Достоевский

Ещё из опровержений афоризмов
Говорил ли Достоевский фразу, что «Русский человек без Бога — дрянь»?!
Не то, не тот, не о том…
Все чаще из уст модных общественно-политических деятелей можно слышать утверждение, что Достоевский произнес фразу о том, что русский человек только в Православии хорош, а вне его дрянь, а не человек. © Ещё с Достоевским
Признаться, такая фраза несколько обескураживает, потому как она по сути своей противоречит христианским ценностям, разве можно другого человека, кого бы то не было осуждать, и видеть себя выше, только потому что ты православный?
Конечно же нет, а Достоевский был верующим человеком, если хотите светским проповедником Христа, и не мог он такие вещи всерьез думать, да тем более о собственном народе.
Не говорил Федор Михайлович таких слов, однако кто-то упорно распускает этот нехороший слух, в отношении классика, не указывая первоисточников.
Похожую фразу (но лишь на первый взгляд) можно найти, опять-таки со слов Бердяева, у славянофила Кошелева:
«И. Кошелев говорил: «Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение». А Иван Киреевский говорил: «Особенность России заключалась лишь в самой полноте и чистоте того выражения, которое христианское учение получило в ней, — во всем объеме её общественного и частного быта».»

Если Кошелев действительно так говорил (а скорее всего говорил, потому как цитата Кириевского приведена верно), то как понять это высказывание?
«Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение».
Как мы видим речь идет не о народе (а значит и не о человеке), а о народности. Под народностью разумеется философское или идеологическое течение в славянофильстве.
Кошелев такой фразой говорит о том, что вся славянофильская идеология без православного (святоотеческого) фундамента являетя дрянью, то есть изобретением никуда не годным и ровным счетом ничего не стоящим.
И тут трудно не согласиться с мыслителем. Действительно вся суть славянофильства — это возврат к живым началам, хранящимся в святоотеческом наследии (подробнее в статье: «СЛАВЯНОФИЛЫ О РОССИИ И О ЗАПАДЕ: КИРИЕВСКИЙ, ХОМЯКОВ, ДОСТОЕВСКИЙ»). Без этих начал, славянофильство теряет свой корень, свою сущность и действительно становится ничего не стоящим учением, то есть дрянью.
Кстати, это беда актуальна и сегодня, так например известный экономист Валентин Катасонов, позиционирующий себя славянофилом, в своей книге «Экономическая теория славянофилов» изд. Москва «Институт русской цивилизации» 2014. -656 с., на 640 странице в главе «Вместо заключения» пишет: «Очевидно, что в сегодняшней, далеко ушедшей от Бога России, многим нашим согражданам христианские ориентиры кажутся чем-то далеким и отвлеченным. Поэтому на первых порах надо руководствоваться хотя бы здравым смыслом (который тоже от Бога)».
То есть Валентин Катасонов выкинул тот фундамент на котором строится все славянофильство и тем самым превратил свою теорию (по слову Кошелева) в ничего не стоящую, то есть в дрянь.
Тот здравый смысл, которым призывает руководствоваться Катасонов активно ищет другая организация, под названием «Школа здравого смысла», где состоит заместитель Валентина Юрьевича — Ольга Четверикова, утверждающая что все иерархи всех мировых религий дурачат простых верующих, а сами стремятся к тайным каббалистическим знаниям…
Подробнее об этом в статьях:
ШКОЛА ЗДРАВОГО СМЫСЛА.
ШКОЛА ЗДРАВОГО СМЫСЛА ИЛИ ШКОЛА БЕЗУМИЯ?
Словом, действительно прав Кошелев насчет славянофильства вне православия.
А в заключении, приведем цитату Достоевского о русском народе, то что действительно говорил Федор Михайлович, вероятно отвечая на самые отвратительные нападки на русский народ со стороны либералов и социалистов того времени:
«Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе — мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем путь освещают!.. Судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать.
А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений, они срослись с душой его искони и наградили ее навеки простодушием и честностью, искренностью и широким всеоткрытым умом, и все это в самом привлекательном, гармоническом соединении.»
© «Будущее России — будущее мира!», 12 декабря 2015

ББК 87.1.212.3

ЭТИКО — ПРАВОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО С.Н. Черных

Важнейшим отличительным признаком русской культуры является преобладание духовно-нравственных сюжетов и мотивов. Особенно ярко данная особенность прослеживается в русской философии XIX века. В статье рассматриваются этико-правовые аспекты творчества Ф.М. Достоевского, анализируется его подход к проблеме достижения нравственного идеала

Ключевые слова: правда, справедливость, право, истина, благо, мораль

В истории мировой культуры всегда существовали глубокие связи между философским и художественным творчеством. Особенно глубоко и органично философские идеи представлены в литературе. Так, например, трудно переоценить философское значение произведений классиков немецкой и русской литературы (Гете, Шиллера, Ф. Тютчева, Л.Н. Толстого). Наибольший отклик, как среди отечественных философов, так и среди обывателей получили этико — правовые

размышления Ф.М. Достоевского.

Анализ русского философского наследия позволяет заметить, что особенностью русской философии права этого периода можно считать ее связь с религиозной традицией. Русская соборность предполагала «коллективный поиск истины, полновластие большинства, исключала

существование автономной личности.

Соответственно, с одной стороны, размышления на

темы, подобные проблеме соотношения морали и права, оказывались в контексте христианской аксиологии, а, с другой, новая аксиология личности и ее неотъемлемых прав, выработанная Европой, не имела почвы в России». Характеризуя это социальное явление, И.А. Ильин писал, что «история русского правосознания свидетельствует о постепенном проникновении его этим духом, духом братского сочувствия и индивидуализирующей справедливости».

Выработанный в связи с существованием подобных противоречий панморалистский подход, подразумевающий конструирование нового образа жизни на основе синтеза философии «бытия, веры и нравственности», как нельзя лучше отражает позицию Ф.М. Достоевского. Именно в его творчестве впервые в полный голос было заявлено о необходимости «индивидуализации правды» и поиска последней не только в «соборности» русского народа, но и в самом человеке. Для писателя первостепенное значение имеет сам человек, анализ возможных средств достижения индивидуального нравственного идеала. Он

наиболее ярко обозначает свою философскую позицию в «Братьях Карамазовых, когда пишет следующие строки: «Прав ты, господи! Но я не хочу

Черных Сергей Николаевич тел. (473) 266-43-39

ВГТУ, ст. преподаватель,

тогда восклицать. Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к «боженьке»! Иными словами Достоевский убежден, что абсурдно считать равными ребенка и взрослого, что ни в коем случаи нельзя во имя «высшей гармонии» слепо требовать с больного человека, того же что со здорового. Ее требования должны быть соразмерны возможностям каждого конкретного человека. При анализе мыслей

Достоевского видно что, в его творческих построениях нравственность имманентна человеческой душе, и при этом соответствует тем христианским заповедям и канонам, которые

изложены в «Святом писании». Но соблюдение заповедей возможно только в том случае, если все человечество и каждый конкретный индивид

придет к общему знаменателю в осознании самого себя. Соответственно только при достижении каждым индивидом нравственного идеала

становится возможным построение «нового общества», в котором будет царить справедливость.

Что представляет собой высшая гармония у Достоевского, понятно. Это «правда», но «правда» земная, устанавливаемая волею человека, и поэтому ошибочная. Писателю было изначально ясно, что эмпирический разум не в силах осознать истину, не может он и понять, что представляет «правда» на самом деле. Используя терминологию Ф. Ницше и С.Л. Франка можно сказать, что писатель располагает «справедливость», «правду» и истину на двух уровнях бытия: в сферах «любви к

ближнему» и «любви к дальнему». Как известно под первой С.Л. Франк понимал собственно мораль, систему отношений между людьми. Формула справедливости, по мнению философа, отражается в представлении, согласно которому «я должен отвлечься от всех моих личных интересов, симпатий, антипатий, не должен приписывать им какого-либо преимущественного значения по сравнению с интересами и симпатиями всех других людей, должен относиться ко всем людям одинаково, ценить и уважать их независимо от их близости или удаленности от меня, от их согласия или несогласия со мной».

Справедливость, располагаемая в сфере «любви к дальнему»,- явление более сложного порядка. Все виды «любви к дальнему» имеют общим то, что «они не основаны на непосредственном инстинкте сострадания или, по крайней мере, не исчерпываются им, и из — за этого обстоятельства «любовь к дальнему» резко отделена от «любви к ближнему».

Понятие «призрак», употребляемое в данном случае Ницше, «необыкновенно тонко характеризует

особенность этих объектов: это не реальные,

материальные предметы, это — с психологической точки зрения вымыслы, продукты субъективной душевной жизни, которым, однако, придается характер объективного, субстанциального существования: истина, справедливость, красота, гармония, честь». Франк утверждает, что ни о каком равноправии в сфере «любви к дальнему» не может быть и речи. Напротив, «здесь основной принцип есть подчинение, общий склад моральной жизни имеет характер отношения между низшим и высшим, полной отдачи своей личности на служение верховной власти идеала». Именно таким выглядит «нравственный идеал в трактовке Ф.М. Достоевского. Человеку

свойственно верить в то, что его трактовка понятий «справедливость», «истина», «правда», «честь» и т. д., является единственно правильной, в то время как стоит лишь отказаться от собственных предпочтений, то становится возможным воплотить справедливость в реальность. Более того писатель склонен считать, что к числу подобных «призраков» можно отнести не только продукты субъективной духовной жизни индивида, но и таковые общества в целом.

Если соотнести подобные мысли Ницше и Франка с рассказом Ивана Карамазова о Великом инквизиторе, то можно легко увидеть, что в подтексте легенды указывается на стремление обывателя к данным призракам и возникающем при этом неравноправии, желании навязать своих призраков другому человеку. Великий инквизитор не осознает, что он ошибается, что его искушение -это искушение эмпирического разума, по мнению писателя идущее от дьявола, и поэтому его рассуждения о несправедливости выбора Христа ошибочны. Самим фактом использования подобной риторики Достоевский показывает, что об идеале справедливости человек не может судить объективно, не обращаясь при этом к божьей правде. Именно таким, находящимся в юрисдикции дьявола, в главе предваряющей «Легенду о великом инквизиторе», предстает у Достоевского Иван Карамазов. Ошибочность его сентенций о справедливости и правде есть результат слабости эмпирического разума. Отринув церковные догматы как неверные, Иван Карамазов в соответствии с духом эпохи верит в силу человеческого разума, но Достоевский обращает внимание на то, что без соизмерения знания, достигнутого эмпирическим путем, с правдой и благодатью, проистекающей от Бога, попытки жить

по — справедливости обречены на провал. Человек, стремясь к абсолютной свободе и в этом своем стремлении переступив через все ее границы, по всей видимости, оказывается не готовым находиться «по ту сторону добра и зла». Устами Алексея Карамазова Ф.М. Достоевский пишет о том, что он не может принять программу Ивана и его Великого инквизитора: он хочет верить в иную правду на земле, в ту правду, что все будут любить друг друга и не будет ни богатых, ни бедных, ни избранных, ни обманутых.

В романе «Бесы», писатель «экспериментируя над идеями радикального атеизма, внушёнными Кириллову, и полурелигиозного славянофильства, носителем которого стал Шатов», анализирует судьбы героев. Логичным следствием эксперимента Достоевский видел рождение идеи своеволия у Кирилова и «принятие идеи ценности человеческой жизни» у Шатова. Сходство позиций славянофилов и Достоевского здесь очевидно. И Достоевский, и славянофилы, развивая свои концепции, исходят из мнения, что прогресс современного им общества зависит, прежде всего, от духовных сил общества. Но для мыслителя первостепенное значение имеет сам человек, способный, несмотря на всю засоренность своего разума, к нравственному совершенствованию, а не единый соборный дух народа в целом или общины как ячейки общества. Как писал В.В. Зеньковский, «персонализм Достоевского относится к онтологии,… Но само восприятие человека у Достоевского внутренне пронизано этической категорией». Если для одного из

основателей славянофильского течения в русской философии И.В. Киреевского «все, что есть существенного в душе человека вырастает в нем общественно», то у писателя мы находим «такой апофеоз человека, который превращает его если не в центр мира, то в важнейшее и драгоценнейшее явление».

Совершенствуя себя, человек способен достичь той глубины самосознания, которая позволит приблизиться к созданию идеального общества и позволит выполнить миссию русского народа. Достоевский писал, что «»лучший человек», по представлению народному, это тот, который неуклонно ищет работы на дело Божье, любит правду и, когда надо встает служить ей,. жертвуя жизнью». Именно поэтому реальное осуществление справедливости Достоевский видел в таких «исключительных жизненных ситуациях, когда Добро и Зло предстанут перед людьми и Богом как две равноправные человеческие экзистенции». Именно осознание этой истины вместе с нравственными характеристиками личности позволяют старцу Зосиме претендовать на роль судьи. Очевидно, что справедливость в трактовке Ф.М. Достоевского, это одновременно и социально — политическое и нравственно -религиозное явление.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Анализирует Достоевский и современные ему социально — политические реалии. В принципе, та

жизненная драма, которая сопутствовала жизни писателя, отразилась на всем его творчестве. В том массовом потоке оправдательных вердиктов, выносимых судами присяжных в России времен Александра II, Достоевский усмотрел черты краха наличной ценностной системы, вплоть до утраты какого-либо различия между добром и злом. Столь чуткий ко всем особенностям российской духовной атмосферы, Достоевский натолкнулся на любопытное обстоятельство: вопреки самым явным юридическим доказательствам виновности подсудимых молодой русский суд вдруг с маниакальным упорством стал выносить… почти одни лишь оправдательные приговоры, как бы полностью игнорируя при этом сам очевидный факт совершения преступления. В таком тяготении присяжных исключительно к оправдательным вердиктам писатель усмотрел очень тревожный симптом социально-правового порядка: вопиющую гражданскую не цивилизованность русского общества, где санкционированная свыше либерализация всех его устоев сразу же оборачивается полным крахом наличной ценностной системы, вплоть до утраты какого-либо различия между добром и злом И все же, несмотря на пессимизм оценок жизненных реалий, мыслитель предлагает путь познания справедливости, путь, построенный самим человеком, из самого себя. Развивая данную тему можно заметить, что в «Братьях Карамазовых» Достоевский фактически говорит о том, что «каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека». Данной мыслью, Достоевский отвергает всякие попытки интерпретировать справедливость как следствие государственных установлений.

Как известно в дальнейшем философско -правовые идеи Ф.М. Достоевского на длительное время стали предметом изучения и получили свое обоснование. Так И.А. Ильин, формулируя первую аксиому правосознания, писал, что «уважение к себе есть источник государственный силы и политического здоровья». Таким образом, философ фактически показывает что, существует

зависимость между благосостоянием государства и духовным развитием личности индивида. Эта же мысль органично ведет к утверждению, что духовное развитие личности определяет его нравственность. В данном ракурсе показательно выглядит раскаяние Родиона Раскольникова в «Преступлении и наказании». Он в конечном итоге, сдается правосудию. Раскольников наказывает себя сам, и никакие кары со стороны закона не могут причинить ему больше страдания, чем его совесть. Фактически Достоевский указывает на то, что ни какой суд не может наказать человека больше, чем он наказывает себя сам. Подробно описывая нравственные мучения Родиона Раскольников писатель указывает на необходимость внутреннего

обновления, перехода из состояния физического в состояние нравственное. Поэтому можно утверждать, что гуманизм по Достоевскому — это любовь и всепрощение непросто ко всему человечеству, это любовь и вера даже к падшему с «морем» грехов человеку. Для Достоевского нет ненужных людей, в каждом он видит живое существо, способное любить и страдать. Смысл нашего существования, по его мнению, состоит в одном в обретении человеком самого себя, а через это приобщение ко всему человечеству.

Таким образом, Достоевский отказывает системе «право» в каких — либо преференциях на регулирование человеческой жизни. Он, безусловно, понимает, что как явление социальной жизни оно необходимо, но только на определенной ступени исторического развития. После, по мере построения нового общества, необходимость в правовом регулировании со стороны власти и государства уйдет в небытие. Обращаясь к анализу права, писатель выявил две позиции: во-первых, право есть социальная целесообразность (что не подлежит сомнению) и, во-вторых, нормативная природа права адекватна экзистенциальной сущности человека. То есть право, по мысли классика, не только влияет на весь социальный процесс, но и является нравственной, духовной составляющей жизни человека. Право предстает перед исследователем как приведенные к общему знаменателю системы ценностей конкретных индивидов. Ценность права заключается в том, что, обеспечивая равный доступ к справедливости, оно является гарантом общественного спокойствия и стабильности. Но не более того. Ни справедливости, ни истины, ни правды посредством нормативных предписаний достичь, по его мнению, не возможно.

Как позже указывал С. Н. Булгаков, «принудительная защита, составляющая

неустранимый признак права, без которого, в свою очередь, нет и государства, есть нечто, принципиально чуждое христианству.

Естественный идеал христианства есть свободный союз людей, объединенных любовью к церкви.». И. А. Ильин по этому поводу писал, что «государство по своей основной идее есть духовный союз людей, обладающих зрелым правосознанием. но, исторически говоря, оно лишь медленно приобретает эти идейно верные черты».

Таким образом, Ф.М. Достоевский, в своих философских построениях исходит из посылки, что человек способен самостоятельно осознать суть справедливости и правды. Он видел будущее человечества, в единение основанном на нравственности и гуманизме русского человека. Русской, чувствительной к страданиям, душе Достоевский противопоставил холодный европейский разум. Безусловно, что писатель понимал и признавал возможность бытия правды как онтологического феномена. Но на пути к нему человеку не следует искать «призраков», в том

числе неких абстрактных образований,

характеризующих русский народ и русскую общину в целом. Во избежание этих заблуждений он видел потенциал нравственного перерождения в той божьей искре, которая находится человеке, которая составляет основу души. Поэтому вопрос, задаваемый Достоевским «Нужна ли человеку свобода?» актуален и сейчас. Необходима большая духовная работа над наследием Достоевского и осознание явленного им опыта.

Литература

2. Давыдов Д.Г. Особенности русской философии права // Успехи современного естествознания. — 2006. -№ 12 — С. 105-107

4. Зеньковский В.В. История русской философии / В.В. Зеньковский.- Харьков.: Фолио; М. Изд — во ЭКСМО — Пресс, 2001.- 896 с.

5. Ильин И.А. Возвращение / И.А. Ильин.- Минск.: Белорусская православная церковь, 2008.- 480 с.

6. Ильин И.А. Собрание сочинений: В 10 т. Т.4: / И.А. Ильин.- М.: Русская книга, 1994.- С. 624 с.

7. Киреевский И.В. Критика и эстетика /Сост., вступ. статья и примеч. Ю. В. Манна.- М.: Искусство, 1998.— 463 с.

9. Соина О.С. От этики непротивления к философии права (Современная версия старого спора) // О.С. Соина / Человек.- 1999, № 4.- С. 27 — 42

11. Франк С.Л. Фр. Ницше и этика «любви к дальнему» / Сочинения. — М.: Правда, 1990, — 608 с.

12. Франк С.Л. Философские предпосылки деспотизма// С.Л. Франк/ Вопросы философии.— 1992.— №3.— С. 114 — 127

Воронежский государственный технический университет

THE ETHICS — A LEGAL CONCEPT OF F.M. DOSTOEVSKIJ S.N. Chernyh

Замечательный русский художник Михаил Васильевич Нестеров (годы жизни 1862-1942) в 1915-1916 гг. создал масштабную картину под названием «На Руси» (другое её название — «Душа народа»).
На полотне изображено шествие к раздольному берегу реки множества русских людей. Это люди всех возрастов и разных общественных слоёв, как бы собирательные образы. Но среди них явно просматриваются фигуры реальных личностей — Льва Толстого и Фёдора Достоевского — великих знатоков русской души и её выразителей. Так в реалистической манере, но символически художник изобразил душу народа.
Поэт Дмитрий Мережковский образно говорил о ДНЕВНОЙ и НОЧНОЙ душе человечества. Характеристику им даёт в отрывке из заметки «Во славу» в «Листах дневника» (т. 3, с. 183) Н.К. Рерих: «Одна холодная, рассудочная, дневная душа — она знает точные вычислительные приборы, аппараты и узкоматериальную логику вещей.
Другая — ночная. Для этой не существует обычной логики, она молча обходит её, вернее — не замечает. Ей нет дела до железных дорог, экономических выкладок, а вся она, точно трепетное ухо, прислушивается к происходящему в глубинах сознания, где совершается брак между духом человека и Космосом. И оттуда ночная душа выносит в бодрствующее сознание внезапные прозрения, необъяснимые ощущения…
Место дневной — в мозгу, ночной — в сердце. Мы называем вдохновенными безумцами, иногда — поэтами, решившими поведать нам таинственные шёпоты сердца, для которых рассудок не находит оправданий… Но они, эти люди, просто чуткие. И приятно сознавать, что среди них особое место занимают русские.
Русская мысль, которую, по словам Достоевского, так мучительно вынашивает русский народ, это мысль о Новом Мире, царстве вселенной правды.
Я носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть, —
восклицает Николай Гумилёв в ту пору, когда он в пылу боя на Германском фронте ощутил:
Словно молоты громовые
Или воды гневных морей
Золотое сердце России
Мерно бьётся в груди моей.
Золотое сердце русское, бьющееся в миллионах, населяющих Русь, никогда не помышляло о чём-то узконационалистическом, шовинистическом, захватническом. Нет, оно всегда томилось неосознанными устремлениями всемирности и мечтой о храме всеобъемлющем, о граде Китеже, Новом Иерусалиме…
Говорилось и творилось во славу Русскую. Гремят Русские Победы. Куёт Русский Народ Великое будущее…» Так писал Николай Константинович в 1944 году.
Валерий Никитич Дёмин, учёный, исследователь «тайн Земли Русской» и автор многих книг на эту тему, поясняет: «Душа человека, индивидуума, определяется душой народа (а не наоборот) и душой того удивительного явления на Земле, которое называется Россией. Русские, оторванные от материнского лона, быстро утрачивают свою неповторимую особенность и уникальность». Дёмин приводит в качестве примера судьбы многих эмигрантов из России в Южную Америку времён гражданской войны, которые в третьем поколении «практически растворились в местном населении, утратив все типичные черты русской натуры и русской души, а главное, лишившись потребности изъясняться на русском языке».
Поэт Алексей Хомяков писал: «Отечество — не географическое понятие. Это та страна и тот народ, создавший страну, с которым срослась вся моя жизнь, всё моё духовное существование, вся целостность моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан всеми жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло».
Мы знаем, что среди эмигрантов «первой волны» были всё-таки те, кто эту сердечную связь с Россией не порывал прежде всего тем, что сохранял свою фамилию и свой язык и передавал их своим потомкам, которых-то по крови уже нельзя было и назвать русскими…
Русская душа во все времена многим иноземцам оставалась непонятной. Её тайны обусловлены, как считается, простыми тремя причинами. Первая причина — это сама необъятность Русской земли. Великий отечественный философ-космист Николай Фёдорович Фёдоров считал, что именно ширь Русской земли порождает широту русской души.
Вторая причина вытекает из необузданных сил природы, испокон веков окружавших русских людей. Выдающийся отечественный историк Василий Клечевский писал, что человек «в двухсторонней борьбе с самим собой и с природой вырабатывает свою сообразительность и свой характер, понятия, чувства и стремления, а частью и свои отношения к другим людям…»
Суровый и непредсказуемый климат, от которого во многом зависел будущий урожай, а значит и само существование народа, не мог не наложить отпечаток и на такие черты характера, как медлительность, выжидательность и осторожность, упование на извечный русский «авось»…
Третья причина обусловлена отношениями с другими народами в течение всей своей долгой истории на основе сосуществования и взаимообмена. Конечно, о генетической чистоте говорить не приходится. Как говорил Алексей Хомяков, «Россия называет своей славою и радостью правнука негра Ганнибала, тогда как свободолюбивые проповедники равенства в Америке отказали бы ему в гражданстве…»
В заметке «Сила народа» («Листы дневника», т.З, с. 604) Н.К Рерих пишет о доброте как о черте русского характера: «Не притворная доброта сентиментализма, за которой много чего скрываться может, а доброта мудрая, кованная в горниле претерпеваний, живёт в русском народе. Если и вспыхнет гнев, то скоро потухнет он. И злопамятства нет…
Говорят, что русский народ делает то, что ему на пользу. Да разве дурак он, чтобы делать себе во вред? В истории много раз Русь платила чужие долги. Довольно!… Радость наша в том, что русский народ не шовинист. Он и добр от широты мысли. Он и беды переживёт, ибо высоко его небо…»
Николай Константинович отметил и другие важнейшие черты русского характера: «В какие века не заглянем, всюду можно найти эти необыкновенные сочетания русского народа с народами всего мира… Незабываемы все прежние, глубокие проникновения русских в государственную жизнь всего мира… Вовсе не хотим сказать, вот мол какие мы, русские! Совсем другое хочется сказать, как факт непреложный, исторический.
В будущих летописях будет отмечено это русское всемирное даяние. Происходит оно, поистине, в планетарных пределах… Когда-то будет написана справедливая, обоснованная история о том, как много в разное время Россия помогла различным народам, причём помощь эта не была своекорыстна, наоборот, очень часто страдающей являлась сама Россия. Но помощь не должна взвешиваться. На каких таких весах полагать доброжелательство и самоотвержение?! Но, во всяком случае, ценность такого доброжелательства не ржавеет и в веках оно прорастает в доверие. Многие, многие народы видят в русском друга своего…» (Н.К.Р. «Нерушимое», «По лицу земли»).
Николай Константинович Рерих специфической чертой характера русского народа и особенностью русской души назвал стремление к подвигу, то есть беззаветное подвижничество во имя людей, их настоящего и будущего. Он замечает, что понятие «подвиг» сделалось устоем русского бытия и мировоззрения, что не встречается больше ни у одного народа («Листы дневника», т. 3, с. 23): «…Как это ни странно, но ни в одном европейском языке не имеется равнозначного понятия. Говорят, что по-тибетски есть нечто близкое. Может быть, среди шестидесяти тысяч китайских знаков тоже имеется что-то подобное, но европейские языки не знают этого исконного, показательного русского выражения. Все труды геройства не дают полного понимания вечно движущегося, всесовершенствующегося русского подвига.
Героическое деяние — не то, Доблесть — не вместит. Самопожертвование — опять не то. Преуспеяние —
опять не то. Достижение-совсем иное, ибо в нём скрыто завершение, а подвиг не имеет ограничений…
В непрестанном, неутомимом служении добру творится великое преуспеяние, давшее вечно славных русских подвижников. Без шумихи слагается великое вечное русское делание. Всё вперёд и вперёд. Всё — во благо человечества…
Подвиг созидает, собирает благо, движет добро, совершенствует жизнь, учит именно человечности. Разве не чудесно, что именно русский народ породил это светлое, преуспевающее понятие? Великую ношу возлагает на себя подвижник. Берёт он её добровольно. В таком добровольстве заключена любовь не о себе, но о ближнем, ради которого по всем каменистым тропам идёт подвижник. Труженик он!
Он знает ценность труда. Он чует красоту делания и в ней, в трудовом поту, улыбается содружнику. Добротворчество, содружество, помощь всему угнетённому живёт в подвижнике.
Не только в великих наставниках народных проявлен подвиг Подвижников много. Все они трудятся, вечно учатся и двигают просвещение. В подвиге — движение, зоркость, терпение и знание, знание, знание!»
На таком Подвиге стояла Святая Русь. Этот Подвиг совершали писатели и поэты, во все времена возжигавшие огонь своим словом в сердцах людей. У России всегда был свои подвижники — даже если они чужого рода и племени, как, например, высокопочитаемые русские святые — греки Кирилл и Мефодий, давшие русскую, болгарскую и сербскую кириллицу. Своё прекрасное слово о подвиге сказал поэт Алексей Хомяков:
Подвиг есть и в сраженьи,
Подвиг есть и в борьбе;
Высший подвиг в терпеньи,
Любви и мольбе.
Если сердце заныло
Перед злобой людской,
Иль насилье схватило
Тебя цепью стальной;
Если скорби земные
Жалом в душу впились –
С верой бодрой и смелой
Ты за подвиг берись.
Есть у подвига крылья,
И взлетишь ты на них…
Но Россия — исконное отечество не одних только русских людей. На необъятных её просторах живёт и трудится много разноязыких народов, сохранивших первозданность своего языка и самобытность своей культуры, и происходит их взаимообогащение. Душа всякого народа могущественна ещё и тем, что опирается на фундамент, воздвигнутый многими поколениями.
«Душа самовластна», т.е. свободна, — писал ещё в ХУ веке Фёдор Курицын — один из русских вольнодумцев. Любовь и тяга к воле, как и любовь к правде — одна из характернейших черт лучших представителей русского народа.
В. Дёмин в книге «Тайны Земли Русской» перечисляет «наиболее показательные свойства русского характера и русской души»: вселенскость, соборность, жертвенность, трудолюбие, долготерпение, потребность в наставничестве и вожачестве, участливость, долготерпение, исповедальность, совестливость, презрение к стяжательству, гордыне и властолюбию, одарённость, открытость, жизнестойкость, неунываемость, любвеобильность, гармоничность..
«Русский народ — христианин не только в силу Православия своих убеждений, но и благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы», — писал замечательный русский поэт и дипломат Ф.И. Тютчев (В кн.: «Россия и Запад: книга пророчеств», 1848 г. «Россия и революция», с.132).
Многие мыслители и писатели обращали внимание на женственность русской души, что проявлялось в тяге русской культуры к «вечноженственному». Первым обратил на это внимание А.И. Герцен в Х1Х веке, считая данную особенность присущей всему славянству: «В славянском характере есть что-то женственное; этой умной крепкой расе, богато одарённой разнообразными способностями, не хватает инициативы и энергии.
Славянской натуре как будто не достаёт чего-то, чтобы самой пробудиться, она как бы ждёт толчка извне. Для неё всегда трудно сделать первый шаг, но малейший толчок приводит в действие силу, способную к необыкновенному развитию…»
Николай Бердяев считал это трагедией русской души, её вечной бедой, которая неизбежно оборачивается недостатком мужественности и приводит к женской пасссивности, «в склонности к браку с чужим и чуждым мужем». Вот и приходится, дескать, постоянно терпеть то туретчину, то неметчину… «…Нет предела терпению многострадального русского народа. Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом..; она не из него создавалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте. И потому так часто власть производила впечатление иноземной, какого-то немецкого владычества…»
Николай Константинович Рерих писал: «Чтобы полюбить Родину, надо познать её… Русскому народу, всем народам, которые с ним, даны дары необычные. Сокровища азийские доверены этим многим народам для дружного преуспеяния. Доверены пространства, полные всяких богатств. Даны дарования ко всем областям искусства и знания. Дана мысль об общем благе. Дано познавание труда и бесстрашная устремлённость к обновлению жизни.
Где нарождается красота, там придёт и расцвет всех трудовых достижений. В мирном труде познаётся и мир всего мира. В мире идёт строительство и светлое будущее. А где постройка идёт, там всё цветёт. Полюбите Родину всеми силами — и она вас возлюбит» (Н.Рерих. «Мы любовью к Родине богаты»).
Иллюстрация: М.В. Нестеров. На Руси. Фрагмент

«Любить человека — значит, видеть его таким, каким его замыслил Бог».

Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.

Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой.

Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.

Счастье не в счастье, а лишь в его достижении.

Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни.

Жизнь задыхается без цели.

Перестать читать книги — значит перестать мыслить.

Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием.

Мир спасёт красота.

Если ты направился к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камни во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдешь до цели.

Истина без любви — ложь.

Ищите любви и копите любовь в сердцах ваших. Любовь столь всесильна, что перерождает и нас самих.

В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность.

Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно.

Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!

Тут нужно говорить глаз на глаз… чтоб душа читалась на лице, чтоб сердце сказывалось в звуках слова. Одно слово, сказанное с убеждением, с полной искренностью и без колебаний, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки листов исписанной бумаги.

Душа исцеляется рядом с детьми.

Кто хочет приносить пользу, тот даже со связанными руками может сделать много добра.

Друг мой, вспомни, что молчать хорошо, безопасно и красиво.

Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому.

Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет.

Разум — подлец, оправдает что угодно!

Не засоряйте свою память обидами, а то там может просто не остаться места для прекрасных мгновений.

Я хочу хоть с одним человеком обо всём говорить, как с собой.

Любить человека — значит, видеть его таким, каким его замыслил Бог.

Henrietta Mondri, University of the Witwatersrand Johannesburg

В аспекте проблематики исторических прототипов Версилова из романа Подросток исследователями было сделано довольно много.

Так, общеизвестно, например, что в основе идейной проблематики, связанной с образом Версилова в романе, лежит проекция на исторические личности Чаадаева, Герцена, Огарева…- людей 40-ых годов. Материалом для заключений исследователей послужили записи Достоевского, сделанные в черновиках к роману Житие великого грешника, трансформировавшиеся в романы Подросток и Бесы.

Самая подробная работа, освещающая фактическое сходство между фактами биографии Петра Чаадаева /1/ и Версилова принадлежит A.C. Долинину. Работа эта — Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы» /2/, в которой автор проводит параллели между исторической личностью Чаадаева и его философией /1-ым философическим письмом, в частности/ и идеями, высказываемыми в романе Версиловым.

Что касается установления литературного прототипа Версилова, то Мочульским /3/ и Бемом /4/ было высказано мнение о связи между грибоедовским Чацким из Горя от ума и Версиловым. К этому можно добавить, что прототипом Чацкого также являлся исторический Чаадаев — последнее было показано Ю. Тыняновым в работе Пушкин и его современники /5/.

Как видим, Чаадаев является как историческим, так и литературным /через грибоедовский образ/ прототипом Версилова.

Я же намереваюсь в данной работе показать еще один литературный прототип Версилова, в основе которого находится исторический Чаадаев.

Речь идет о Сильвио — герое первой из пушкинских Повестей Белкина — повести Выстрел.

О литературных реминисценциях из пушкинских произведений

в романах Достоевского писали и пишут много. Хрестоматийным стало сравнение обработки темы «маленького человека» Достоевским в повести Бедные люди в ее связи с Станционным смотрителем пушкинских Повестей Белкина.

В романе Подросток мы находим четыре литературных реминисценции пушкинских образов.

Образы эти:

Скупой рыцарь как центральный архетип ротшильдовской темы /6/; Герман как тип петербургского периода русской литературы /7/; Онегин у ног Татьяны как символ отношений между Версиловым и Софьей Андреевной /8/ и, наконец, образы русского дворянства из пушкинских Преданий русского семейства /9/.

Присутствие перечисленных пушкинских образов в романе свидетельствует о связи последних с идейной проблематикой Подростка и о пушкинском влиянии, под которым находился Достоевский в период написания романа.

И в самом деле, в письме, написанном Достоевским жене и относящемся к периоду работы над замыслами к Подростку, сам писатель признается в этом:

Утром я что-нибудь делаю, до сих пор читал только Пушкина и упивался восторгом, каждый день нахожу что-то новое. Но зато сам еще ничего не могу скомпоновать из романа. /10/

Среди названных выше пушкинских образов в Подростке мы не находим таких, которые были бы связаны с Повестями Белкина, Обнаружить же эту связь исключительно важно в контексте данной работы для подтверждения гипотезы.

И вот черновые записи к роману приходят на помощь и свидетельствуют о том, что именно Повести Белкина были в центре внимания Достоевского.

Приведем эти записи:

«Писать как Пушкин, подражать «Повестям Белкина». «Но затем ФАБУЛУ! ФАБУЛУ! которую развивать как можно сжато, последовательно и неожиданно…Художественность должна помочь. Но как в «Повестях Белкина» важнее всего сам Белкин, так и тут прежде всего обрисовывается Подросток». /11/

Приведенные выше записи свидетельствуют о том, что Достоевский, мучительно искавший сюжет для Подростка /»ФАБУЛУ! ФАБУЛУ!»/, связывал поиски сюжета с Повестями Белкина.

И здесь я хочу обратить внимание на поразительное событийное сходство между развитием главной интриги в Подростке, связанной с образом Версилова, и с развитием сюжета в Выстреле, связанном с образом Сильвио.

Если принять во внимание маленький размер Выстрела, то черты сходства повести с романом многочисленны.

Перечислим сходные мотивы:

Центростремительный характер повествования, где герои произведений живы соприкосновением с Сильвио и Версиловым; мотив «тайны», лежащей отпечатком на образе героев обоих произведений, которую все окружающие пытаются разгадать; мотив влияния на молодые умы, оказываемом Сильвио и Версиловым /12/; мотив-тема русского европейца; интрига неотмщенной обиды — пощечины в обоих произведениях — и, что более важно, идентичность психологической мотивировки выбора момента мщения Сильвио и Версиловым.

Обратимся к более подробной иллюстрации перечисленных общих мотивов.

Как Выстрел, так и Подросток построены на одной манере повествования — проекционной, где образы Сильвио и Версилова подаются читателю через призму восприятия молодыми людьми, под постоянным наблюдением которых оба героя находятся.

Главная мотивация действий и поступков молодых людей состоит в разгадывании «тайны» — в приобретении сведений из прошлого Сильвио и Версилова, сведений, необходимых для выяснения подлинного лица героев.

Вот психологический портрет Сильвио, даваемый ему в повести молодым человеком:

Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества, к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые умы наши. Какая-то таинственность

окружала его судьбу, он казался русским, а носил иностранное имя Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва ужасного искусства. /13/

В портрете этом легко угадывается Чаадаев, но и поражает сосредоточение всех основных элементов версиловского портрета — здесь есть и «тайна», и «жертва», и влияние на молодые умы, и даже штрихи к мотиву «русского европейца»: «он казался русским, но носил иностранное имя».

Сравним с портретом Версилова, дающимся в романе подростком:

Гордый человек прямо стал передо мной загадкой Его оригинальный ум, любопытный характер, какие-то там его интриги . и приключения- все это, казалось, уже не могло остановить меня .

Сходство психологического портрета героев несомненно.

Далее следует описание комнаты Сильвио, также разительно схожее с описанием комнаты Версилова. Комнаты обоих героев были заполнены огромным количеством книг — отметим, что в этом также есть чаадаевский мотив, поскольку биографы Чаадаева свидетельствуют об огромной библиотеке философа, книгами из которой пользовались декабристы.

Комната Сильвио:

У него водились книги, большей частью военные да романы. Он охотно давал их читать. /14/

Комната Версилова:

На столе, в шкафу и на этажерках было много книг, которых в маминой квартире почти совсем не было. /15/

В дальнейшем описании комнаты Сильвио Пушкин дает лишь одну деталь — простреленные стены, что в повести выполняет функцию символа основной интриги.

Достоевский тоже не останавливается более на описании ничего, кроме книг, и переходит к описанию важной для романа детали-символа — портрета Софьи Андреевны. Не есть ли это та самая «сжатость», которой Достоевский намеревался учиться у Пушкина в Повестях Белкина?

Теперь о мотиве пощечины, полученной обеими героями и оставленной ими неотмщенной до определенного времени.

Вот описание поведения Сильвио после нанесенного ему оскорбления:

Сильвио принял нас по-обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии. Прошло три дня. Поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался.

Приведем описание поведения Версилова в романе:

Но после похорон молодой князь Сокольский, возвратившийся из Парижа в Эмс, дал Версилову пощечину публично в саду и тот не ответил вызовом, напротив, на другой же день явился на променаде как ни в чем не бывало.

Напомним, что причиной пощечины в обоих произведениях является интрига с женщиной, что, в свою очередь, в обоих произведениях есть также проекция на чаадаевскую биографию.

Мы напомним, какое оглушающее впечатление производят на Подростка сведения об оставленной Версиловым неотмщенной пощечины. Версилов утрачивает в глазах Подростка ореол благородства и дворянской чести. Подросток испытывает полное разочарование в своем идеале, полное крушение иллюзий.

Аналогичный мотив находим в Выстреле, где непонятное пассивное поведение Сильвио вредит ему во мнении молодежи .

Сравним описания реакции молодых людей в обоих произведениях:

В Выстреле:

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенного видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков.

Эта сентенция из Выстрела может служить прекрасной психологической мотивацией реакции Подростка на поведение Версилова: «Итак, вот человек, по котором столько билось мое сердце!» — восклицает Подросток в романе.

Однако, вызов со стороны героев обоих произведений следует, и мотив психологической мотивировки выбора момен-

та мщения идентичен: Как Сильвио, так и Версилов выбирают самый неожиданный момент для вызова, к которому они готовились несколько лет, тщательно вынашивая идею.

Идея же, в обоих случаях, состоит в выборе момента самого благодушного состояния обидчика, момента его душевной гармонии. Сильвио выбирает момент семейного счастья графа, Версилов — получения князем наследства. Для обоих обидчиков эти моменты связаны с тем, что они начинают ценить свою жизнь, дорожить ею.

В тексте Выстрела Сильвио говорит:

С тех пор не прошло ни одного дня, чтобы я не думал об мщении. Нынче час мой настал… Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед самой свадьбой.

В тексте Подростка:

Три часа тому назад, то есть это ровно в то время, когда они составляли с адвокатом этот акт , явился ко мне уполномоченный Андрея Петровича и передал мне от него вызов формальный вызов из-за истории в Эмсе

Дуэль, впрочем, не состоялась ни в Выстреле, ни в Подростке.

Как видим, в такой маленькой повести, как Выстрел мотивов, общих с развитием фабулы в Подростке, много.

Сравнение этих двух произведений позволительно еще и потому, что в основе образа Сильвио лежит чаадаевский портрет, данный ему Пушкиным. Этот портрет оживает в образе Сильвио, а также в образах Алеко и Онегина. Все эти образы содержат в себе тему «русского скитальца».

Достоевский же, связывавший имена Пушкина и Чаадаева — о чем свидетельствует следующая запись из черновиков: «к Чаадаеву могут приехать в гости и другие, Белинский, например, Грановский, Пушкин даже» /16/ — не мог не заметить в Сильвио чаадаевского портрета, которым и воспользовался для сюжета романа, мучительно им искавшегося. Когда Достоевский писал: «Ведь у меня же не Чаадаев, — я беру в романе этот тип», /17/ он уже хорошо знал, что тип этот есть еще один пушкинский тип, оживший в романах Достоевского.

Главный мотив Версилова, разработанный Достоевским, в романе, — мотив «русского скитальца».

Исследователи показали, что мотив этот связан с полемикой против Чаадаева, Грановского, Тургенева, Герцена, Огарева. Но совершенно незамеченным остался в этой связи естественный для Достоевского поворот мысли: как писатель Достоевский видел в Пушкине зачинателя темы «русского европейца» в русской литературе.

Последнее было высказано Достоевским в Речи о Пушкине. Видя в названных образах Алеко и Онегина черты первых «русских скитальцев в родной земле», Достоевский наверняка знал о содержащемся в этих образах чаадаевском начале. Как самый чуткий читатель и знаток Пушкина, он не мог не знать о дружбе Пушкина с Чаадаевым и о его влиянии на Пушкина. Но импонировало Достоевскому в Пушкине отличное от чаадаевского отношение к истории русского народа.

Пушкинская концепция истории русского народа, выраженная поэтом в ответ на чаадаевское Первое философическое письмо, содержит в себе положения, которые должны были импонировать Достоевскому.

Пушкин в 1831 году получил от Чаадаева Письмо, а в 1834 году начал работу над статьей под названием «О ничтожестве русской литературы», в которой выразил взгляды, противоположные чаадаевским. Приведем отдельные места из статьи, которые демонстрируют близость концепции истории русского народа Достоевского и Пушкина.

Наше духовенство, — пишет Пушкин, — до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма, и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве Что же касается нашей исторической ничтожности — Пушкин пишет в письме к Чаадаеву-, то я решительно не могу согласиться с вами Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству /к русскому единству, разумеется/ как, неужели это все не история, а лишь бледный и полузабытый сон /18/

Как видим, несмотря на дружбу с Чаадаевым, Пушкин выразил взгляды на русскую историю, противоположные взглядам «русского европейца» Чаадаева. Нет надобности напоминать, что Достоевский считал себя продолжателем русско-мессианской линии в литературе, начатой Пушкиным.

В полемике с Чаадаевым Пушкин был союзником Достоевского.

To, что было причиной отвержения Достоевского от Чаадаева, было одной из причин привлеченности к Пушкину.

Изображая Версилова «русским европейцем», Достоевский придал этому образу оттенок трагичности, симпатия писателя очевидна, недаром исследователями отмечалось, что Версилов — один из самых обаятельных образов, созданных Достоевским. Симпатия эта не может быть вызвана чаадаевским началом, содержащимся в образе Версилова, которое было неприемлемо для Достоевского.

Достоевский же симпатизировал тому началу в Версилове, которое он имел общее с пушкинскими героями — Алеко, Онегиным, Сильвио, образами-рефлексиями пушкинско-чаадаевской дружбы.

Испытывая трудности в поисках сюжета, уже замыслив изобразить в Версилове «вечного скитальца», Достоевский обратился к испытанному источнику — Повестям Белкина — где и нашел пушкинского Чаадаева-Сильвио и возвел его в тип «русского европейца».

И если учесть, что Достоевский вкладывал значительное смысловое содержание в фамилии, даваемые своим героям, /19/ то не значит ли Версилов — версию типа «русского европейца», содержащую в себе деривацию из Сильвио — уже известного в русской литературе чаадаевского типа «русского европейца»?

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *