Достоевский православие

УДК 82.0

С. М. Капилупи*

ДОСТОЕВСКИЙ И ХРИСТИАНСТВО: НОВЫЕ ИТОГИ ИССЛЕДОВАНИЯ

Статья представляет сегодняшний этап российских исследований над темой присутствия и толкования христианской традиции в творчестве и биографии Достоевского, с особым акцентом на понимание «христианского трагизма». Сравнение с идей Провидения в творчестве итальянского писателя XIX в. Алессандро Мандзони завершает статью, позволяя увидеть также возможность становления нового межкультурного «христианского текста».

S. M. Capilupi

DOSTOEVSKY AND CHRISTIANITY: NEW RESEARCH FINDINGS

Безусловно, вопрос о христианстве Достоевского неоднократно становился предметом отдельных научных работ . Ф. М. Достоевский получил православное воспитание, поэтому, говоря в подлинном смысле слова об истоках его веры, мы прежде всего подразумеваем тот традиционный уклад жизни, присущий русским семьям в XIX в. «Я происходил из семейства русского и благочестивого <…> Мы в семействе

* Капилупи Стефано Мария, кандидат философских наук, директор Института итальянской культуры, Русская христианская гуманитарная академия; s_capilupi@yahoo.it

136 Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2017. Том 18. Выпуск 2

нашем знали Евангелие чуть не с первого детства» , — отмечал Достоевский в «Дневнике писателя» за 1873 г. Начала духовной жизни открывались ему в трепетной и глубокой материнской вере, через чтение житийной литературы и Священного Писания, в семейных паломничествах в Троице-Сергиеву лавру и посещение московских храмов. Одним из важнейших источников будущих размышлений о новом христианском искусстве Л. П. Гроссман называет знакомство Достоевского с древнерусской иконописью . Возможно, через иконописный образ складывался и первоначальный образа Христа, столь значимый для раскрытия религиозного мировосприятия автора.

Решающее влияние на это восприятие позже оказали идеи утопического «новохристианства», социального гуманизма, каторжный опыт писателя, даровавший соприкосновение с горячей народной верой, и внутренняя духовная эволюция Достоевского, придавшая авторскому идеализму свободу от догматизма .

Впервые Достоевский познакомился с Библией еще в детстве по переводной книге Иоганна Гибнера «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета». Нет точных свидетельств, о том, на каком языке было Евангелие, которое Достоевский читал, уже будучи воспитанником Главного инженерного училища, но предполагается, что то был церковнославянский . Поскольку, по словам самого Достоевского, Библия была единственной книгой, позволенной в остроге , именно в те нелегкие годы писатель впервые читает Новый Завет в русском переводе (издание Российского Библейского общества. СПб., 1823). Хотя в последние годы жизни Достоевский явно благоволил к церковнославянскому переводу, он также ясно осознавал, что распространение Библии в русскоязычном варианте, начавшееся в Российской империи с 1876 г., позволяло донести Слово Божье до широкого круга читателей на их родном языке.

Герои романов Достоевского также читают или цитируют Библию в русском переводе . Исключение составляют лишь некоторые персонажи, порой невежественные, плохо знающие Евангелие и наименее близкие автору (отец Паисий и Ф. П. Карамазов в «Братьях Карамазовых», Федька каторжный в «Бесах», каторжник Скуратов в «Записках из Мертвого дома»). Н. В. Балашов высказал в связи с этим такое предположение, подкрепленное записями самого Достоевского:

.. .цитаты на славянском языке связывались в сознании Достоевского с той церковью, которая «в параличе с Петра Великого», с духовенством, которое не отвечает на вопросы народа «давно уже», а вместо того, как и семинаристы, составляет «status in statu <.> платьем различается от других сословий, а проповедью давно уже не сообщается с ними» .

Для России, которая, в отличие от Европы, по сути, не знала средневековой религиозной философии и вообще в силу ряда социальных факторов имела тенденцию к синтезу всех областей духовной культуры вплоть до конца XIX в., средоточием философского поиска стало литературное творчество. В. К. Кантор на этот счет высказывается без тени преувеличения:

Россия не знала Тертуллиана и Августина. Их роль сыграл в России Достоевский <…> Разумеется, он учитывал всю европейскую культуру, наследником которой себя считал, наследником «страны святых чудес». Пожалуй, именно он первым в России обратился к поднятой Августином проблеме теодицеи в ее христианском прочтении <.> Достоевский усвоил эти проблемы русской культуре .

Отношение между Христом и истиной — ключевая характеристика религиозно-этической составляющей творчества Достоевского. Именно неоднозначность, амбивалентность этого отношения в системе взглядов писателя обуславливает невозможность каких-либо прямолинейных и категоричных заключений по данной проблеме. Здесь прежде всего важно учитывать протяженность и насыщенность того духовного пути, который, волею Провидения, лежал перед Достоевским. Перерождение убеждений, пережитое писателем за четыре каторжных года, не вытесняет Христа с абсолютной вершины, с позиции недостижимого идеала в религиозных убеждениях Достоевского, но теперь еще и связывает этот центральный образ с идеей испытания, стоящего непосредственно перед православной верой и перед каждым верующим человеком.

Совершенное чудо, коим являлся для Достоевского Христос, соединяется с чудом личного озарения: «.каким-то чудом, исчезла совсем всякая ненависть и злоба в сердце моем» . Идеализируя Христа, он тем не менее не уходит в идеализацию человека, а напротив, сокращает расстояние между недостижимым идеалом Христа и образами последних грешников, разбойников, вверяясь тому взгляду Любви, который сам Христос открывает людям.

Изначально полемический оттенок в вопросе противопоставления Христа и истины был задан откровенной оппозиционностью взглядов Достоевского атеистическому гуманизму и тенденции подмены вечных ценностей, подавления незыблемых идеалов русской православной культуры идеалами сомнительными, в своей новизне лишенными всякой чудесности . Впервые Достоевский формулирует это суждение в письме Н. Д. Фонвизиной в 1854 г.:

Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки, каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен, в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято Этот символ очень прост, вот он верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпа(ти)чнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно (выделено Ф. М. Достоевским) было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной .

Достоевскому когда-то, во времена причастности его к кружку Петрашев-ского, действительно был знаком соблазн идеи построения «рая на земле» как дерзновенного отрицания (математической невозможности) всякой доступ-

ности и реальности Царства небесного. Можно сказать, что жизненный путь Достоевского и череда страданий, им перенесенных, были путем преодоления этой идеи, участным доказательством ее несостоятельности.

Библейское предание об искушениях Христовых в пустыне (Мф. 4: 3-4; Лк. 4: 3-4) стало для Достоевского одной из сакральных основ его размышлений о судьбах мировой истории и будущего христианской религии перед лицом социалистических настроений современной писателю эпохи с ее проектами «рационального» постижения истины и утопическими обещаниями «спасения» во всеобщем материальном благополучии.

В письме к В. А. Алексееву от 7 июня 1876 г. Достоевский наиболее точно выражает свое отношение к этой утопии и одновременно дает важный авторский комментарий к толкованию поэмы «Великий инквизитор»:

«…Ты — Сын Божий, стало быть, Ты все можешь. Вот камни, видишь, как много. Тебе стоит только повелеть — и камни обратятся в хлеб. Повели же и впредь, чтоб земля рождала без труда, научи людей такой науке или научи их такому порядку, чтоб жизнь их была впредь обеспечена. Неужто не веришь, что главнейшие пороки и беды человека произошли от голоду, холоду, нищеты и из всевозможной борьбы за существование». Вот 1-я идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, «среда заела» .

Этого взгляда ни в русском, ни в западном социализме Достоевский решительно не принимал; для него приоритет духовного начала над материальным оставался бесспорным, как было бесспорным и то, что вершины, доступные разуму человеческому, не могут быть ни в коем смысле выше или даже подобны Чуду явления человечеству Христа. При этом нельзя сказать, что за этим непримирением стояло отрицание социального прогресса. Этот прогресс писатель видел прежде всего в духовном преображении каждой личности, а следовательно, и изменении общества в целом. В этом, наверно, можно усматривать опять же элементы романтизма, однако вера в реальность таких преобразований у Достоевского не была беспочвенной.

Мысль об отказе от труда для христианина, и тем более православного христианина, кровно связанного с землей, никогда не могла показаться допустимой такому провидцу русской истории и знатока русской души, каким был Достоевский. Образ «труженичества во Христе» был органически близок писателю, что соответствующим образом повлияло на развитие характеров его героев . Фигура преподобного Сергия Радонежского, за которой виделся не только пример личного подвига служения Господу, но и подвига общенационального, вместе с Нилом Сорским, Феодосием Печерским, Тихоном Задонским, Амвросием Оптинским и другими православными просветителями становились прообразами таких персонажей, как Тихон («Бесы») или Зосима («Братья Карамазовы). Обратимся к письму Н. А. Любимову от 7(19) августа 1879 г., где Достоевский поясняет «кульминационную точку романа» («Братья Карамазовы»), книгу «Русский инок»:

Взял я лицо и фигуру из древнерусских иноков и святителей: при глубоком смирении надежды беспредельные, наивные о будущем России, о нравственном и даже политическом ее предназначении. Св. Сергий, Петр и Алексей митропо-литыб разве не имели всегда, в этом смысле, Россию в виду? .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

При этом Достоевский, особенно в позднем творчестве, не абсолютизирует православие и все больше отсылает читателей к мысли о чистейшем раннем христианстве и его синтетической природе, обращенной к тревогам за судьбу человечества в целом. Так, например, образ старца Зосимы лишен ортодоксальной безупречности . Описание быта и различных его деталей также указывает одну из национальных особенностей русской православной религии — синтетическую природу культа Богородицы , но, кроме того, и на выраженную в предметах материальных принципиальную синтетичность духовного мира обитателя кельи:

.. .в углу много икон — одна из них богородицы, огромного размера и писанная вероятно еще задолго до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Около нее две другие иконы в сияющих ризах, <…> католический крест из слоновой кости с обнимающею его Mater dolorosa, и несколько заграничных гравюр с великих итальянских художников прошлых столетий. Подле этих изящных и дорогих гравюрных изображений красовалось несколько листов самых простонародней-ших русских литографий святых, мучеников, святителей и проч. .

Зародившийся еще в древнейшем учении орфиков принцип воплощения единства через множественность, принцип вмещения всех вещей в одну был потенциально очень близок духовному мировосприятию Достоевского. Позже этот принцип, вдохновленный идеями Достоевского, получил свое развитие в религиозно-философской концепции единения всех мировых религий В. С. Соловьева, которая предполагала упразднение ненависти и эгоизма, всплывавших неизбежно в межрелигиозном диалоге разобщенного человечества .

Также продолжая Достоевского, по-своему развивает и объясняет идею соборности Вяч. Иванов, дополняя ее уже теургическим подтекстом:

.личности достигают совершенного раскрытия и определения своей единственной, неповторимой и самобытной сущности, своей целокупной творческой свободы, которая делает каждую изглаголанным, новым и для всех нужным словом. В каждой Слово приняло плоть и обитает со всеми, и во всех звучит разно, но слово каждой находит отзвук во всех и все — одно свободное согласие, ибо все — одно Слово .

Двойственная сущность древнего дионисийства, присущая и средневековому конструкту карнавальной культуры, была определяющей и для религиозного самовыражения Достоевского. При этом между обществом безликим и обществом, скрепленным и преображенным прикосновением к духу, как между верой и неверием, адом и раем — тончайшая грань. Подобное сближение может быть объяснено бинарной структурой православного сознания, не принимавшей промежуточного звена Чистилища и таким образом сближающая сферы греха и святости .

Достоевский в идеалистических размышлениях о будущем единстве церкви не как социального института, а как всеобщего братства людей под именем святой веры, определенно выделял роль православия, однако такое ощущение избранности было почти неизбежным симптомом эпохи, нараставшим вплоть до трагического для русской интеллигенции исхода революций начала ХХ в. На почве убежденности в особом, нерациональном одухотворении русского народа Христовой верой в определенный момент складывается т. н. христианский социализм Достоевского . Примечательно, что в поздних романах писателя как никогда подчеркнута идея единого Бога, не осуждающая существования множества конфессий, но утверждающая их духовное родство, взаимную нечуждость, если речь идет об истинной вере.

«Мы относимся к божеству как форма к содержанию» , — писал В. С. Соловьев. Формой, вмещающей в себя идею Бога, в понимании Достоевского, конечно, был народ, и тот импульс, которым было заряжено поэтическое новаторство писателя, отсылал к идее первозданно неделимого христианства с его безотносительным нравственным идеалом. Таковая идея соборности с чертами «вселенского» христианства выводит нас к вопросам о «вечной памяти», о необходимости смерти для свершения чуда Воскресения, открывающего не цикл нового рождения, а желанное преодоление смерти и спасение: «Логика духовного открытия, совершенного Достоевским, ведет к любовному вниманию ко всем великим религиям» .

Любовь Достоевский ставил выше познания, и этот вывод напрямую связан с той сутью, которую видел он за личностью Христа и с упомянутым выше отношением между Христом и истиной. Наиболее полно это выстраданное, противостоявшее искушениям видение отразилось в «Записках из Мертвого дома», «Записках из подполья» и романах, написанных уже в после возвращения из ссылки. Любовь к Христу, как замечал С. Н. Булгаков, была даже тверже, чем вера в Христа . Именно потому, что вера в Христа и убежденность в невозможности построения «рая без Бога» (ибо такой рай потенциально отрицал бы чудо Воскресения Христова, а значит, и идею трансцендентного бессмертия) стали для Достоевского спасительными, сродни потребностям, определяющим последнюю волю человека на краю пропасти, — именно поэтому сама по себе «сияющая личность» Христа в его интерпретации никогда не могла быть вписана в рамки ортодоксального догматизма, западноевропейского или русского мистицизма, словом, являла форменный пример откровения.

«Великий источник сил» человеческих, идея бессмертия в системе художественного текста и религиозных взглядов Достоевского была наиважнейшим основанием. Дарование идеи о бессмертии человеческой души было величайшей милостью Христа, «ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают <…> это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества» .

Вера для Достоевского порой сближается с отчаянием, в то время как любовь и есть то самое подлинное доказательство присутствия Христа в сердце человека. Истинность этого присутствия не может быть постигнута рационально, и единственный путь к ней лежит через веру. «Христианство есть до-

казательство того, что в человеке может вместиться Бог», — слова из записной тетради Достоевского 1876-1877 гг. . Этот акт писатель толковал отнюдь не в мистическом ключе, а именно через неповторимое чудо Любви Христа ко всему человечеству.

На границу между возможностями преображения человека и уникальным путем Христа обращает внимание Б. Н. Тихомиров: «В антропологических построениях Достоевского мы не встречаем суждений о качественных различиях в человеческом естестве до и после акта искупления (хотя о крестной жертве Христа он пишет многократно)» . Действительное слияние с божественной природой может быть возможно только при условии изменения изначально данной природы человека. Человек уподобляется Богу в попытке возлюбить другого более самого себя, но и в этом необходимом самоотречении идеал Христа оказывается недостижим.

Отчаяние от этой недостижимости, сопровождающее человека всю его земную жизнь, уже есть само по себе обещание запредельного, уже есть указание на причастность человека не только умопостигаемому земному закону, но и закону небесному. «Многое на земле от нас скрыто, — говорит старец Зосима, — но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим.» . При этом вера Достоевского не уклоняется от анализа; можно сказать, что анализ для него есть обязательное преодоление противоречий, в конечном счете требующих веры и также приводящих к ней. Основой веры в данном случае выступают в равной мере как идея бессмертия, так и необходимость телесной смерти. Эти два полюса в конечном счете определяют глубинный смысл страдания человеческого и вообще смысл продвижения земной жизни к единственной цели, точнее — к иной жизни, по достижению цели открывающейся перед человеком.

Говоря как о великой тайне о цели и смысле бытия, вспомним знаменитые слова русского писателя, обращенные в письме к брату Михаилу: «Ее надо разгадывать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» . Сложно не согласиться с тем замечанием, что человек и его тайна у Достоевского — это не тайна русской души, но тайна универсальная, вечная цель возлюбленного Божьего творения, совокупное устремление его духовной и чувственной природы . В этом взгляде особенно выразительно читается близость Достоевского к трагизму Паскаля .

Если знаменитый итальянский писатель XIX в. Алессандро Мандзони развивает в своем романе «Обрученные» тему то ясного, то скрытого присутствия Божественного Провидения в исторической действительности, то у Достоевского эта тема далеко не так явлена, дабы не сказать, что она никак не акцентирована. Более того: последний его роман «Братья Карамазовы» провозгласит в устах Ивана Карамазова самое настоящее отрицание Провидения Божьего, — отрицание, напоминающее и развивающее иронию Вольтера над «лучшим возможным из миров» Лейбница. Если Провидение — это знак и возможность исторического согласия Творца и Творения, то Иван Карамазов называет мир Божий несправедливым и неисправляемым, и потому непри-

емлемым для него, окончательно отрицая, таким образом, Провидение как таковое. Однако именно роман «Братья Карамазовы» показывает, насколько важна тема Провидения для Достоевского: явное отрицание его, аналогично проблеме его присутствия и отсутствия для А. Мандзони, говорит в итоге о том, что у Достоевского Провидение может проявить себя лишь в трагизме, т. е. в чувстве внутреннего напряжения, в антиномии человеческого сознания. Ради человеческой и земной памяти Иван Карамазов отрекается от прощения, но брат Алёша ему напоминает о Том Воскресшем, Кто в своих вечных ранах смог сочетать несочетаемое: всеобщую память и всеобщее прощение . Ведь то и отличает современный трагизм от античной его версии, что это трагизм не судьбы героя, а трагизм агонии (как у Паскаля), т. е. борьбы (в чистом этимологическом смысле слова) его сознания. Проблема трагического восприятия реальности тесно связана с христианской традицией, ибо трагедия сознания является проблемой прежде всего гносеологической и онтологической, а вместе с тем противостоянием знания и незнания, веры и сомнения, смысла и бессмысленности. Это верно потому, что эсхатологический антиномизм христианской религии (по литургии: «Христос воскресе!», но в то же время «Христос придет вновь!») — это вера в не-осуществленное как живая манифестация осуществления (то, что косвенно затрагивает даже философии Ницше), напряжение души на жизненном пути, отвечающее состоянию «Уже, и Еще нет» присутствия Царствия Божьего (и соответствующего и окончательного преображения мира и человека).

ЛИТЕРАТУРА

1. Балашов Н. В. Спор о русской Библии и Достоевский // Достоевский. Материалы и исследования. — Т. 13. — СПб.: Наука, 1996.

3. Буданова Н. Ф. Достоевский о Христе и истине // Достоевский. Материалы и исследования. — Т. 10. — СПб.: Наука, 1992.

4. Булгаков С. Н. Русская трагедия // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов. — М.: Книга, 1990.

8. Гроссман Л. П. Путь Достоевского. — Л.: Брокгауз-Ефрон, 1924.

9. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 30 т. — Л.: Наука, 1972.

11. Иванов Вяч. Легион и соборность // Вяч. И. Иванов. Собрание сочинений: в 4 т. — Брюссель, 1979. — Т. 3.

12. Иустин (Попович), преподобный. Философия и религия Ф. М. Достоевского. — Минск: Издатель Д. В. Харченко, 2007.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

15. Кириллова И. А. Христос в жизни и творчестве Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. — СПб.: Наука, 1997. — Т. 14.

16. Лапин А. В. Феномен религиозной веры в мировоззрении Ф. М. Достоевского: дис. … канд. филос. наук. — Благовещенск, 2006.

17. Леонтьев К. Н. Комментарий к роману Достоевского // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 30 т. — Л.: Наука, 1972. — Т. 15.

18. Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время. — М.: Прогресс, 1990.

19. Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание. — Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

21. Померанц Г. С. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. — М.: Советский писатель, 1990.

22. Пруцков Н. И. Достоевский и христианский социализм // Достоевский. Материалы и исследования. — СПб.: Наука, 1974. C. 58-82.

23. Сараскина Л. И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. — М.: Прогресс-Традиция, 2010.

24. Соловьев В. С. Оправдание добра // Соловьев Вл. Собрание сочинений: в 2 т. — М.: Мысль, 1988. — Т. 1.

26. Тихомиров Б. Н. О «христологии» Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. — Т. 11. — СПб.: Наука, 1994.

28. Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. — М.: Правда, 1914.

Уважаемый Папа Франциск! 13 марта газета La Nación Argentina опубликовала статью под названием «Берголио, поклонник Достоевского, Борхеса, танго и футбола» (Bergoglio, amante de Dostoievski, Borges, el tango y el fútbol). Неудивительно, что аргентинец читает Борхеса, любит танго и футбол, болеет за команду San Lorenzo de Almagro. Но если теперь она начнет выигрывать, то некоторые злопыхатели вполне могут поставить под вопрос объективность аргентинских футбольных арбитров, заявив, что они действуют под влиянием Святого Духа.
Стефан Цвейг считал Достоевского «лучшим знатоком человеческой души всех времен». Его произведения отражают человека и общество современной эпохи. Что вызывает возмущение и недоумение, так это то, что Папа Римский объявляет себя поклонником Достоевского. Если бы великий русский писатель был жив, то он тоже возмутился бы, посчитав себя униженным вследствие манипуляций с его именем.
Непонятно и недопустимо, чтобы какой-либо Папа Римский заявлял о своей любви и восхищении одним из лучших писателей в истории человечества, когда Достоевский, будучи великим и истинным христианином, испытывал величайшее презрение к папству, считая его «источником всякой грязи». Чувства Достоевского («Если бы Бога не было, то все было бы позволено») по отношению к официальной Римско-Католической Церкви отражены в главе «Великий Инквизитор» его романа «Братья Карамазовы», которую многие известные критики считают кульминацией всего сюжета. Сам Фрейд охарактеризовал эту главу как одну из вершин всемирной литературы. Это даже больше, чем осуждение Римской Церкви, которую писатель представляет особенно лицемерной и злонамеренной.
В этом коротком эпизоде гениальный русский писатель становится на сторону Христа, напрямую и безо всяких посредников выступая против отрицающих Его христиан.
Действие разворачивается в Севилье во времена инквизиции, когда ежедневно горели костры и «в великолепных аутодафе сжигали злых еретиков». И именно тогда появляется Иисус Христос. Кардинал Великий Инквизитор и нунций Его Святейшества в Испании, представленный в романе сущим дьяволом, все еще разгорячен вчерашним аутодафе, когда он отправил на костер сотни еретиков «к вящей славе Божией».
Инквизитор мгновенно узнает Иисуса и распоряжается схватить его и отвести в Инквизицию. «Люди радуются, когда их ведут, подобно стаду», — говорит Инквизитор Иисусу. «Люди радуются, что мы лишили их дара свободы, который принес им столько страданий. Ты знаешь, почему мы это сделали? Из любви к человечеству. Оно настолько ослабло, что мы решили облегчить его тяжкое бремя. Без Тебя», — говорит нунций Его Святейшества Сыну Божию. Возвращение Учителя означает, что вся власть возвращается к Нему, в результате чего роль Церкви автоматически отходит на второй план. Этого Великий Инквизитор допустить не может. Ложный представитель Христа на Земле завершает свою речь следующими словами: «Ибо если кто более всех и заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi (Я сказал)».
Многие, наверное, будут возмущены столь революционным подходом, поскольку он переворачивает с ног на голову всю религиозную историю западной цивилизации. И Достоевский вовсе не отвергает христианство. Вовсе наоборот! Он отвергает католицизм, папство со всей его историей. Достоевский следует за Христом и со всей прямотой заявляет о своем неприятии папства. И он не единственный. Многие другие исполины духа и великие христиане-эзотерики (Толстой, Кьеркегор, Герман Гессе, Паниккар и другие) разделяли взгляды Достоевского. И их мы действительно знаем по делам их. А не по одеждам, бессмысленным публичным выступлениям и пустословию, то есть всему тому, что свойственно официальному католицизму.
Чтобы понять эти кажущиеся парадоксальными тезисы, необходимо четко различать три разных понятия, которые обычно смешивают: христианская религия, христианская цивилизация и христианское следование заповедям Христовым. И эти три понятия во многом противоречат друг другу и даже могут быть взаимоисключающими.
Эти парадоксальные рассуждения дают пищу (хотя и спорную) для ума и совести. По крайней мере, для тех, кто решается жить в соответствии со своими внутренними убеждениями. А таких обычно меньшинство. Слепая вера гораздо удобнее, поскольку ответственность, совесть и даже душа возлагается на других, и все. Существуют два пути: христианин идет за Достоевским, принимая его глубокое и духовное христианство, христианство одиноких душ под открытым небом, или католическое папство. Полутонов здесь быть не может. Кто не со мною, тот против меня.
Будем надеяться, что теперь не будет абсолютно невозможным идти по обоим путям одновременно. Будет трудно, но не невозможно. Для этого официальная Церковь должна будет от многого отказаться, в том числе от закосневших догм, средневековых предрассудков, позорных и примитивных взглядов, равно как и от высокомерия, двуличия и других смертных грехов. Покончить с помпезностью и тщеславием. И попросить у человечества прощения за неизмеримые страдания и ненужные лишения, которые она причиняла ему на протяжении всей своей истории. Сейчас как никогда актуален лозунг — «Обновиться или умереть!».
Хотя нынешний католицизм, переживая глубокий кризис, очень близко подошел ко второму. И сам это заслужил. Помните, 2000 лет тому назад было сказано: «Тот, кто хочет уразуметь, да уразумеет».
Папа Франциск, многие миллионы людей доверяют Вам заботу о своих душах. Хотя, наверное, не все.
Автор — врач-онколог и писатель. Директор Института клинической биологии и обмена веществ (IBCM). Специалист в области онкологии, нейродегенеративных заболеваний и эндокринологии. Президент испанской Ассоциации лечения рака с помощью ингибиторов протонов (APRTC). Вице-президент Международного общества динамики протонов при лечении рака (www.ispdc.net ). Почетный преподаватель Университета Alcalá de Henares, Мадрид.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Философия и религия Ф. М. Достоевского

Введение

Достоевский не всегда был современным, но всегда — со–вечным. Он со–вечен, когда размышляет о человеке, когда бьется над проблемой человека, ибо страстно бросается в неизмеримые глубины его и настойчиво ищет все то, что бессмертно и вечно в нем; он со–вечен, когда решает проблему зла и добра, ибо не удовлетворяется решением поверхностным, покровным, а ищет решение сущностное, объясняющее вечную, метафизическую сущность проблемы; он со–вечен, когда мудрствует о твари, о всякой твари, ибо спускается к корням, которыми тварь невидимо укореняется в глубинах вечности; он со–вечен, когда исступленно бьется над проблемой страдания, когда беспокойной душой проходит по всей истории и переживает ее трагизм, ибо останавливается не на зыбком человеческом решении проблем, а на вечном, божественном, абсолютном; он со–вечен, когда по–мученически исследует смысл истории, когда продирается сквозь бессмысленный хаос ее, ибо отвергает любой временный, преходящий смысл истории, а принимает бессмертный, вечный, богочеловеческий, Для него Богочеловек — смысл и цель истории; но не всечеловек, составленный из отходов всех религий, а всечеловек=Богочеловек.

Окончательное решение любой проблемы не может не зависеть от конечной, абсолютной цели и смысла истории. Любая, даже наименьшая, проблема своим жизненным, внутренним нервом заходит в вечные проблемы, вплетается в них, ибо всякая тварь и всякое существо тайной своей сущности отражаются в бесконечности, в вечности. Вся вселенная облечена в тайну — вся вселенная и всякая тварь. Это мучительно чувствует Достоевский и тысячеокой душою своею неусыпно бдит над тайной мира, следит и непрестанно твердит: все есть тайна, все есть загадка, и все тайны находятся в органической связи между собой. Все загадки и все тайны составляют один неделимый организм, сердце которого — Бог. In ultima linea все тайны, все проблемы, — считает Достоевский, — сводятся к двум основным «вечным проблемам»: проблеме существования Бога и проблеме бессмертия души. Они имеют в себе невероятно много центростремительной силы, с помощью которой притягивают к себе все остальные проблемы, подчиняют их себе и обусловливают их решение. От решения вечных проблем зависит решение всех остальных проблем, — учит Достоевский. Решение одной вечной проблемы содержит в себе решение и другой. Они всегда находятся в прямой соотнесенности. Если есть Бог — душа бессмертна; если нет Бога — душа смертна.

Решение этих вечных проблем — главное страдание всех отрицательных и положительных героев Достоевского. Через это они осуществляют подход ко всем остальным проблемам; без этого немыслимы они, как немыслим и сам Достоевский. «Существование Бога — главный вопрос, — пишет Достоевский Майкову, — которым я всю жизнь мучился, сознательно и неосознанно».

Герои Достоевского являются воплощением этого главного страдания, этого главного вопроса. Их жизненная забота, их неизбежное занятие — решать главный, вечный вопрос: есть ли Бог, есть ли бессмертие? Без этого они невозможны; без этого они теряют себя. «Я не могу о другом, — признается Кириллов, — я всю жизнь думал об одном. Меня Бог мучил всю жизнь…». Добрый несчастный Митя плачет, рыдает и страстно Алеше исповедуется: «Меня Бог мучит. Одно только это и мучит».

И все остальные мучаются Богом; всех их разъедает это страшное, это вечное мучение. Опосредованно или непосредственно, все они всю жизнь свою сводят к решению проблемы существования Бога и бессмертия души. «Искание Бога», по мнению Достоевского, является целью всех — не только личных, но и народных движений, — целью истории человечества.

Положительное или отрицательное решение вечных проблем предопределяет всю жизнь человека, всю его философию и религию, всю нравственность, весь смысл жизни — таково основное убеждение Достоевского. Отрицательное решение этих проблем, выраженное словами: «Нет Бога, нет бессмертия», составляет сущность всех отрицательных героев Достоевского; а положительное решение: «Есть Бог, есть бессмертие» — составляет сущность его положительных героев. Отрицательное решение вечных проблем неминуемо влечет за собой отрицательные решения всех остальных проблем; обращенное к людям, к твари, оно проявляется как нигилизм. Нигилизм и есть не что иное, как прикладной атеизм. Из философии атеизма неминуемо вытекает мораль нигилизма. Это Достоевский доказывает способом новым и живо–действенным; своим гениальным психологическим анализом, доказательствами он вынуждает признать, что нигилизм есть неминуемое следствие атеизма. Если нет Бога, если нет бессмертия, то нет и добродетели; в таком случае — все позволено.

Положительное решение вечных проблем психологически обеспечивает решение всех остальных проблем; обращенное к людям, к твари, оно проявляется как любовь. Любовь — это прикладное чувствование Бога и чувствование личного бессмертия. Души положительных героев Достоевского сотканы из таких чувствований; поэтому вся их жизнь представляет прекрасную, Богом вытканную ткань. Сердца их наполнены Богом и бессмертием; и все, что из них исходит, божественно и бессмертно. Если есть Бог, если есть бессмертие, то настоящая любовь — реальная возможность; без этого настоящая любовь — психологически и онтологически невозможная возможность.

Каждое чувство, каждую мысль, каждое движение души Достоевский проводит до крайних пределов, чтобы затем слить их с вечными проблемами, Каждую проблему, которую проводит через мятежный свой дух, Достоевский органически соединяет с вечными проблемами и мучается ими, пока не определит их значимость с точки зрения вечности. Вечность дает смысл времени; конечное решение любой проблемы и определение истинной значимости кого бы то ни было или чего бы то ни было возможно лишь sub speciae aeternitatis, а никак и никогда sub speciae temporis.

Вечные проблемы не навязаны человеку, а имманентны человеческому духу. Человек по природе своей насколько физичен, настолько и метафизичен. На самом деле, ничто не является столь метафизическим, как физическое. В переводе на язык Достоевского это бы гласило: нет ничего фантастичнее действительности, реальности. Корни любого физического процесса всегда остаются сокрытыми в метафизической сущности космоса. И сама физика в основе своей метафизична, ибо основывается на гипотезе об «этаре», который «ungreifbar und unbewegluch, йп und fur sich uberchaupt nicht wahmehmbar» (неосязаем и неподвижен и сам по себе вообще незаметен) .

В результате многоаспектного и неповторимого психологического анализа человеческой природы Достоевский приходит к заключению, что идея Бога имманентна человеческому сознанию и что самосознание человека по сути своей есть богосознание. Будучи аналитиком разума человеческого более строгим, нежели Кант, и аналитиком воли человеческой более строгим, нежели Шопенгауэр и Ницше, Достоевский обнаруживает, что человек своей психической организацией предопределен постоянно, внутренно, сознательно и неосознанно, мучиться проблемой Бога. В любом случае, для Достоевского и его героев Бог — это страдание, страстная мука и страстное мучение. «Страшно впасть в руки Бога Живого», а человек — уже потому, что он человек — впадает и впасть должен.

Несомненно, в человеке есть нечто постоянно стремящееся к Богу — то, что невозможно ни сковать, ни полностью уничтожить. Если бы идея Бога, памятование о Боге не было субстанциональной частью человеческого самосознания, богоборцы легко могли бы его уничтожить в себе и во всем человечестве. Однако идея Бога — в центре человеческого сознания; в этом страдание человека, в этом и величие. И без окончательного решения проблемы о Боге, без детального определения своего отношения к Богу человек онтологически не способен окончательно решить какую бы то ни было иную проблему.

Многочисленными способами Достоевский пытается решить эти вечные, эти «проклятые вопросы». Он до пожара доводит этими вопросами души своих героев, которые сгорают в них, страшно мучаясь. Бог для них — это не только идея, но и страсть — пожар, страсть горькая или сладкая. Бог может быть анемичной идеей для иссушенных умов, но для героев Достоевского Он — страсть физическая и духовная: они до крови или борются с Богом, или посвящаются Богу. Для них Бог — это не собрание текстов, которые можно прочитать и проштудировать, это Бог Живой, Который должен жить, это страдание, которое необходимо выстрадать, это боль, которую необходимо перетерпеть. Они идею Бога низводят до страсти, остращивают ее, крестят ее в крови; их Бог мучает; они болеют проблемой Бога, и болезнь их передается другим. Это может ощутить всякий читающий Достоевского. Вся личность их повелительно требует безотлагательного решения проклятой проблемы; и они судорожно, исступленно силятся ее решить — положительно или отрицательно.

9 февраля исполнилось 130 лет со дня кончины великого русского писателя, поборника православия, духовного учителя многих людей, идеи которого о Божьей истине, о путях ее познания, о месте человека в этом мире и его отношение к Господу, все больше привлекают наше внимание и определяют наше мировоззрение.

Федор Михайлович Достоевский был человеком, который принял православие не просто с крещением, с какими- то христианскими традициями и обычаями русского православного общества, с восприятием их через православную церковь. Все это жило в нем и теплилось подспудно, как говорят сейчас, на генном уровне, через кровь и сознание своих далеких предков, незримыми нитями ему передавшиеся

Старинные документы свидетельствуют, что род Достоевских пошел от Данилы Ивановича Ртищева. В 1506 г. от пинского князя Федора Ивановича из рода Ярославичей он получает во владение часть села Достоево близ Пинска. Грамота на владение сохранилась. Написана она на старобелорусском языке. Приведем ее полностью, чтобы не только узнать текст, но и услышать древнее белорусское слово, которое так роднит его с русским. «А дали есмо тому нашему боярину тое именье со всем тым, што из старины к тем дворищом прислухало, с землями пашными и з бортными, и из ловы, и з реками, и з луги, и з сеножатьми, и з озеры, и со всих тых земель входы. А волен тот боярин наш в том своем именьи, в данине нашей, двор себе поселити и пашню вчинити, и млыны сыпати. А дали есмо тое именье нашему боярину вечно и непорушно, ему и его жоне и их детем и их счадком».

С того времени владельцы Достоева и стали называть себя Достоевскими. Они не раз упоминаются в документах, книгах судных дел тех времен; В 1572 г. тезоименита писателя Федора Достоевского сам противник Ивана Грозного, бежавший в Литву князь Андрей Курбский, называет своим «уполномоченным приятелем». Брат Федора Стефан Иванович жил в Минске, от короля Стефана Батория получил привилей на минский Вознесенский православный монастырь, » … и того манастыря со всими спокойнее уживати, аж до живота своего». Впрочем, он не долго владел им. Митрополит Киевский Илья и каштелян минский Ян Глебович, жаловались королю, что Достоевский, будучи человеком светским не очень заботится об управлении монастырем. Впоследствии Стефан Достоевский служил минским городским писарем.

Были среди них воины и священники, некоторые переходили в католичество, становились шляхтичами, служили польским королям и даже принимали участие в их избрании: Яна Казимира в 1648 г., Михаила Вишневецкого в 1669 г., Августа II в 1697 г. В роду писателя был и Петр Достоевский — маршалок Пинского повета и член главного трибунала Великого княжества Литовского выбранному в сейм в 1598 г.

Но в большинстве своем предки Ф.М. Достоевского упоминались все же, как защитники православия и русской национальности.

Интересно отношение владельцев Достоева к полонизации Беларуси, которая началась в XVI — XVII веках. Обнаружено много документов того времени с подписями Достоевских. Они писали обычно по — старобелорусски, тогда как большинство местной аристократии на польском.

Некоторые из рода не только не приняли католичество, но и были служителями православной церкви. Один из них, Акинфий Достоевский, был иеромонахом Киево — Печерской лавры ( XVII в. ) другой из Достоевских (XVII в.) достиг и епископского сана, третий прославился тем, что, вернувшись из турецкого плена в 1624 г. повесил в честь избавления серебряные цепи перед иконой Богородицы во Львове.

В конце XVII — в XVIII веках этот знаменитый род постепенно приходит в упадок. Проживание имения начал Бенедикт Петрович Достоевский. После его смерти (во второй половине XVII в.) на Достоеве было долг в 8000 злотых. Представители рода все реже упоминаются в письменных документах и хрониках. Только в конце XVIII века мы видим прадеда писателя, Михаила Достоевского — священника в Брацлаве на Подолии. К духовному сословию принадлежал и его дед, протоиерей Андрей Михайлович Достоевский, живший во второй половине XVII — начале XIX в.в. Сведений об этом человеке сохранилось мало, но до нас дошло семейное предание Достоевских, гласящее, что православный протоиерей был к тому же и поэтом. Косвенным подтверждением этого служит найденный исследователями духовный сборник «Богогласник» (1790). Одна из песен в нем имеет авторскую подпись «Достоевский».

Младший его сын, Михаил Андреевич не пожелал идти по стопам отца. В 1809 г. он уезжает в Москву, где получает медицинское образование и становится врачом. В 1819 г. он женится на Марии Федоровне Нечаевой, дочери купца, которая 30 октября (11 ноября по новому стилю) 1821 г. родила сына — Федора Михаиловича Достоевского.

Это был поистине дар Божий (Федор — от Theos — бог, dor — дар) не только для России, но и для всего мира. Этот святой дар он пронес через всю свою жизнь, явив человечеству величайшие произведения, которые с полным правом можно назвать сокровищницей православной литературы и культуры в целом.

Александр Медельцов

В сборнике «Золотые цитаты», вышедшем в издательстве Сретенского монастыря, предпринята попытка собрать самые яркие и наиболее значимые мысли Федора Михайловича Достоевского, вложенные им в уста своих героев или же высказанные им самим в многочисленных статьях и заметках. Это мысли, касающиеся главных тем, волновавших писателя всю его творческую жизнь: вера и Бог, человек и его жизнь, творчество, современность, нравственность, любовь и, конечно же, Россия.

Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной.

(Письма. XXVIII/1. С. 176)

***

…Если исказишь Христову веру, соединив ее с целями мира сего, то разом утратится и весь смысл христианства, ум несомненно должен впасть в безверие, вместо великого Христова идеала созиждется лишь новая Вавилонская башня.

(Вступительное слово, сказанное на литературном утре в пользу студентов С.–Петербургского университета

30 декабря 1879 г. перед чтением главы «Великий инквизитор». XV. С. 198)

***

Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся.

(Дневник 1881. XXVII. С. 85)

***

Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно — идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной нее вытекают.

(Дневник писателя. XXIV. С. 48)

***

…Без веры в свою душу и ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо.

(Дневник писателя. XXIV. С. 46)

***

Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного

Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного.

(Дневник 1881. XXVII. С. 56)

***

Дух Святый есть непосредственное понимание красоты, пророческое сознавание гармонии, а стало быть, неуклонное стремление к ней…

(Заметки к «Бесам». XI. С. 154)

***

Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.

(Идиот. VIII. С. 203)

***

…Бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится.

(Идиот. VIII. С. 183–184)

***

На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных.

(Братья Карамазовы. XIV. С. 290)

***

Добрые дела не остаются без награды, и добродетель всегда будет увенчана венцом справедливости Божией, рано ли, поздно ли.

(Бедные люди. I. С. 105)

***

Уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила

…Уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено.

(Братья Карамазовы. XIV. С. 64–65)

***

Тайна что? все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в ночи — всё одна эта тайна, одинаковая. А всех бо́льшая тайна — в том, что душу человека на том свете ожидает. Вот так-то, друг!

(Подросток. XIII. С. 287)

***

(Униженные и оскорбленные. III. С. 422)

***

Бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить…

(Бесы. X. С. 505)

***

Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?

(Записная тетрадь. XXIV. С. 308)

***

…Сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить.

(Идиот. VIII. С. 181)

***

Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Бу́ди, бу́ди!

(Братья Карамазовы. XIV. С. 286)

***

Покоя нет. Будущность чревата. Что-то недоделанное в мире.

(Записная тетрадь. XXIV. С. 97)

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *