Достоевский наполеон отношения

УДК 82 (470+571)

Е. Н. Агашина

РАСКОЛЬНИКОВ И «НАПОЛЕОНОВЫ»

(К ТЕМЕ РАСКОЛА В РОМАНЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ»)

Рассматриваются некоторые возникающие в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» параллели образов: Наполеон — святой Неополи — Николай Чудотворец; Раскольников — Наполеон — «наполеоновы» — Миколка; Дуня — Раскольников — Миколка. Они анализируются с точки зрения взаимодействия двух основных тем романа: темы раскола и наполеоновской темы.

Ключевые слова: раскол, Наполеон, наполеоновская идея, «наполеоновы».

Key words: dissidence, Napoleon, «napoleonovs”.

Тема раскола является одной из центральных в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Культурологический аспект этой темы представлен в нашей работе .

Но в произведении Достоевского тема русского раскола и сектантства связана с другой важной для творчества писателя темой — наполеоновской, которая уже давно вызывает интерес у исследователей.

В литературоведении считается, что «в судьбе Раскольникова имя Наполеона, «нарушителя порядка вещей”, раскроется во всей своей идейной полноте» . «Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения, вырождающегося в дерзость и даже в мистическое озорство. Показывает, как пустая свобода ввергает в рабство — страстям или идеям. И кто покушается на чужую свободу, тот сам и погибает. В этом тайна Раскольникова, «тайна Наполеона”…» .

дования на эту тему Н.Н. Подосокорского и Ю.А. Жуковой .

Нас наполеоновская тема в романе «Преступление и наказание» интересует только в том аспекте, в котором она сопряжена с темой раскола. До настоящего времени в работах, посвященных «Преступлению и наказанию», эти две темы исследователи не связывали.

Наше предположение о связи наполеонизма Раскольникова с почитанием культа Наполеона у раскольников основывается на том, что у русских сектантов существовала особая секта «наполеоновых», о чем есть упоминание в «Письмах о расколе» П.И. Мельникова-Печерского .

Краткие описания секты «наполеоновых» есть в работах Н.В. Варадинова, Г. Протопопова, И.П. Липранди, изучавших русский раскол XIX в. (см. ). Для всех этих авторов главным источником послужили материалы дела об этой секте, которые хранились в Департаменте общих дел Министерства внутрениих дел. А.А. Панченко отмечает, что местонахождение этого дела установить не удалось .

Агашина Елена Николаевна, старший преподаватель кафедры русского языка и литературы Школы региональных и международных исследований (Дальневосточный федеральный университет, Владивосток). E-mail: agashina.elena@yandex.ru © Агашина Е.Н., 2011

В статье «Наполеоновская тема в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание”» Н.Н. Подосокорский сообщает о том, что секта «наполеоновых» возникла в 1840-е годы в Москве и что Г. Протопопов отнес «наполеонитов» (тоже, что и «наполеоновы». — Е.А.) к «грубо-мистическим» русским сектам (хлысты, скопцы, скакуны и монтаны), которые он отделял от «мистикорационалистических» сект («молокане, общие, духоборы и немоляки») .

Далее исследователь замечает, что Достоевский при работе над романом «Преступление и наказание» мог воспользоваться только трудом

Н.В. Варадинова, так как работы других авторов (Протопопова и Липранди) были опубликованы в 1867-1868 гг. Вот что писал о наполеоновской секте Варадинов в 1863 г.: «В Москве возникла секта Наполеоновская: последователи ее (особенная отрасль хлыстов) поклонялись бюсту Наполеона, как скопцы портрету Селиванова, собирались с большою тайною в особой комнатке, всегда запертой; при входе в эту комнату они кланялись бюсту Наполеона, садились за стол, читали и толковали о Наполеоне, говоря, что со смертию его кончился век и люди стали мучиться, а не жить; таким образом проводили по несколько часов; сборища их бывали ночью перед праздниками; Наполеона почитали выше всех святых, приводя в доказательство, что прибытие его в Россию ознаменовано явлением звезды, которая являлась только еще раз при Рождестве Иисуса Христа…» . К слову сказать, у Достоевского только в «Преступлении и наказании» в единую сферу идей сплетаются имена Наполеона, Магомета, Иисуса Христа, Петра I. Совсем не случайно все они «встречаются» в образе Родиона Раскольникова.

Аналогичные сведения об этой раскольничьей секте содержатся в работе В.В. Андреева «Раскол и его значение в народной русской истории», вышедшей в 1870 г. . Правда, историки расходятся в определении времени возникновения секты. Андреев убедительно показывает, что секта «наполеоновых» появилась в Пскове и Белостоке в 1822 г., а в 1845 г. ее последователи обнаружились в Москве .

В.В. Андреев определяет причины возникновения секты почитателей Наполеона на русской почве: «Происхождение этой секты необходимо сопоставить с идеею свободы и освобождения от крепостного права, которою Наполеон старался действовать на крестьян при вторжении в Россию. Обоготворение Наполеона явилось вследствие тех же причин, какие произвели вообще хлыстовщину. Если хлыстовское учение с его ожиданием грядущего Искупителя было создано ожиданием освобождения в среде закрепощенного земства,

то надежда, возложенная некоторыми из крестьянства на Наполеона как на будущего их освободителя от неволи, вместе с союзом, существовавшим между московскими федосеевцами и Наполеоном в 1812 г., произвели наполеонов-щину как секту» .

Андреев замечает, что преклонение перед Наполеоном было свойственно представителям и других раскольничьих сект — молоканам и духоборам: «Молокане выслали 5 человек в белых рубахах приветствовать Наполеона, но сделали это, когда он уже отступил, и посланцы их были схвачены на Висле. Духоборцы также запасались большими белыми одеждами в ожидании пришествия Наполеона, который, по их мнению, должен был создать на земле царство Давида» .

Следует сказать о том, что секта «наполеоновых» является самой загадочной сектой, порожденной русским религиозным расколом. Но, опираясь на статьи вышеупомянутых историков, об одном факте можно сказать совершенно уверенно: в основе культа этой секты лежало почитание Наполеона. В.В. Андреев писал: .»наполеоновы» «верят в Наполеона как в Бога <…> Найдены были у них изображения Наполеона, возносящегося на небо. Эти изображения были награвированы на почтовых листах в Париже и пересылались, в пору господства самых строгих цензурных правил, вложенными в книги, доставлявшиеся из-за границы русским книгопродавцам, от которых они вместе с книгами переходили к последователям наполеоновой секты» .

Современный исследователь русского раскола А.А. Панченко предполагает, что культ секты «наполеоновых», «по-видимому, включал и какие-то экстатические элементы. Возможно, впрочем, что политическая мифология этой секты генетически восходит к скопческой адаптации сюжета о скрывающемся императоре» .

В литературоведении общепризнано, что одним из двойников Раскольникова является Миколка-красильщик, причем одни исследователи считают этих героев идейными антагонистами , а другие, признавая их противоположность, в то же время отмечают в их характерах некоторую близость . В связи с последним фактом интересно то, что Достоевский сделал этих героев земляками (Миколка, как и Раскольников, — выходец из Рязанской губернии, мест, где селились раскольники и сектанты). На это обращали внимание литературоведы . Можно предположить, как справедливо замечает Н.Н. Подосокорский, что в граничащую с Московской Рязанскую губернию могли проникнуть и сведения о наполеоновской секте,

которая была обнаружена в 1840-е гг. в Москве . Тогда может быть не лишено оснований предположение о том, что Миколка имел контакты и с сектой «наполеоновых».

В литературе о Достоевском Миколка-кра-сильщик рассматривается как человек, принадлежащий к секте бегунов и испытавший на себе влияние их идеологии .

Порфирий Петрович, испытывая уважение к Раскольникову, сравнивает его с маляром Миколкой, взявшим на себя убийство старухи-процентщицы, чтобы «пострадать» за свои грехи: «Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, — если только веру иль Бога найдет»1. По-видимому, здесь Порфирий Петрович сравнивает теоретический фанатизм Раскольникова с религиозным фанатизмом русских сектантов.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Трудно не согласиться с рассуждениями Подо-сокорского: «Раскольник Миколка, который берет на себя вину Раскольникова, невольно занимает и место последнего в качестве потенциального властелина, которому все разрешается, ибо убийство старухи в романе рассматривается именно как становление современного Наполеона. Достоевский мог сознательно преломить такое оригинальное явление, как культ Наполеона у русских раскольников, в истории своего героя, наделенного соответствующей фамилией. Появление в тексте двойника главного героя -раскольника Миколки — лишь усиливает это предположение» .

Духовный мир петербургского студента соотнесен в романе не только с духовным миром современного ему поколения, но и с образами исторических фигур прошлого. Раскольников сравнивает себя с Магометом, Наполеоном, которые являются для русского юноши 1860-х гг. символом крайне дерзостного «преступания» социальных и человеческих законов.

Думается, что параллели Раскольников -Наполеон и Раскольников — Миколка не случайны в тексте Достоевского. По-видимому, автору были известны тонкости в понимании и различении раскольничьих сект, среди которых и была секта «наполеоновых». Поэтому хочется обратить внимание на некоторые исторические аллюзии, возникающие при чтении романа.

Например, Н.Н. Подосокорский в своей статье упоминает, что «святым Наполеоном был объявлен святой Неополи, принявший мученическую

смерть недалеко от Александрии Египетской в период гонений на христиан при императоре Диоклетиане» . В связи с этим интересна следующая перекличка: русский святой Николай Чудотворец был заключен со многими христианами в темницу и перенес «тяжкие страдания, претерпевая голод, и жажду, и тесноту темничную» , во времена гонений того же императора Диоклетиана.

В свете этих ассоциаций невольно возникает следующая многослойная параллель: Миколка -Николай Чудотворец — св. Неополи — Наполеон (о параллели Миколка — Николай Чудотворец сказано в нашей статье, рассматривающей житийный аспект образа Миколки ).

Подосокорский отмечает особую важность в «Преступлении и наказании» топонима «Египет», который упоминается в романе неоднократно . Незадолго до свершения убийства Раскольникову, как пишет И.Л. Волгин, неожиданно привиделся Египет: «Ему все грезилось, и все странные такие были грезы: всего чаще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в каком-то оазисе. Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кругом пальмы растут целым кругом; все обедают. Он же все пьет воду, прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит. И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми блестками песку.» .

Описание Египта как места прославления христианских святых содержат и слова Свидри-гайлова о сестре Раскольникова, которые можно отнести также и к самому Раскольникову: «Знаете, мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-нибудь правителя, или проконсула в Малой Азии. Она, без сомнения, была бы одна из тех, которые претерпели мученичество, и уж, конечно бы, улыбалась, когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы пошла на это нарочно сама, а в четвертом и в пятом веках ушла бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, питаясь кореньями, восторгами и видениями» .

Возникающий здесь мотив пустыни имеет любопытные переклички в тексте. Например, Порфирий Петрович, сообщая о многих фактах сложной духовной биографии Миколки, рассказывает о том, как крестьянский паренек хотел бежать в пустыню. Известно, что бегство в пустыню казалось бегунам последним испытанием накануне кончины мира: «Крутило горе, давила кручина молодца, — он бежал бегуном в пустыню» . В житии русского святителя Николая

читаем о том, что после своего долгого пребывания в Иерусалиме он «намеревался удалиться в пустыню, но был остановлен свыше Божественным гласом» .

Нам представляется, что мотив пустыни в «Преступлении и наказании» как бы переплетает вполне ощутимые в контексте романа линии: Наполеон — святой Неополи — Николай Чудотворец; Раскольников — Наполеон — «наполеоновы» — Миколка; Дуня — Раскольников -Миколка.

Таким образом, роман «Преступление и наказание» пронизан многочисленными аллюзиями, направляющими мысли читателя на определенные исторические реалии.

Во-первых, в ряд ассоциаций, связанных с образом Раскольникова, попадают люди, облеченные высшей светской властью: первый император России Петр І (сам Раскольников, на наш взгляд, по своей сути и социальному положению является преобразователем, порожденным эпохой петровских реформ и отчетливо ориентирующимся на западноевропейские идеи, на образцы европейского переустройства мира1), первый император Франции Наполеон Бонапарт -и два родоначальника разных мировых религий: Иисус Христос и Магомет.

Во-вторых, в «Преступлении и наказании» присутствуют конкретные реалии, связанные с темой русского раскола — главной, на наш взгляд, темой романа, вокруг которой формируются все идеи произведения: и философские, и идеологические, и социальные, и религиозные — и которая повлияла на принцип построения характеров и принцип создания двойников.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

2. Андреев В.В. Раскол и его значение в народной русской истории. Пб.: Типография М. Хана, 1870. 416 с.

3. Альтман М.С. Достоевский. По вехам имен. Саратов: Изд-во Саратов. ун-та, 1975. 280 с.

С. 104-107.

6. Волгин И.Л. «Родиться в России.». Достоевский и современники: жизнь в документах. М.: Книга,

1991. 607 с.

7. Гроссман Л.П. Достоевский. М.: Мол. гвардия, 1965. 544 с.

9. Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун ХХ1 века. М.: Сов. писатель, 1989. 656 с.

10. Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. М.: Худож. лит., 1986. 414 с.

11. Мельников-Печерский П.И. Письма о расколе // Мельников-Печерский П.И. Собр. соч. в 6 т. М.: Худож. лит., 1963. Т. 6. 479 с.

12. Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М.: Республика, 1995. 604 с.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

13. Панченко А.А. Христовщина и скопчество: Фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2004. 541 с.

/ Сочинения / Достоевский Ф.М. / Преступление и наказание / Наполеон Родиона Раскольникова и Наполеон Андрея Болконского.

Наполеона можно по праву назвать культовой фигурой XIX века, которая выражает суть эпохи потрясений. Тема «сильной личности”, живущей только жаждой абсолютной власти над «тварью дрожащей”, была весьма актуальна в условиях бурно развивающегося в России капитализма и поэтому приковала внимание многих писателей того времени. Пушкин и Лермонтов во многих своих произведениях обращались к личности Бонапарта. Он владел умами и душами многих литературных героев, например Евгения* Онегина, у которого в кабинете стоял «столбик с куклою чугунною под шляпой с пасмурным челом, с руками, сжатыми крестом”. Люди, и жившие на самом деле, и созданные фантазией писателей, преклонялись перед Наполеоном, подражали ему, мечтали о подвигах, подобных тем, какие он совершил.
В середине XIX века два гениальных русских писателя, Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой, также обратились к этой теме. С одних и тех же высоких, гуманистических позиций они выступали с критикой индивидуализма, античеловечной морали «сверхчеловека”, не признающего за другими людьми право поступать свободно, подчиняющего их своей деспотической власти.
Герои романов «Преступление и наказание” и «Война и мир” — разночинец Родион Раскольников и князь Андрей Болконский — очень близки по своему нравственно-психологическому облику. В первую очередь их роднит сознание своего превосходства над окружающими, что явилось благоприятной психологической почвой для развития их индивидуалистических черт, притязаний на власть. Вот почему Наполеон как идеал сильной личности очень увлекал их.
Студент Раскольников выстроил свою жестокую философию не без оглядки на Бонапарта. Все люди подразделяются на две категории: «твари дрожащие”, безропотно принимающие порядок вещей, и люди «необыкновенные” — творцы истории, сильные мира сего, нарушающие моральные нормы и общественный порядок; развитие же общества совершается за счет попрания первых последними. Идеалом «сверхчеловека” у Раскольникова является Наполеон. Для героя Достоевского это личность, действующая по правилу «все дозволено”, человек, могущий пожертвовать всем ради достижения собственной цели. Это гений, который уверен, что имеет право распоряжаться судьбами мира, сотнями жизней. Он, не задумываясь, посылает тысячи людей на гибель в Египет, оставляет свою армию замерзать в снегах России без тени жалости и сожаления. Таков кумир Раскольникова. Молодой человек завидует способности императора перешагнуть через всех и все, его равнодушию, спокойствию, хладнокровию.
Болконского восхищает другая сторона личности Наполеона. О пристрастии князя к этой исторической личности мы узнаем уже в начале романа, в салоне Анны Павловны Шерер, где герой говорит о величии своего кумира, когда тот подает руку заразившимся чумой, но упоминает и о других его поступках, которые нельзя оправдать. Князь восхищается блестящей карьерой Бонапарта, проделавшего путь от поручика до императора, и старается закрыть глаза на его жестокость. Он видит в нем бесстрашного, честолюбивого героя, который взял Тулон, предложив свой план, доблестно захватил Аркольский мост, бросившись в гущу сражения со знаменем в руках. Андрей верит в силу единичной воли, в способность сильной личности по собственному усмотрению вершить судьбу народов. Как и многие другие юноши той эпохи, он мечтает о своем часе, когда он сможет показать на что способен: «Но где же? Как же выразится мой Тулон?”.
Раскольников мечтает управлять людьми, направить свои силы на преобразование мира к лучшему. В поступках Наполеона он видит оправдание своему способу достичь этого преобразования. В отличие от него князь Андрей желает славы, известности, людской любви. Болконский завидует Наполеону, ведь тот добился самой главной из побед — победы над своими подданными: его обожают люди.
Но если, стремясь стать Наполеоном, Раскольников волнуется, переживает из-за матери, старается уберечь сестру Дунечку от брака с подлецом Лужиным, испытывает страшные угрызения совести, то для князя Андрея жизнь близких людей не более священна, чем жизнь миллионов. Размышляя о славе, он откровенно признается сам себе, что «как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена, — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и ни неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за Минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать”. И он действительно преступил бы через эту святыню за минуту славы. Это сближает Болконского с Наполеоном. Славолюбие явилось для князя силой, готовой смести объективные начала нравственности.
Как для Наполеона, так и для обоих молодых людей наступает «Тулон”. Для Раскольникова это убийство старухи, то есть самопроверка героя: выдержит ли он идею о праве сильной личности на кровь, является ли он избранным, исключительным человеком, Наполеоном. Не выдержал. Не является. «Тулон” Болконского поначалу очень похож на триумф Бонапарта: те же дрогнувшие солдаты, подхваченное знамя. Среди полного безумия, охватившего всех, он делает то, что задумал еще перед боем. Однако подвиг князя и подвиг императора совершаются в разных ситуациях: когда молодой Наполеон взбежал на Аркольский мост, за ним пошли солдаты, только на минуту заколебавшиеся, тогда как исход Аустерлицкого сражения был заранее предрешен.
Таким образом, и Раскольников, и Болконский потерпели неудачу. Их поступки приводят к нарушению моральных норм и краху нравственных ценностей. Однако оба они путем тяжких испытаний пришли к осознанию тщетности и ничтожества избранного пути, к горькому разочарованию в Наполеоне. Лежа на Аустерлицком поле, князь Андрей перед лицом «высокого неба” освобождается от своей веры в Бонапарта, раскаивается. Он вернулся к вечному — семье, дому. Любовь Сони преображает Раскольникова, приобщает его к вечным нравственным ценностям. Герои приходят к признанию нравственного закона как общеобязательного и объективно существующего, одновременно это приводит к разочарованию в кумире. Их спасла одна и та же сила — любовь и соединение с вечным.

Беру!

35573 человека просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Николай ПОДОСОКОРСКИЙ

1812 ГОД И НАПОЛЕОНОВСКИЙ МИФ В РОМАНЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «ИДИОТ»

Отечественная война 1812 года сыграла судьбоносную роль как в истории России XIX столетия, так и в жизни и творчестве Достоевского. Достаточно вспомнить, что отец писателя М. А. Достоевский в эпоху противостояния русской армии и русского народа с Великой армией Наполеона служил военным врачом, в период Заграничного похода 1813 года он поступил в Бородинский пехотный полк. Мать, Мария Федоровна Нечаева, согласно воспоминаниям А. М. Достоевского, «бывши девочкой 12 лет, в сопровождении своего отца и всего его семейства, выбрались из Москвы только за несколько дней до занятия ее французами…». Ее отец, дед писателя, Ф. Т. Нечаев «во время войны потерял все свое состояние». Таким образом, эта война являлась поистине Отечественной и для семьи писателя: память о ней была у каждого из его родителей окрашена глубокими интимными переживаниями, тонами личной жизненной истории, трагизмом лишений и радостью побед.

Сам Ф. Достоевский родился в год смерти Наполеона и свой интерес к его личности и эпохе 1812 года вынес еще из детских впечатлений. «Мир был наполнен этим именем; я, так сказать, с молоком всосал», — говорил один из его героев, генерал Иволгин о французском императоре. Как отмечала Г. Коган, в саду Мариинской больницы для бедных, где служил отец Достоевского, будущий писатель общался и с лекарями, сослуживцами отца, лечившими раненых французских солдат, оставленных при уходе французов из Москвы, и с русскими инвалидами войны 12-го года.

Достоевский с юности был очень начитан и, по свидетельству его младшего брата Андрея Михайловича, «более читал сочинения исторические, серьезные…». Из «Новой истории» И. Кайданова (а по «Кайдашке», как замечал писатель, учились «все почти европейские дипломаты»; 25; 148), он запомнил «одну из величайших фраз», которая «осталась в памяти на всю жизнь»: «Глубокая тишина царствовала во всей Европе, когда Фридрих Великий закрывал навеки глаза свои: но никогда подобная тишина не предшествовала такой великой буре!» (25; 147). Это начало той главы, когда Кайданов «приступил к изложению французской революции и появлению Наполеона I» (25; 147).

Образ Наполеона, могучего неприятеля России, великого гения и всесильного деспота, ставшего кумиром миллионов людей, неизменно притягивал внимание Достоевского на протяжении всего его творчества. Наполеоновская тема в его произведениях неразрывно связана с темой войны 1812 года, которая, в свою очередь, символизировала для писателя поистине народное единство и самопожертвование. Так, в письме к И. С. Тургеневу от 17 июня 1863 года Достоевский вспомнил о 12-м годе, когда, по его словам, «…вся Россия, войска, общество и даже весь народ настроены патриотически…» (28-2; 35). Эта мысль повторяется многократно в его сочинениях. В «Ряде статей о русской литературе» писатель заметил, что «во время двенадцатого года всe русское занималось только одним спасением отечества…» (18; 75). В апрельском выпуске «Дневника писателя» за 1876 год Достоевский устами вымышленного парадоксалиста воспел войну как мощное воодушевляющее и очистительное явление, способное сплотить все общество: «Помещик и мужик, сражаясь вместе в двенадцатом году, были ближе друг к другу, чем у себя в деревне, в мирной усадьбе. Война есть повод массе уважать себя, а потому народ и любит войну: он слагает про войну песни, он долго потом заслушивается легенд и рассказов о ней пролитая кровь важная вещь!» (22; 126)

В романе «Идиот», который создавался за границей, в эпоху Второй империи во Франции, когда Европа готовилась отмечать столетие со дня рождения Наполеона I, Достоевский дал оригинальный образец наполеоновской легенды в рассказе генерала Иволгина о 1812 годе. Это был совсем другой взгляд на героическую эпоху начала XIX века, отличный от того, который предложил в своем романе-эпопее «Война и мир» приблизительно в то же время Л. Толстой.

И. Волгин обозначил тесную связь между образами Наполеона в романах Толстого «Война и мир» и Достоевского «Идиот»: «Толстой и Достоевский изобразили императора французов вживе. Автор «Войны и мира» сделал это «на полном серьезе», как и положено историческому романисту. Автор «Идиота» — в виде литературной шутки». Однако историк-наполеоновед В. Сироткин, напротив, полагал, что «Л. Толстой и Ф. Достоевский положили начало двум подходам к личности Наполеона — антибонапартистского («Война и мир») и пробонапартистского («Идиот»)».

В целом, крайне интересный и необычайно глубокий рассказ генерала Иволгина о Наполеоне до настоящего времени почти не привлекал внимания исследователей. Общим местом стало отношение к нему как к литературной шутке, и только. М. Наринский и вовсе назвал историю генерала «бездарным рассказом», отсвет которого падает и на фигуру Наполеона. «То, что и в «Дядюшкином сне» и в «Идиоте» о Наполеоне рассуждают жалкие старики, — пишет ученый, — не случайно. Их время прошло, его эпоха прошла. Осталась легенда, которую Достоевский превращает в анекдот. Самозабвенное вранье отставного генерала — злая пародия на писания поклонников Наполеона, какая-то аляповатая олеография, словно заимствованная из дешевых изданий: блеск, мундиры, свита, орлиный взгляд, знойный остров. Наполеон предстает в рассказе пустым напыщенным позером…».

Практически все исследователи определяли рассказ генерала Иволгина «фантастическим» (9; 455) и интересовались, прежде всего, его жанровым обозначением, а не конкретным историко-литературным содержанием. Д. Соркина отметила черты мемуарного жанра в «воспоминаниях» Иволгина. В. Михнюкевич указал на связь рассказа Иволгина с фольклорной легендой о Наполеоне в повести «Честный вор». И. Альми рассмотрела этот рассказ в качестве «вставной новеллы», отметив ее «безусловную комичность». Исследовательница сформулировала собственный подход к рассмотрению этого героя таким образом: «Нас будет интересовать лишь одна его сторона — наклонность к безудержной лжи». Выводы Альми воспроизвели в статье «Наполеон» для словаря «Достоевский: эстетика и поэтика» Л. Храмова и В. Михнюкевич.

Нам же видится, что этот рассказ представляет собой ярчайший образец наполеоновской легенды в художественном произведении, сочиненной от имени героя-наполеониста. Еще более усложняет дело наличие в этой легенде автобиографических элементов. Так, Коган заметила, что маленький Иволгин в рассказе убегает из родительского дома на Старой Басманной «в дни восшествия Наполеона в Москву», и именно на этой улице проходило детство матери писателя. Также симптоматично, что в романе «Идиот» поэтическая надпись на памятнике, поставленном, согласно шутливому вымыслу Лебедева, над его «схороненной» в 1812 году ногой, отстреленной одним французским «шассером», в точности повторяла эпитафию на могиле матери Достоевского — стихи Н. Карамзина: «Покойся, милый прах, до радостного утра». Уже одно это не может не говорить о серьезности и подлинности поднимаемых в рассказе тем и сюжетов.

Факты, упоминаемые в рассказе Иволгина, имели для самого рассказчика значение исключительной важности, поскольку в них было скрыто многое из его личной жизненной трагедии. Герой даже родился именно в 1812 году. Вероятно, что писатель в построении его рассказа использовал прием иносказания (образы и сцены эпохи 1812 года замещают у Иволгина события современности и его обыденной жизни, дают своеобразный психологический выход стремлениям его наполеонизма), как бы реализуя знаменитый апулеевский принцип: «Внимай, читатель, будешь доволен». За поверхностным смеховым покровом рассказа скрывается его серьезное смысловое ядро, за видимым анекдотом прячется миф.

История Иволгина о Наполеоне является самым впечатляющим примером его творчества в романе, оформленным в виде вымышленных «воспоминаний». Такой художественный рассказ героя о Наполеоне был подготовлен предыдущим литературным опытом писателя. Впервые в творчестве Достоевского легендарная история героя о Наполеоне была включена в первое издание рассказа «Честный вор» (1848), где отставной кавалерист Астафий Иванович делился воспоминаниями о подробностях своей военной службы в разговоре с неизвестным человеком. Этот Неизвестный заинтересовался беседой с ветераном антинаполеоновских кампаний и издал ее в виде своих записок:

Я полюбопытствовал о подробностях его службы и чрезмерно удивился, узнав, что он был почти во всех сражениях незабвенной эпохи тринадцатого и четырнадцатого годов.

Таким образом, еще в конце 40-х годов Достоевский предпринял попытку пародийно описать в художественном произведении механизм рождения и публикации одного из образчиков жанра мемуарной литературы, посвященной войне с Наполеоном.

А. Тартаковский писал, что «для 40-х годов мы можем констатировать падение интереса к этой эпохе и общественно-исторической мысли России в той мере, в какой он проявлял себя открыто прежде всего в повременной печати». На этом фоне ослабления общественного внимания к теме «незабвенного двенадцатого года» Достоевский создает повествование отставного кавалериста, который «на службу пошел сущим мальчишкой, пятнадцати лет; еще в двенадцатом году поступил», позднее участвовал в битве под Лейпцигом и даже находился четыре месяца во вражеском плену.

Астафий Иванович вспоминает о французском императоре дважды: первый раз, когда описывает партизанские похождения А. Фигнера, и второй раз, когда рисует картину триумфального вступления русской армии в Париж. Из пяти имеющихся в рассказе упоминаний имени французского императора лишь один раз он назван Наполеоном и четыре раза Бонапартом, что уже подчеркивает пренебрежительное отношение к нему со стороны рассказчика. Оба обращения Астафия Ивановича к фигуре Наполеона рисуют последнего в сниженном виде и касаются его «тамошней» веры:

Выспросит все, узнает с толком, в службу шпионскую к Бонапарту поступит, ест, пьет с ним, в карты играет, на верность ему присягнет по вере тамошней, католической, деньги за то возьмет, обманет, отведет неприятеля в сторонку, а мы и выйдем благополучно, а Фигнер-то все главнокомандующему опишет, обо всем его предуведомит, и хоть Наполеону во сне что приснись, так главнокомандующий все через Фигнера знает, обо всем мигом известен.

Во втором же описании Астафия Ивановича заметно выделяется мотив раскаяния поверженного Бонапарта:

А сзади всех Бонапарт выступал и тоже: «Ура белому царю!» — кричал. А потом, как пришли во дворец, рапорт государю подал, в котором слезно ему представлял, что во всех прегрешениях раскаивается и вперед больше не будет русский народ обижать, только б за сыном его престол французский оставили. Да государь не согласился; сказал, что рад бы душою (добрый был царь, врага миловал!), да веры больше иметь нельзя — обману было много. А было ему представлено, Бонапарту, чтоб крестился он в русскую веру и по русской вере присягу дал. Да не согласился француз; верой своей не пожертвовал…

В последующие переиздания «Честного вора» этот рассказ о Наполеоне с ярко выраженными фольклорными мотивами не вошел. Как полагает Михнюкевич, Достоевский, возможно, стал ощущать «такой способ фольклорных включений как излишнюю этнографическую картинность». В любом случае можно говорить о том, что писатель рассматривал первую попытку создания специального повествования о наполеоновской эпохе как свою неудачу.

Во второй раз Достоевский изобразил Наполеона в повести «Дядюшкин сон». Старому выжившему из ума герою этой повести князю К. приснился Наполеон, «когда уже на острове сидел».

…И знаешь, — говорит дядюшка Мозглякову, — какой разговорчивый, разбитной, ве-сельчак такой, так что он чрез-вы-чайно меня позабавил Мы с ним все про философию рассуждали. А знаешь, мой друг, мне даже жаль, что с ним так строго поступили… анг-ли-чане. Конечно, не держи его на цепи, он бы опять на людей стал бросаться. Бешеный был человек! Но все-таки жалко. Я бы не так поступил. Я бы его посадил на не-о-битаемый остров Ну, хоть и на о-би-таемый, только не иначе, как благоразумными жителями. Ну и разные разв-ле-чения для него устроить: театр, музыку, балет — и все на казенный счет. Гулять бы его выпускал, разумеется под присмотром, а то бы он сейчас у-лиз-нул. Пирожки какие-то он очень любил. Ну, и пирожки ему каждый день стряпать. Я бы его, так сказать, о-те-чески содержал. Он бы у меня и рас-ка-ялся…

Очевидно, что в сновидении дядюшки мордасовский летописец усмотрел отзвуки антибонапартистской пропаганды 1810-х годов, рисовавшей Наполеона как «людоеда», «корсиканское чудовище», «кровавого Бони» и т. д. О «каменной цепи», на которой англичане держали Наполеона, упоминал в первом томе «Мертвых душ» один «пророк», пришедший неизвестно откуда и возвестивший, что вскоре Наполеон «разорвет цепь и овладеет всем миром». Подобные следы, запечатлевшиеся, вероятно, в памяти князя К. еще с юности, перемежаются у него в старости с чувством сострадания к узнику англичан и желанием примирения с последним (мотив раскаяния Наполеона).

Третьей и последней попыткой Достоевского изобразить легендарного Наполеона был рассказ генерала Иволгина в романе «Идиот». Как видно, писатель постепенно шел к созданию рассказа о Наполеоне, подбирая для него необходимую форму: приукрашенные фантастическим вымыслом воспоминания участника войн с Наполеоном («Честный вор»), сновидение об императоре старого князя («Дядюшкин сон») и, наконец, вымышленный рассказ о придворной службе у Наполеона отставного генерала («Идиот»).

Генерал Иволгин имеет черты сходства и с Астафием Ивановичем, и с князем К. С первым его роднит кавалерийское прошлое и военный опыт, хотя и совсем отличный как по времени, так и по масштабу. В рассказе Иволгина даже содержится скрытый выпад против «пятнадцатилетних свидетелей 12-го года» (именно в таком возрасте поступил в 1812 году на службу Астафий Иванович):

С пятнадцатилетним того уже не было бы, и это непременно так, потому что пятнадцатилетний я бы не убежал из нашего деревянного дома Пятнадцати лет и я бы струсил, а десяти я ничего не испугался…

С героем «Дядюшкиного сна» Иволгина сближает не только ослабевшая с годами память, но и преклонение перед личностью Наполеона. И если у князя К. оно выражено в довольно примитивной форме, и к образу Наполеона в его сновидении он склонен относиться несколько свысока, испытывая к нему «отеческое» чувство, то генерал Иволгин восхищается Наполеоном всецело и ставит себя рядом с ним в качестве ребенка, которого французский император сравнивает за его преданность со своим сыном. В образе Иволгина контаминировались некоторые черты обоих героев, но сам он, несомненно, представляет собой гораздо более глубокий и живой тип личности, нежели его предшественники.

Третий и окончательный вариант повествования о Наполеоне в творчестве Достоевского был создан в то время, когда уход из жизни многих непосредственных участников событий славной эпохи 12-го года «восполнялся появлением новой группы мемуаров, написанных людьми, которых Отечественная война застала в детском и отроческом возрасте или представителями следующих поколений, родившимися много лет спустя после нее и передававшими в своих воспоминаниях услышанные ими в разные годы рассказы современных событий». Одно из подобных «детских» воспоминаний, созданных в это время, содержалось в обширном произведении «Былое и думы» Герцена, с которым князь Мышкин сравнил рассказ Иволгина.

Выбор Москвы местом действия «воспоминаний» генерала Иволгина мог быть обусловлен тем, что «московская» тематика явно превалировала в общей массе русских мемуаров 50-60-х годов XIX века, посвященных войне 1812 года. Особое внимание, разумеется, отводилось ключевому значению этих событий (пятинедельное пребывание в Москве Великой армии), роковым образом повлиявших на исход всей войны. Сам Наполеон после отречения говорил: «Если бы я умер в Москве, то я бы оставил за собой славу величайшего полководца в истории». Герцен в «Былом и думах» высказался о плане войны Наполеона в таких словах: «План войны был нелеп, это знали все, кроме Наполеона, — Ней и Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он отвечал каббалистическим словом: Москва; в Москве догадался и он».

Отсюда становится ясно, что генерал Иволгин, если можно так выразиться, «шел в ногу со временем», создавая свои «московские» воспоминания по свежим следам других записок и воспоминаний, публиковавшихся в то время. Появление его истории было вызвано именно впечатлениями от прочтения целого ряда свидетельств о 1812 годе, которые принадлежали лицам одного с ним возраста или даже младше. Поэтому на реплику Мышкина о том, что «всякие записки очевидцев драгоценность, даже кто бы ни был очевидец. Не правда ли?» — генерал отвечает: «…что же касается вообще до записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забавнику, чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые записки о двенадцатом годе, которые…»

Суждение Мышкина о всяких записках очевидцев войны 1812 года как «драгоценности», вероятно, является реминисценцией отклика Гоголя на публикацию в 1835 году очерков И.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Уже подписаны? Авторизуйтесь для доступа к полному тексту.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *