Добре сынку

В повести Николая Васильевича Гоголя «Тарас Бульба» есть два плана повествования. На одном – рассказ о запорожцах и жизни на Сечи, на другом – личная драма старого козака Тараса Бульбы и его сыновей. Военный поход на Польшу стал не только проверкой на смелость в бою, но и показал, что является наивысшей ценностью для каждого героя. Образы сыновей Тараса Бульбы яркие и запоминающиеся. Остапа и Андрия нельзя назвать ни антагонистами, ни антиподами. Но что же это за персонажи?

Перед тем как дать характеристику сыновьям Тараса Бульбы нужно определиться с терминами: антипод – герой, наделённый противоположными другому герою чертами. Андрий и Остап в чём-то похожи, а в чём-то нет. На основании лишь незначительных различий нельзя говорить об антиподах. Антагонист – герой, который противостоит другому герою. Ни Остап, ни Андрий ни разу не были настроены против друг друга, хоть с определённого момента были по разные стороны баррикад. Итак, рассмотрим эти образы подробнее.

Остап Бульбенко – старший сын Тараса. Он обучался в семинарии в Киеве. Нельзя сказать, что тяга к наукам проснулась у него с детства. Известно, что Остап несколько раз сбегал, закапывал учебники и всячески саботировал учебный процесс. Так могло бы продолжаться и дальше, но в его воспитание вмешался отец, пригрозив отправить сына в монастырь в случае непослушания. Это произвело такое сильное впечатление на юного Остапа, что тот взялся за ум и вскоре стал одним из лучших студентов, хотя раньше не отличался особой усидчивостью.

Приехав домой, Остап необычно приветствует своего отца – посчитав слова Тараса Бульбы о нелепой одежде семинаристов оскорбительными, Остап вызывает отца «на поединок». Начавшись кулачным боем, драка заканчивается семейными объятиями. Это была некая проверка: для Остапа – способ доказать, что он может постоять за себя, и не боится даже собственного отца, а для Тараса – проверить вырос ли сын, или всё ещё остался ребёнком.

В этой сцене можно проследить некие параллели с эпизодом убийства Андрия: так же, как и Остапа, который кинулся с кулаками на отца, Тараса Бульбу не остановили кровные узы, когда старый козак стрелял в своего младшего сына.

На празднике в честь возвращения из семинарии Бульба-старший принимает решение отвезти Остапа и Андрия на Сечь, чтобы закалить их характер и превратить их в настоящих мужчин. Двум сыновьям Тараса Бульбы понравилась разгульная жизнь на Сечи, и опасаясь, что юноши пропадут зря, Тарас агитирует запорожцев пойти войной на Польшу.

В сражениях Остап показал себя как отменный воин. Тарас говорил: «Да это будет со временем добрый полковник!

» Ни разу Остап не растерялся, не смутился, моментально определял где поджидает неприятность, и рассчитывал как от неё уйти либо избежать. Он был крепок и хладнокровен, как лев. Остапа сделали атаманом, хоть и не просил он такого положения, но и не отказывался. Это было сделано в битве, когда поляк убил одного из куренных атаманов, а Остап отомстил врагу за товарища. Несмотря на храбрость и неутомимость, Остап попадает в плен. Он до последнего держится гордо, не позволяет себе кричать перед смертью. Именно Остап первый выходит на казнь. Силы постепенно покидали его. Остап жалел о том, что вокруг все чужие. «Он не хотел слышать рыданий матери или безумных воплей супруги». Перед смертью у Остапа было лишь одно желание – знать, что рядом его отец. Можно предположить, что услышав ответ на свои слова, Остап умирает с ощущением спокойствия.

Андрий – младший сын Тараса Бульбы. Он так же, как и Остап, закончил семинарию и вернулся домой. Из повести читатель узнаёт, что Андрий учился хорошо, но не делал для этого особых усилий. Ему легко давались предметы. Он был заводилой и организатором различный розыгрышей, но всё сходило ему с рук. Андрий рано открыл в себе потребность любить, в чём боялся признаться товарищам. Он мечтал о прекрасной девушке, которая сможет покорить его сердце. Однажды волею обстоятельств он встречает дочь польского пана и влюбляется в неё с первого взгляда. Не задумываясь о последствиях, он проникает в дом панночки в ту же ночь, девушка его не прогоняет. Она играет с ним, дурачится, а Андрий настолько очарован ей, что не может пошевелиться. По иронии судьбы именно эта девушка находится в городе Дубно, который козаки решили взять измором. Андрий в ту ночь не мог уснуть – не было в его душе покоя, только духота. Он думал о матери, которая осталась далеко, о козаках, о том, что Запорожская Сечь, возможно, не то, что ему нужно. Андрий любовался красотами природы, тонко чувствовал любое движение ветерка и малейшие изменения.

Внезапно Андрий встречает татарку – служанку той панночки, которая привлекла его внимание несколько лет назад. Она просит юношу о помощи: жители города голодают. Андрий, рискуя всем, вытаскивает из-под спящего брата мешок с продовольствием и спешит на помощь. Именно в эту ночь был переломный момент: Андрий отрекается от своей веры, семьи и Отчизны. Он решает остаться с панной, сражаться за неё. Сражаться за свою любовь, за право самостоятельно делать выбор. Нельзя сказать, что это было простым решением для козака. Андрий понимал на что идёт и от чего отказывается. Он решительный и волевой человек, хотя изначально воспринимался как мальчик, очарованный романтикой сражений.

Этот выбор повлёк за собой смерть. Тарас Бульба не смог простить сыну предательство. Надо сказать, что Андрий не убегал, не умолял отца оставить его в живых. Юноша молча слез с коня и повернулся лицом к отцу, прошептав перед смертью имя панночки.

Отношение Тараса Бульбы к сыновьям меняется: изначально он решает проверить их, закалить их дух. Потом он гордится ими, он рад, что смог вырастить достойных козаков. Но поступок Андрия полностью меняет восприятие отцом сына. Тарас Бульба не поговорил с ним, не попытался его понять.

Судьба сыновей Тараса Бульбы сложилась трагически, но и Остап, и Андрий были достойными сыновьями своего отца.

Сравнительная характеристика судеб старшего и младшего сына Тараса Бульбы, будет полезна 6-7 классам при подготовке сочинения по теме «Сыновья Тараса Бульбы». Тест по произведению

  1. Вопрос 1 из 16

    Укажите жанровую форму произведения Гоголя «Тарас Бульба»:

    • Эссе;
    • Повесть;
    • Роман;
    • Пьеса.

Начать тест(новая вкладка)

балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с

своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашу-

мела, и со всех сторон раздались голоса: «Ведут… ведут!.. козаки!..»

Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были

отпущены. Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то тихою гордели-

востию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхи-

ми лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу. Впереди всех шел

Остап.

Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было

тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного

движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился.

Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих,

поднял руку вверх и произнес громко:

— Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали,

нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни

одного слова!

После этого он приблизился к эшафоту.

— Добре, сынку, добре! — сказал тихо Бульба и уставил в землю свою

седую голову.

Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в на-

рочно сделанные станки, и… Не будем смущать читателей картиною адских

мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса. Они были порождение тог-

дашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь

одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.

Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись про-

тивниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари, просветлен-

ные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может

только разжечь мщение козацкой нации. Но власть короля и умных мнений

была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов,

которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дально-

видности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в са-

тиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни кри-

ка, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на

руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой

толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — нич-

то, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.

Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи,

и одобрительно только говорил: «Добре, сынку, добре!»

Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как буд-

то стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё

неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал

при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой мате-

ри или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые

груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным

словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в

душевной немощи:

— Батько! где ты! Слышишь ли ты?

— Слышу! — раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в

одно время вздрогнул.

Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы наро-

да. Янкель побледнел как смерть, и когда всадники немного отдалились от

него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но Та-

раса уже возле него не было: его и след простыл.

Отыскался след Тарасов. Сто двадцать тысяч козацкого войска показа-

лось на границах Украйны. Это уже не была какая-нибудь малая часть или

отряд, выступивший на добычу или на угон за татарами. Нет, поднялась вся

нация, ибо переполнилось терпение народа, — поднялась отмстить за посме-

янье прав своих, за позорное унижение своих нравов, за оскорбление веры

предков и святого обычая, за посрамление церквей, за бесчинства чужезем-

ных панов, за угнетенье, за унию, за позорное владычество жидовства на

христианской земле — за все, что копило и сугубило с давних времен суро-

вую ненависть козаков. Молодой, но сильный духом гетьман Остраница пред-

водил всею несметною козацкою силою. Возле был виден престарелый, опыт-

ный товарищ его и советник, Гуня. Восемь полковников вели двенадцатиты-

сячные полки. Два генеральные есаула и генеральный бунчужный ехали вслед

за гетьманом. Генеральный хорунжий предводил главное знамя; много других

хоругвей и знамен развевалось вдали; бунчуковые товарищи несли бунчуки.

Много также было других чинов полковых: обозных, войсковых товарищей,

полковых писарей и с ними пеших и конных отрядов; почти столько же,

сколько было рейстровых козаков, набралось охочекомонных и вольных. Отв-

сюду поднялись козаки: от Чигирина, от Переяслава, от Батурина, от Глу-

хова, от низовой стороны днепровской и от всех его верховий и островов.

Без счету кони и несметные таборы телег тянулись по полям. И между те-

ми-то козаками, между теми восьмью полками отборнее всех был один полк,

и полком тем предводил Тарас Бульба. Все давало ему перевес пред други-

ми: и преклонные лета, и опытность, и уменье двигать своим войском, и

сильнейшая всех ненависть к врагам. Даже самим козакам казалась чрезмер-

ною его беспощадная свирепость и жестокость. Только огонь да виселицу

определяла седая голова его, и совет его в войсковом совете дышал только

одним истреблением.

Нечего описывать всех битв, где показали себя козаки, ни всего посте-

пенного хода кампании: все это внесено в летописные страницы. Известно,

какова в Русской земле война, поднятая за веру: нет силы сильнее веры.

Непреоборима и грозна она, как нерукотворная скала среди бурного, вечно

изменчивого моря. Из самой средины морского дна возносит она к небесам

непроломные свои стены, вся созданная из одного цельного, сплошного кам-

ня. Отвсюду видна она и глядит прямо в очи мимобегущим волнам. И горе

I

— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

— Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

— Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы не смеяться?

— Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

— Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

— Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

— Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

— Да уж на чем бы то ни было.

— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

— Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

— Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що, я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

— И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

— Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

— Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

«Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

— Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

— Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

— Пусть теперь попробует!- сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

— Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый ХV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков, считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных: стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам! «; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

— Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

— Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

— Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать ваш у… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

— Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и все, и все!

Николай Гоголь. Тарас Бульба

Миргород — 2

I
— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.
Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.
— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки <Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. (Прим. Н.В.Гоголя.)>! Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.
— Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.
— Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы не смеяться?
— Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!
— Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.
— Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.
— Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?
— Да уж на чем бы то ни было.
— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!
И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.
— Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!
— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
— Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що, я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.
— И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *