогда на их место? Абсолютное тождество здесь оказывается «деятельностью минус деятельность, конструированием из… истинного Ничто как действий, так и объекта действия (des Behandelten)? В полемическом приеме Якоби снова утверждает, что становым хребтом философии являются «дуализм и абсолютная противоположность конечного и бесконечного, бытия и небытия… всеобщего и особенного, необходимости и свободы…» .

Подытожим: для Якоби сущность человека заключается в его способности вступать в непосредственный диалог с Богом. Диалог есть взаимодействие двух субъектов, поэтому человеческое Я должно быть самостоятельным, «суверенным» субъектом, онтологиче-

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

ский статус которого не подвергается сомнению. Суверенность Я обусловливается суверенностью Бога.

Для Шеллинга и Гегеля, напротив, стремление к божественному, бесконечному необходимо предполагает снятие границ человеческого Я и его слияние с божественной реальностью. В тот период она для Шеллинга и его единомышленников выступает прежде всего в форме абсолютного тождества. Поскольку абсолютное тождество (или Разум) онтологически выше субъект-объектного разделения, постольку оно не может вступать в личный контакт с человеком. Следовательно, сближение с таким Абсолютным возможно лишь путем выхода за пределы ограниченной человеческой личности, снятия субъект-объектных оппозиций. Это может означать лишь слияние с Абсолютным, так как Абсолютное есть всё, и всё есть Оно.

Заметим, что обе дискутирующие стороны обвиняют друг друга в одном и том же, а именно в изоляции человеческого Я от Бога. Для Якоби попытка достичь Бога с помощью спекулятивных средств приводит к тому, что рассудок, неспособный к диалогу с Богом, замыкается в себе. Понятийному мышлению Бог недоступен, и диалог человека с Ним становится невозможным, так как рассудок не может выйти за свои пределы.

Гегель, как мы показали выше, считает изоляционистской как раз позицию Якоби. Следование чувству и вере замыкает субъекта внутри него самого, вера не дает выхода к объективной реальности. А значит, сентименталист обречен на то, чтобы вечно стремиться к Богу, но не достигать Его, ибо он не имеет возможности выйти за пределы себя, в объективную реальность (что, по мнению Гегеля, возможно лишь спекулятивным путем).

По мнению Э. Цирнгибля, сущностным различием между взглядами Якоби и Шеллинга является то, что Шеллинг «…с помощью спекулятивного (wissenschaftlich) вывода добивался того результата, который Якоби желал постигать непосредственно и только лишь непосредственно» . Всецело соглашаясь с этим высказыванием, заметим, что вопрос о спекулятивном и непосредственном знании сводится у Якоби и Шеллинга с Гегелем к вопросу о том, каково соотношение человеческого Я с Богом и как возможен контакт между ними.

Решение этой проблемы для любой философской системы очень важно. Оно определяет как ее антропологическую сторону (учение о человеке), так и теологическую (учение о Боге и содержательное наполнение понятия «Бог»),

В ходе спора о божественных вещах не было достигнуто философского консенсуса. Э. Цирнгибль утверждает: Якоби мог бы примириться с Шеллингом, если бы разглядел в построениях по-

следнего начатки «положительной» философии . Однако в действительности Якоби не дожил до того времени, когда шеллинговские взгляды стали сближаться с его собственными. В нулевых и начале 10-х гг. XIX в. философско-теологические взгляды Якоби и Шеллинга противостояли друг другу. На наш взгляд, примирение едва ли было возможным, так как в основе их расхождений лежал вопрос о Боге и человеке. Желание Якоби сохранить самостоятельную личность и желание Шеллинга с Гегелем растворить ее в Абсолюте несоединимы и несовместимы друг с другом. Спор о божественных вещах, таким образом, показал глубокий мировоззренческий раскол внутри немецкого классического идеализма, который не мог быть устранен теоретическим компромиссом и составил характерную черту эпохи.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Чернов С., Шевченко И. ФридрихЯкоби: вера, чувство и разум. М., 2010.

Шевченко И. Проблема непосредственного знания в философии Ф.Г. Якоби. Дисс. … канд. филос. наук. СПб., 2005.

Jacobi an Fichte. Hamburg, 1799.

Briefe von F.H. Jacobi // Koppen F. Schellings Lehre oder das Ganze der Philosophie des absoluten Nichts… Hamburg, 1803.

Jacobi F.H. Von den göttlichen Dingen und ihrer Offenbarung. Leipzig, 1811.

Jacobi F.H. Werke. Leipzig, 1816. Bd. 3; 1819. Bd.4.

Der Streit um die Göttlichen Dinge (1799-1812) / Hg. W Jaeschke. Hamburg, 1999.

Schelling F.W.J. von. Denkmal der Schrift von den göttlichen Dingen… Tübingen, 1812.

Schellings F.W.J. von. Werke. Stuttgart; Augsburg, 1859. Bd. 5; 1860. Bd. 7.

Zirngiebl F. Jacobis Leben, Dichten und Denken. Wien, 1867.

ВЕСТН. МОСК. УН-ТА. СЕР. 7. ФИЛОСОФИЯ. 2013. № 2

Р.С. Гранин*

К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ТЕРМИНА «ЭСХАТОЛОГИЯ» И ЕГО ИНТЕРПРЕТАЦИИ В КОНЦЕПЦИЯХ БИБЛЕЙСКОЙ ГЕРМЕНЕВТИКИ XX СТОЛЕТИЯ

В статье прослеживается происхождение слова «эсхатология», возникшего как богословский термин в первой трети XIX в. в среде немецкого либерального протестантизма. Показано, что пролиферация значения данного термина происходит в рамках школ библейской герменевтики начала XX в. Так, в зависимости от интерпретации новозаветных греческих слов еякраую, raxpoucria, а7токаАл)\|л,с;, означающих как первое, так и второе пришествие Христа, формулировалось три парадигматических сценария: осуществленной, отложенной, и вступившей в свое осуществление эсхатологии. Обозначено, что эсхатология, в строгом смысле, транс-цендентна истории, тогда как эсхатологические концепции конструируются исходя из интерпретации апокалиптических событий, имманентных истории. Отсюда следует, что богословские эсхатологические концепции лежат в плоскости апокалиптики и детерминируются историософскими представлениями.

Ключевые слова: эсхатология, библейская герменевтика, Парусия, апо-калиптика, теофания, историодицея.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«Молодая гвардия». История мифа в трех частях. Театр «Мастерская».
Режиссеры Максим Диденко и Дмитрий Егоров, художник Евгений Лемешонок

Незадолго до премьеры «Молодой гвардии» к нам в редакцию принесли два эскиза полиграфии спектакля. На одном — кроваво-красный отпечаток руки. На втором — черно-белом — сердце, пробитое стрелой и увенчанное флагом. Внутри сердца выведено: «Бондарева, Минаева, Громова, Самошина». Такое сердце было выцарапано на стене камеры молодогвардейцев вместе с другими посланиями. Первое изображение — броское, притягивающее внимание. Второе — наивное и непритязательное. Они отражают авторское двуначалие спектакля, так и не ставшее единством.

Оба изображения использованы в программке. В ней же разграничено и авторство. Первая часть «Миф». Режиссер Максим Диденко. Вторая часть «Документ». Режиссер Дмитрий Егоров. Над третьей короткой частью «Жизнь» поработали оба.

Во избежание ненужных обобщений я решила пойти вслед за авторами спектакля и поделила свой текст на три части.

ЧАСТЬ 1. КОНЦЕРТ «ПАМЯТИ ГЕРОЕВ»

О. Афанасьева (Нина Кезикова). Фото К. Фалеева

Максим Диденко организовал материал в виде мемориального концерта. Недаром действие происходит то на фоне алого бархатного занавеса (словно в заштатном ДК), то на фоне монументально плывущих облаков.

Ассоциативные образы, связанные с романом, зафиксированы в пластических и музыкальных образах масскульта, визуальных цитатах, отсылают к агитационной живописи и скульптурным композициям эпохи соцреализма, иногда перемежаются отрывками из «Молодой гвардии» А. Фадеева и выступлениями «от автора». Тут есть мать Кошевого, застывшая над убиенным сыном в композиции Пьеты. Есть плакатный герой, ухвативший за шиворот трусливо сжавшегося предателя. Есть «барельеф» из искореженных, переплетенных, будто сползающих по стене шурфа тел.

Язык «мифа» вторичен не только по отношению к исходным образцам, они прежде всего отработаны самим Максимом Диденко — в других спектаклях. Монументально-фресковые цитаты обильно перемешаны с автоцитатами. Хоровые и танцевальные группы «молодогвардейцев» нарочито безжизненны, тела — будто отлиты в бронзе. И вместе с тем «вечно живые мертвецы» напоминают зомби из мюзикла, над которым год назад поработал все тот же автор. Мотив «мертвечины» повторяется многократно, притупляя сознание.

К образам масскульта можно отнести и «палачей», которые со зверским рыком лупят об пол резиновыми шлангами, и самих «мучеников», чьи тела выгибаются в таких корчах, словно в них вселился дьявол. Выводя пятиконечную звезду на спине Ульяны Громовой, бутафоры откровенно не пожалели краски. А гитлеровцы, бойко танцующие риверданс, или эсэсовец, ангельским голосом поющий Шуберта на фоне видео расцветающих розочек и кружащихся над ними пчелок, — и вовсе шедевр китча.

Наверное, можно сказать, что такая подача материала отражает хаос современного сознания. Сознания, одинаково «травмированного» уроками внеклассного чтения про подвиги пионеров и непременными классными экскурсиями в музей-квартиру Ленина, разоблачительными кампаниями «культа личности» и реконструкцией этого культа. Сознания, предельно фрагментированного, раздробленного, внеисторического, инфантильного, в котором фантастика и реальность сопряжены как в сценарии компьютерной игры или трэшера, где эсэсовцы сражаются с инопланетянами, а из глотки Сталина, сыгранного мексиканцем Рикардо Марином, доносится рык архаического чудовища.

Миф тоже противоположен историческому сознанию. Минуя конкретику, миф рассказывает сюжетархетип, законченный, универсальный и узнаваемый. Нарезка глянцевых картинок, предложенная нам в первой части, не воздействует на подсознание, не подключает к коллективной памяти страны. «Мифом» первую часть спектакля можно назвать лишь в том смысле, в каком «мифологическим» можно назвать непросветленное, стереотипное сознание, испытавшее воздействие всех штампов героического кино и агрессивной пропагандистской риторики масс-медиа. И если Максим Диденко ставил перед собой задачу развернуть перед нами такое сознание, то он слишком легко стал ее заложником.

«Молодая гвардия» (Миф). Фото К. Фалеева

Автору (Максим Фомин) в этой пестрой вокально-пластической композиции отводится роль ведущего. Между выступлениями хора «вечно живых» он то читает лекцию про устройство и использование «коктейля Молотова», то, включая диктофон, из которого доносится мотив «С чего начинается Родина», начитывает текст песни под бегущую по экрану строку караоке. Это действенный прием. И действенная манера. В противоположность гимну официальному, «михалковскому», эта песня в интимном исполнении Марка Бернеса стала для многих поколений неофициальным гимном страны. Такое же генетическое узнавание происходит, когда Рикардо Марин поет главный гимн сопротивления XX века — El pueblo unido jamas sera vencido.

«Молодая гвардия» (Миф). Фото К. Фалеева

В какой-то момент ведущий пытается завести дискуссию с залом о том, что такое подвиг, просит назвать имена тех, кого сейчас можно назвать героями. Я видела спектакль дважды, и оба раза у меня не было ощущения, что ведущему задан или что он сам выстраивает «коридор», по которому должен направить рассуждения и ассоциации зрителей. Но в ходе разговора все равно выясняются любопытные вещи. Например, то, что слово «героизм» в сознании наших граждан прочно ассоциируется с экстремальными обстоятельствами. Спасти тонущего, вытащить людей из завала, вынести раненого товарища на себе… То есть да, мы живем в состоянии войны, преодоления несовместимых с человеческой жизнью обстоятельств, когда подвиг — это что-то, что надо совершить ценой жизни.

ЧАСТЬ 2. ПРОКЛЯТЫЕ И УБИТЫЕ

Когда «Молодая гвардия» входила в школьную программу, предполагалось, что Ульяна Громова, Сергей Тюленин и Любка Шевцова станут для читателей «старшими товарищами». Сейчас для тогдашних пятнадцатилетних они могли бы быть детьми. Им было больно и страшно. «Мамочка. Прости меня за то, что я тебя не слушалась», — написала Любка Шевцова из тюремной камеры в одном из своих последних писем.

«Молодая гвардия» (Миф). Фото К. Фалеева

Когда слышишь это, когда понимаешь, какими катастрофически юными были молодогвардейцы, которых история страны и книга Фадеева произвели в мучеников и героев, и происходит взлом сознания. Вот про это — про людей, про писателя, взявшего на себя ответственность сочинить историю «Молодой гвардии», про соотношение реальности и вымысла, про испытания, выпавшие на долю очень юных людей в течение их очень короткой жизни и после смерти, а не про подвиг и не про героизм — спектакль, придуманный Дмитрием Егоровым.

Основа спектакля документальна — письма, дневники, воспоминания, материалы дела молодогвардейцев и комиссии по расследованию, но разыскания режиссера остались за рамками постановки. Зрительское сознание работает только с непосредственными источниками. Авторское начало проявляется в отборе документов, расположении, организации материала.

«Молодая гвардия» (Миф). Фото К. Фалеева

Актеры «Мастерской» (в основном последний «призыв» Григория Козлова) играют в своего рода прозодежде: девушки в казенных, темных форменных платьях, юноши в белых рубашках и темных брюках. Действие разворачивается на фоне темной, похожей на бетонную стены, где, пока идут сцены, выцарапывают то самое сердце. На боковые панели транслируются надписи с именами авторов «документов» и участников событий. Актеры играют по несколько ролей каждый, причем роли эти не обозначены в программке — подобно многим из своих героев, актеры остаются «безымянными». Только Максим Фомин и Рикардо Марин отрабатывают функции писателя и «вождя народов», заданные в первой части спектакля.

«Молодая гвардия» (Миф). Фото К. Фалеева

Первая часть второго действия называется «Герои». Но пока они никакие еще не герои. Просто дети, которые писали друг другу письма и вели дневники и которых еще весной 1942 года волновало то, что волнует 17—18-летних, — любовь, разделенная и нет, размолвки, примирения, а тяготы военной жизни и быт — куда меньше. Лица актеров выхватываются из темноты светом настольных ламп, что подчеркивает камерное звучание историй. Наивная любовная лирика старшеклассника Земнухова (Федор Климов). Объяснительная записка насупленного подростка Тюленина (Антон Момот), опубликованная в местной газете в конце 30-х, на последних словах которой мы слышим звон очередного разбитого стекла. Хитросплетения любовных отношений одноклассников — в дневнике Нины Кезиковой, болтушки и кокетки (Наталья Шулина). Некоторые лирические образы, как Юры Полянского или Лиды Андросовой, намечены легко, в одно касание. А образ Ульяны Громовой (Софья Карабулина) — неожиданно комический, дан густым мазком характерности. Ничего личного. Только воодушевляющие цитаты.

Только воспитательная работа. Только уморительное отчаянье правильной комсомолки, активистки из-за того, что ее подшефные не хотят воспитываться.

Потом приходит война… Лампы начинают бешено искрить, гаснуть.

«Истина» спектакля в говорящих деталях, в том, что вышло из-под рук «молодогвардейцев». А следующее — это надписи, выцарапанные на стене подвала, где их держали, это письма родителям, которые сумели передать домой. Кто — с обещанием вернуться. Кто — с проклятиями врагам. Кто — с просьбой о теплой обуви. Кто — с просьбой о прощении… «Прости, мамочка, что я тебя не слушалась».

Похоже, через деталь работает внешне бесстрастный рассказ отца Лиды (Константин Гришанов), помогавшего спасателям в 1943 году доставать тела из шурфа. Рассказ состоит из подробностей того, кого, как, в какой очередности, со следами каких увечий доставали, какой запах шел из забоя. Вплоть до зеленых бурок, по которым отец узнает дочь, и финальной паузы: «Когда достали Лиду, я потерял сознание».

«Молодая гвардия» (Документ). Фото К. Фалеева

Остальное реконструирует воображение зрителей. Развернутые драматические пантомимы, имплантированные в документальную ткань, вроде той, где полицаи молча, неторопливо пьют за столом, в то время как на полу истекает кровью растерзанная девушка, а уборщица собирает тряпкой, выжимает в ведро густую темно-красную жидкость, не добавляют ничего. Наоборот, теряется строгость документа, лаконизм.

По-другому работает деталь, документ в «Предателях». Источники здесь другие — показания, материалы следствия над агентом Громовым и его приемным сыном, молодогвардейцем Почепцовым. Образы решены оценочно — взять хотя бы отвратительную истерику, торопливую жадность, с какой отец и сын, путаясь в датах и фамилиях, в попытках спастись, начинают вешать друг на друга обвинения. Как просят отправить на фронт, чтобы «смыть вину кровью». И рядом — странно отстраненная интонация работавшего с гитлеровцами следователя Кулешова (Андрей Аладьин), с какой он говорит о том, что среди осужденных были его крестники. И здесь же — его стихи, одно патриотическое, явно опубликованное в какой-нибудь местной газете незадолго до того, как в город вошли немцы, другое — «К матери», наверное написанное накануне расстрела. Эти неловко, топорно зарифмованные строчки вдруг дают странный штрих «человечности», не оправдывают, но дают понимание того, что предателями становятся не изверги, не монстры — обычные люди.

«Молодая гвардия» (Документ). Фото К. Фалеева

Режиссер выстраивает материал таким образом, что мы видим, как локальное событие жизни и смерти молодогвардейцев, данное в череде эпизодических, но крупных планов, обрастает официозом, становится официальным героическим мифом, как отдельные люди, мертвые и живые, становятся его заложниками и жертвами фальсификаций.

Из торопливых показаний сотрудничавших с немцами мы понимаем, как уже в 1943 году следственная комиссия получила имена «предателей», которые на десятилетия закрепятся за невинными жертвами и их семьями. Слышим доклад Хрущева (именно он возглавлял специальную комиссию ЦК ВЛКСМ по сбору материалов о возникновении и деятельности «Молодой гвардии» и сделал на этом карьеру). Наблюдаем, как путается в показаниях/воспоминаниях Валерия Борц (ее играют, будто споря и соревнуясь между собой, две актрисы, Вера Латышева и Алена Артемова, сквозь комсомольский кураж одной пробивается несмелая искренность другой), как не выдерживает она искушения славой и популярностью, делает себе комсомольскую карьеру, выступая на комсомольских съездах в Москве с идеологически-правильно переработанными историями о «Молодой гвардии». Видим безнадежный одиночный «крестовый поход» боевого офицера Третьякевича (А. Аладьин), брата Виктора Третьякевича, назначенного в «предатели» в ходе следствия и реабилитированного лишь в конце 1950-х.

«Молодая гвардия» (Документ). Фото К. Фалеева

Автор романа, как и в первой части, здесь оставлен за скобками событий. История Александра Фадеева и история молодогвардейцев выстроены едва ли не параллельно. То, что делает в этой роли Максим Фомин, генеральной темой которого почти во всех последних работах стала совесть, скорее дает представление о судьбе русского писателя-интеллигента в привычном понимании. Вплоть до того, что, когда актер читает «Свеча горела на столе» (включение этого стихотворения Пастернака в сборник едва не стоило Фадееву его карьеры), текст звучит «авторски», будто его читает Пастернак.

Но дело вовсе не в соответствии художественного образа — реальному. Писатель сталинской эпохи — не исследованный еще театром тип, созданный из особого генетического материала. Талантливый, ранний, прошедший гражданскую войну на Дальнем Востоке, Фадеев бешено взлетел по карьерной лестнице, стал на долгие годы «писательским министром», одной рукой гнобил Ахматову и Зощенко, другой — неофициально — помогал Пастернаку…

«Молодая гвардия» (Документ). Фото К. Фалеева

Дело в том, как книжка этого сложного, драматически противоречивого человека отразилась на жизни живых и как повлияла на репутацию мертвых, в личном вкладе Фадеева в создание «мифа». За рамками спектакля остается слишком много фактов, та зловещая роль, которую роман «Молодая гвардия» сыграл в жизни конкретных людей — родителей, родственников, которые писали письма Фадееву с просьбами восстановить доброе имя их детей, назначенных в предатели или вовсе позабытых.

К. Гришанов в спектакле. Фото К. Фалеева

Этот вопрос — о праве художника на фальсификацию истории — не проартикулирован в спектакле…

У Егорова — Фомина автор — такой же заложник инспирированного партией «мифа», как сами молодогвардейцы, а если слуга режима — то невольный. В историю мучающегося автора красиво вписываются и хрестоматийные рассказы о запоях, и анекдоты вроде: «Вот вы кто, товарищ Фадеев… Вы говно, а не писатель», и даже самоубийство (хотя предсмертная записка, которую распространяют в зале, больше говорит не об угрызениях совести, а о жизненном тупике человека, который не смог пережить разоблачения культа личности, и художественном тупике писателя, оказавшегося не у дел).

Сцена из спектакля. Фото Д. Пичугиной

Автор Фомина — скорее альтер эго автора спектакля, тот, кто мог бы сочинить этот материал — о проклятых и убитых, оболганных и забытых… И то, что одним из них (как мы узнаем в финале) достались ордена и звезды — посмертно, другим — безымянная могила, кажется наименьшей из несправедливостей. Неслучайно, как уже было сказано в одной из рецензий на спектакль, Максим Фомин «в последней своей сцене — от имени застрелившегося Фадеева — рвется в ряды того самого мертвого класса».

ЧАСТЬ 3. «P. S.»

В последнюю часть спектакля под названием «Жизнь» вошли материалы, собранные во время экспедиции Егорова в Краснодон Луганской области, записанные на видео до начала репетиций разговоры режиссеров с актерами: что для вас книга? что вы знаете про «Молодую гвардию»? Кто-то хихикает. Кто-то кокетничает. Одни выкручиваются. Другие признаются, что не слышали, не читали, не знают… Апатичный голос экскурсовода (Ксения Морозова) докладывает текст, который звучит так, будто утвержден еще в 1956 году и с тех пор не менялся. Виды города, уже знакомая бетонная стена подвала, где содержались молодогвардейцы, а в нем — современные стулья. Совсем недавно во время артобстрелов подвал вновь служил убежищем. И никто не даст гарантии, что не послужит опять.

М. Фомин в спектакле. Фото Н. Казакова

«Жизнь» выглядит скорее как постскриптум. Она не претендует на выводы, скорее, констатирует. Да, война по-прежнему идет. Да, мы нелюбопытны и мало интересуемся своей историей. В комментариях на ресурсе, где выложен аккуратный сериал-новодел «Молодая гвардия», люди требуют восстановления «исторической справедливости» и возвращения Олега Кошевого в лидеры организации… Да, кондовые риторические приемы по-прежнему работают.

Устойчивое послевкусие спектакля формируется не этими несложными выводами. Оно формируется говорящей деталью, запечатленным на стене тюремной камеры словом. Постановочная группа спектакля «Молодая гвардия» проделала длинный и сложный путь — не только работы с документом, фактом, очищенным от шлаков идеологии, но и присвоения человеческого опыта, буквально несовместимого с жизнью.

Возможно, зрители незашоренные, хоть сколько-то интересовавшиеся историей организации «Молодая гвардия» не обнаружат в спектакле новых для себя фактов. Но спектакль — не детективное расследование. «Документ» здесь не разоблачает, а взламывает устойчивые схемы, работающие на уровне подсознания. Так, заново взглянув на картинку, где сердце с флагом, стрелой и надписями, больше не воспринимаешь ее как символ, как знак, как памятник. А как что-то, адресованное именно тебе из первых рук — от человека к человеку.

Молодой человек и пожилой сидели в кабинете. Молодой пил крепкий кофе, пожилой — не менее крепкий коньяк, любовно грея его в руках, и чутко ощущая аромат.
— Чем могу быть полезен, молодой человек? – спросил пожилой, прищурясь по отечески.
— Помогите мне стать таким как вы… — смутился молодой и отхлебнул кофе.
— Ты хочешь стать писателем?
— Да… Научите меня!
— А ты не хочешь стать Богом? – неожиданно спросил пожилой.
— Ннет… Я хочу стать писателем…
— Одного без другого не бывает… — непонятно ответил пожилой человек, тряхнул сединой и тяжело встал из дубового кресла. Прошелся вдоль книжных полок, долго и с любовью вглядываясь в корешки многочисленных книг, потом взял чистый лист бумаги и положил перед молодым человеком:
— Что ты видишь? Какой образ встает у тебя перед глазами, когда ты видишь перед собой чистый лист бумаги?
— Образ? – молодой человек удивленно посмотрел на старика.
— Да, образ. Ты должен увидеть образ чего-нибудь, потом начать изменять его до тех пор, пока не полюбишь его, пока он не станет частью тебя. Так что ты видишь? Расскажи мне…
Молодой человек задумался, глаза его затуманились на секунду, в них отразилось ошеломление, и он ответил:
— Я вижу пустыню… Выжженную, слепящую, белую, и небо горячее до бела над ней и … и солнце, в ярости жгущее землю…
— Что еще ты видишь? — спросил старик – Всмотрись внимательнее, оглядись кругом!
— Черная точка вдали… Там человек, он изможден, одежда его протерта до дыр, он вот-вот упадет от усталости, в его руках оружие… У него такие пронзительные глаза на темном лице….
— Что он несет в душе? Славу? Зло? Добро??
— Он несет в себе боль и печаль… — на глазах молодого блеснули слезы..
Старик взял карандаш и аккуратно положил перед молодым человеком (учеником?), потом сказал тихо:
— Теперь запиши это, запиши что увидел… — молодой человек схватил карандаш и лихорадочно застрочил по бумаге, ровным почерком заполняя строчку за строчкой…
— Теперь прочти про себя. Прочитал? И подумай, кто он этот человек? Жить ему или умереть? Найти лекарство от своей печали или уйти в небытие с ней… Позволить опуститься на дно или дать спасти планету? Дать ли ему сил или трусости, справится ли он с собой и врагами? – пожилой замолчал ненадолго, собираясь с мыслями…
— Ты только что открыл свой мир… Теперь ответственный за него, ты его создатель… Тот человек ждет тебя…. – потом старик улыбнулся.
– Теперь ты БОГ….

В условиях неспособности отличить человека от животного, человек неизбежно приближается к животному состоянию, человек человеку становится – волк. И, напротив, для религии Откровения, видящей принципиальную разницу между животным (созданным «по роду их») и человеком (созданным «по образу и подобию Творца»), по меткому выражению Френсиса Бэкона, человек человеку – бог.

Ложь тотемизма

В недельной главе «Ваэйра» приводится следующий примечательный диалог между Моше и Паро: «И призвал Паро Моше и Аарона, и сказал: пойдите, принесите жертвы Богу вашему в этой земле. Но Моше сказал: нельзя этого сделать; ибо отвратительно для египтян то, что мы жертвуем Господу, Богу нашему; если мы отвратительную для египтян жертву станем приносить в глазах их, то не побьют ли они нас камнями? На три дня пути мы уйдем в пустыню и принесем жертвы Господу, Богу нашему, как Он скажет нам. И сказал Паро: я отпущу вас, и будете жертвовать Господу, Богу вашему, в пустыне; только далеко не уходите; помолитесь за меня!» (8:22-24)
Ранее в книге Берешит уже отмечалось, что к скотоводству – со всеми вытекающими из него последствиями – египтяне относились неприязненно: «И будет, если призовет вас Паро и скажет: «какие занятия ваши?», то вы скажите: «скотоводами были рабы твои от юности нашей доныне, и мы, и отцы наши», – чтобы вы остались жить в земле Гошэн, ибо отвращение для египтян всякий пастух овец» (Береш 46:33-34).
Итак, Тора свидетельствует, что не только кошки, ибисы, быки и крокодилы, как явствует из научных исследований, но также бараны и овцы являлись в древнем Египте священными животными.
Причем страх подвергнуться наказанию, даже смертной казни, за убийство священных животных – отнюдь не плод мнительного рабского воображения. Древнегреческий историк Диодор Сицилийский рассказывает, что не какое-то частное лицо, а сам посланец Рима в Египте был приговорен к смерти за убийство кошки. В некоторых странах, как, например, в Непале, убийство священных животных (коров) и поныне является уголовно наказуемым деянием.
Общепризнанно, что в основе всего комплекса языческих поверий лежит тотемизм, следующим образом определяющийся Большой Советской энциклопедией: «комплекс верований, мифов, обрядов и обычаев родоплеменного общества, связанных с представлением о сверхъестественном родстве между определёнными группами людей и так называемыми тотемами — видами животных и растений (реже — явлениями природы и неодушевлёнными предметами). Тотем (чаще всего вид животных) — предмет религиозного почитания группы, носящей его имя, обычно родовой общины, членам которой запрещается охотиться на тотема, убивать его и употреблять в пищу».
Тем или иным обожествлением животных сопровождалось любое древнее идолослужение, и, в сущности, символично и знаменательно, что зарождение религии Откровения было связано с одной стороны с убийством людей (первенцев), совершенным Всевышним, а с другой — с закланием агнцев, совершенным людьми. Это «двойное убийство» на все века задало правильную дистанцию между человеком и животным: как Бог возвышается над человеком и решает, жить ему или умереть, так человек возвышается над животным и владеет им, как сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину – сотворил Он их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и овладейте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, движущимся по земле» (1:27-28).
Поклонение и прислуживание животным в лице тотемизма ясно показывает, в какой мере человечество забыло об этой древней райской заповеди. И хотя в Эдемском саду владение животными не сопровождалось их убийством, в условиях падшего мира (в котором царствует смерть) оно неизбежно должно проявляться также и в этом. Мясоедение сопутствует монотеизму, потому что является своеобразным демонстративным поруганием идолослужения, как и сказано: «отвратительную для египтян жертву станем приносить в глазах их».
Согласно преданию, мясоедение было дозволено Всевышним только после потопа. Иными словами, иудаизм признает вегетарианство нормальным исходным состояние человека, и предполагает, что, по меньшей мере, в эсхатологические времена человечество к нему вернется. Пока эти времена не наступили, животные ограждены Божественным законом, запрещающим причинять им страдания («цаар баалей хаим»). Однако защитить животное заповедью «не убий» — особенно в древние времена — значило отождествить его с человеком. А в условиях неспособности отличить человека от животного, человек неизбежно приближается к животному состоянию, человек человеку становится – волк. И, напротив, для религии Откровения, видящей принципиальную разницу между животным (созданным «по роду их») и человеком (созданным «по образу и подобию Творца»), по меткому выражению Френсиса Бэкона, человек человеку – бог.

Иерархия бытия

Итак, для того чтобы в полной мере заметить отличие, пролегающее между человеком и животным, падшему человеку необходимо подняться над самим собой, увидеть себя с высоты Того, по образу Которого он был создан. Но тут возникает определенная трудность.
В своей книге «Кузари» рабби Иегуда Галеви излагает учение о пяти уровнях бытия, то есть о минеральном, растительном, животном, разумном (говорящем) и пророческом мирах:
«Сказал рабби: Разум отличает человека от всего живого… Как ты думаешь, какая ступень выше этой?
Сказал Кузари: Та, которой достигли мудрецы.
Сказал рабби: Нет, я имею в виду ступень, на которой возникает новое по своей сущности, подобно тому, как отделено растительное от неживого или человек от животных. Количественные различия, хотя и бесконечны, носят акцидентный характер и не являют новой ступени.
Сказал Кузари: Если так, то в мире ощутимого нет ступени выше человеческой.
Сказал рабби: Но если мы увидим человека, который вступает в огонь не повредившись, или в течение долгого времени воздерживается от пищи и не умирает от голода, человек, лицо которого светится так, что глаза не могут выдержать света… разве подобная ступень не отличается явно от обычного человеческого состояния?… Я описал черты тех наших пророков, через которых, несомненно, Бог себя проявил» ( Кузари. Гл 1:31-42).

Итак, согласно рабби Иегуде Галеви, еврейские пророки, удостоившиеся откровения, возвышаются над прочими разумными людьми, как и разумные люди возвышаются над животными. Между тем это формальное деление по рангам вовсе не предполагает различий между еврейскими пророками и остальными людьми в ценностном плане, не предполагает уже хотя бы потому, что при желании любой человек может стать евреем, в то время как животным, даже приматам вход в человечество закрыт.
Как это представляет Тора, Израиль появляется на арене мировой истории не в результате «естественного отбора», а в результате откровения, в результате произвольного Божественного выбора, как сказано: «Ибо народ святой ты у Господа, Бога твоего; тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы быть Ему народом, дорогим достоянием из всех народов, которые на лице земли. Не по многочисленности вашей из всех народов возжелал вас Господь и избрал вас, ибо вы малочисленнее всех народов, Но из любви Господа к вам и ради соблюдения Им клятвы, которою клялся Он отцам вашим, вывел Господь вас рукою крепкою и освободил тебя из дома рабства, из руки Паро, царя Египетского». (Двар 7:6-7)
«Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж», — сказано в Тегелим (126:1). То же и с избранием: если бы Господь не избрал Израиль, то напрасно бы умствовали его мудрецы; как и прочие сыны Авраава (Берешит 25:1-7), основатели восточных учений, они не смогли бы отличить себя от животных.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *