Душа света

ШТУДИИ

Татьяна АЛПАТОВА

Повесть Н.М. Карамзина «Наталья, боярская дочь»

Среди вседневных радостей и тревог любви герой заключительной в цикле пушкинских «Повестей Белкина” «Барышни-крестьянки”, Алексей Берестов, решает выучить грамоте свою возлюбленную – и вот «на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью, боярскую дочь”, прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести…”

ем же заинтересовала она и героев, и любящего «чтение из занятия по части русской словесности” Ивана Петровича Белкина, и, без сомнения, самого автора? Ведь обращений к сентиментальным повестям Карамзина в пушкинском цикле достаточно много: те же Алексей и Лиза-Акулина, безусловно, должны знать «Бедную Лизу” с её горькой историей любви крестьянки и дворянина – иначе почему самолюбие пушкинской «молодой проказницы” «было втайне подстрекаемо тёмной, романтической надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца”? Сетования Самсона Вырина о неизбежной гибели дочери Дуни – «заблудшей овечки” – ещё более живо напоминают печальную судьбу карамзинской героини – к счастью, в пушкинской повести так и не повторившуюся; чтением «Натальи, боярской дочери”, а не только французских романов отзывается решение о побеге из родительского дома Марьи Гавриловны, героини повести «Метель”. Очевидно, не вчитавшись как следует в повести Карамзина, оказавшегося одним из главных в русской литературе предшественников Пушкина-прозаика, невозможно прочесть и такие знакомые «Повести Белкина”, в которых автор постоянно то спорит, то соглашается с карамзинскими художественными поисками и находками.

Обращаясь к этой теме, исследователи чаще замечали отталкивания: проза Пушкина как будто не принимает сентиментальной чувствительности карамзинизма. Но всё дело в том, что и сам Карамзин-прозаик оказывается и шире, и разнообразнее готовых «стереотипов”, возможных читательских ожиданий; стиль его повестей складывается постепенно и нередко оказывается столь подвижен и многолик, что может таить в себе самые неожиданные загадки. И если «Бедная Лиза” – образец чувствительного повествования в его завершённости, эмоциональной и эстетической самодостаточности, то «Наталья, боярская дочь”, в сущности, попытка автора говорить со своим читателем по-иному, может быть, попытка понять, что же всё-таки есть в этом открытии – «чувствительном повествовании”. И герои, и автор-рассказчик, и в особенности читатели этой повести Карамзина находятся словно бы одновременно в двух измерениях. С одной стороны, выведенные характеры и обстоятельства предлагают образцы чувствительного для сентиментально настроенных натур – и тут же сам тон повествования, голос автора заставляют думать не только о любви и долге, о трогательных печалях и радостях, но и о том, как рассказать обо всём этом, не забавно, не наивно ли звучит подобное.

Карамзинский рассказчик в «Наталье, боярской дочери” не просто открывает для нас историю героев, сопереживая тому, о чём ведётся речь, он свободен в своей беседе с читателем, часто весел и ироничен, подобно найденному «образцу” – английскому писателю Лоренсу Стерну в его романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена” (по меткому выражению В.Б. Шкловского, «романе о невозможности написать роман” – из-за бесконечных отступлений, увлекающих и уводящих в сторону подробностей – своего рода оборотной стороны слишком живой авторской активности в повествовании). На первом месте среди предметов такой весёлой «беседы” (и Стерн, и Карамзин здесь не исключение) всегда оказывается литература – произведения, которые всем хорошо известны, чужие и даже собственные «штампы”, характерные приёмы знакомых жанров, такие привычные для читателя, желающего узнать: что же всё-таки случилось с Натальей, боярской дочерью? – и не так скоро получающего ответ на этот вопрос…

Действие повести Карамзина перенесено в прошлое: перед нами воскрешаются те славные времена, «когда русские были русскими”, идиллическая пора чувствительности, ещё не утраченной людьми. Эта изначальная установка в отношении автора к прошлому (условно представленному исторической эпохой царя Алексея Михайловича) определила развитие сюжета: истории любви дочери добродетельного Матвея Андреева Натальи и Алексея – сына опального боярина Любословского. В некотором отличии от повести «Бедная Лиза” сюжет «Натальи, боярской дочери” оказывается сложнее, богаче неожиданными коллизиями и поворотами.

Идиллически спокойно течёт девическая жизнь героини. Но вот семнадцатилетняя красавица чувствует «некоторую грусть, некоторую томность в душе своей”, ибо «с небесного лазоревого свода, а может быть, откуда-нибудь и повыше слетела, как маленькая птичка колибри, порхала, порхала по чистому весеннему воздуху и влетела в Натальино нежное сердце – потребность любить, любить и любить!!!” (Как не заметить эмоциональность пунктуации, даже самого курсива автора здесь!) Отец «с нежною заботливостью” пытается вызнать таинственную причину красавициной грусти, но тщетно… И вот зимой, у обедни, Наталья замечает «прекрасного молодого человека в голубом кафтане с золотыми пуговицами”, и судьба её решена. «Новый свет воссиял в душе её, как будто бы пробуждённой явлением солнца…” Она желает снова видеть незнакомца – несколько дней не может встретиться с ним в церкви, – наконец видит вновь, и в тот же день молодой человек, подкупив няньку, является в дом прекрасной Натальи…

Дальнейшие приключения героев становятся всё более запутанными и стремительными (вообще, темп событий в повести нарастает неравномерно: идиллическое спокойствие её начала затем властно разрушается, события летят всё быстрее, чтобы вновь возвратиться к желанному покою в финале). Наталья убегает с возлюбленным из родительского дома, тайно венчается с ним, попадает в лес, где тот вынужден скрываться; наконец Алексей и переодетая в мужское платье Наталья сражаются на войне, заслуживая себе прощение, и вновь возвращаются в объятия добродетельного боярина Матвея.

Такой сюжет напоминает и о фольклорных, сказочных мотивах, и о произведениях западноевропейской литературы, так называемых авантюрных любовных романах, которые были очень популярны у читателей в России в середине и во второй половине XVIII века. В пристрастии к ним признавался и сам Карамзин, рассказывая о становлении личности героя во многом автобиографического романа «Рыцарь нашего времени”: в романе являются, «как в магическом волшебном фонаре, множество разнообразных людей на сцене, множество чудных действий, приключений <…> герои и героини, несмотря на многочисленные искушения рока, остаются добродетельными; все злодеи описываются самыми чёрными красками; первые, наконец, торжествуют, последние, наконец, как прах, исчезают <…> «Итак, любезность и добродетель одно! Итак, зло безобразно и гнусно! Итак, добродетельный всегда побеждает, а злодей гибнет!”” Пусть эти размышления кажутся наивными, всё же именно в них можно угадать истоки того превращения прозы в истинно высокое творчество, что станет главной заслугой Карамзина-писателя. В «романных приключениях”, даже самых невероятных, Карамзин, осмысливая особенности прозы как искусства (а не просто занимательного средства «провести время”), видит в первую очередь нравственный смысл – возможность пробудить в душе читателя сочувствие к изображённым героям, сопереживание их бедствиям, радость о добродетельных и сожаление об ошибочных поступках. Это возможно лишь в том случае, если сердце читателя чисто, воображение не развращено и в то же время – если автор, столь же чистый и благородный душою, искренно обратится к своей аудитории, если слово его будет не просто безразличным средством фиксации «приключений” как таковых, но художественно организованным повествованием. И именно в повести «Наталья, боярская дочь” Карамзин прослеживает, как же рождается такое повествование, как достичь желанного результата – живости и искренности рассказа.

Уже самая первая фраза повести становится своего рода «камертоном” для последующего восприятия текста. «Кто из нас не любит тех времён, когда русские были русскими, когда они в собственное своё платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю, говорили своим языком и по своему сердцу, то есть говорили, как думали?..” Само это предложение сразу возникает как результат сознательной творческой установки, как эстетически организованная речь, почти как стихи – настолько ритмичны здесь и словесные повторы, и структурно однотипные синтаксические единицы, цепочки однородных придаточных в составе сложноподчинённого предложения, схема которого могла бы показаться графическим орнаментом, – не случайно А.Белый называл фразу Карамзина «готической” (в отличие от «дорической” – у Пушкина и «барочной” – у Гоголя). Предложение развёртывается на глазах у читателя как единое органичное целое, оно пульсирует, подобно живому сердцу. Именно так и может быть сделан первый шаг «чувствительного” автора к сопереживанию и сочувствию аудитории: увидев рождение слова человека о мире, мы лучше и быстрее представим себе, каков этот человек, как преломляется в его глазах картина мира и людских взаимоотношений, внутренней жизни личности…

Ритмичность, выверенность архитектоники фраз сохранится у Карамзина и в дальнейшем; но мало этого, здесь же, во вступлении к повести, уже намечается ироничный «диалог” с узнаваемыми «масками” всем знакомых жанров и стилей – утончённо-литературный второй план этой простой и безыскусственной на первый взгляд истории.

Прежде всего начинается полемика с наиболее значимой в русской литературе XVIII века торжественной одой. Отсылки к ней появляются в том фрагменте вступления, где автор рассуждает о своей Музе – весьма необычной Музе, являющейся, по его признанию, в облике «бабушки моего дедушки”. Столь неожиданный выбор иронически высвечивает особенности соотнесённости оды со своим адресатом. В духе XVIII столетия восхваляется женщина; она – венец всех добродетелей, её возможная строгость побеждается неописуемой кротостью, в описании которой тоже сквозит ирония: «…в самой земной жизни своей была ты смирн и незлоб, как юная овечка; рука твоя не умертвила здесь ни комара, ни мушки, и бабочка всегда покойно отдыхала на носу твоём”. Более всего ощутима одическая тональность в описании чудного «явления” «рассказчицы”: «Ах! в самую сию минуту вижу необыкновенный свет в тёмном моём коридоре, вижу огненные круги, которые вертятся с блеском и треском, и, наконец, – о чудо! – является мне твой образ, образ неописанной красоты, неописанного величества! Очи твои сияют, как солнцы, уста твои алеют, как заря утренняя, как вершины снежных гор при восходе дневного светила, – ты улыбаешься, как юное творение в первый день бытия своего улыбалось, и в восторге слышу я сладкогремящие (курсив Карамзина. – Т.А.) слова твои: «Продолжай, любезный мой праправнук!””

Неизменная «высокость” стиля оказывается разбита в самом неожиданном месте. В результате словно испытывается на прочность одическая манера, узнаваемая здесь и в развёрнутых сравнениях, и в намёке на истинно одический «восторг”, и в составном эпитете «сладкогремящий” (в духе античной поэзии и слов-сигналов русской оды XVIII столетия), и даже в произнесённом чуть далее слове «восторг” – тут же, однако, заставляющем вновь «переключить регистры”, проститься на какое-то время с высоким пафосом: «…но прежде должно мне отдохнуть; восторг, в который привело меня явление прапрабабушки, утомил душевные мои силы”.

Соотнесённость с жанровым каноном оды вновь возвращается в первой, и основной, характеристике, предваряющей появление добродетельного боярина Матвея, отца Натальи. Его главные умения – способность быть «другом человечества”, принимать удары судьбы и без боязни идти навстречу смерти; как легко представить портрет такого человека, читая строки философских од поэтов – предшественников Карамзина: А.П. Сумарокова, М.М. Хераскова или В.И. Майкова:

Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим – суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красотаp> …………………………. К вечности наш век дорога; Помни ты себя и Бога, Гласу истины внемли… (А.П. Сумароков. «Ода о добродетели”, 1759)

«Таков был боярин Матвей, верный слуга царский, верный друг человечества. Уже минуло ему шестьдесят лет, уже и кровь медленнее обращалась в жилах его <…> но доброму ли бояться сего густого непроницаемого мрака, в котором теряются дни человеческие? <…> Он идёт вперёд, бестрепетно, наслаждается последними лучами заходящего светила, обращает покойный взор на прошедшее и с радостным – хотя тёмным, но не менее того радостным предчувствием заносит ногу в оную неизвестность”. Серьёзность настроя в карамзинской характеристике несколько изменяет избыточно уточняющее, чересчур приземлённое слово «нога” в последней фразе, но и это – знак, возвращающий читателя к размышлениям, что уместно, а что неуместно в высоком одическом стиле. О возможности употребить слово «нога” в оде спорили Ломоносов и Сумароков; и не случайно в одной из пародий на торжественную оду классицизма, написанной в начале XIX века, автор явно играет этим «разбивающим” единство стиля «неуместным” словцом:

Сапфиро-храбро-мудро-ногий, Лазурно-бурный конь Пегас! С парнасской свороти дороги И прискочи ко мне на час. Иль, дав в Кавказ толчок ногами И вихро-бурными крылами Рассеша воздух, прилети… (А.П. Сумароков. «Ода в громко-нежно-нелепо-новом вкусе”)

днако наиболее ярко выражена в повести «Наталья, боярская дочь” полемика с авантюрно-приключенческим повествованием – так любезными сердцу рядового читателя тайнами, похищениями, погонями, разбойниками и загадочными злодеями. Мотивы авантюрно-приключенческого романа пародируются в повести Карамзина путём игры писателя с «возможными сюжетами”, которые, словно дразня публику, предлагает и тут же бросает автор. Так, боярин Матвей решает посоветоваться о затосковавшей неведомо отчего Наталье «со столетней тёткой своей”. Тётка эта «жила в темноте Муромских лесов, собирала травы и коренья, обходилась более с волками и медведями, нежели с людьми русскими, и прослыла если не чародейкою, то, по крайней мере, велемудрою старушкою, искусною в лечении всех недугов человеческих. Боярин Матвей описал ей все признаки Натальиной болезни и просил, чтобы она посредством своего искусства возвратила внучке здравие, а ему, старику, радость и спокойствие. Успех сего посольства остался в неизвестности; впрочем, нет большой нужды и знать его…” Читатель узнаёт о так и не начинающей действовать героине слишком много – ради «пустоты”, ради возвращения к тому, с чего всё и начиналось, – не слишком ли большое испытание терпения для любителей тайн и загадок? И самым большим испытанием для публики становится собственно приключенческая линия повести – мотив предполагаемого пленения героини разбойниками. Он преподнесён читателю с возможной заманчивостью: «Теперь мог бы я представить страшную картину глазам читателей – прельщённую невинность, обманутую любовь, несчастную красавицу во власти варваров, убийц, женою атамана разбойников, свидетельницею злодейств и, наконец, после мучительной жизни издыхающую на эшафоте под секирою правосудия в глазах несчастного родителя…” – ужасы нагнетаются до максимума, но дальнейшим рассуждением автор словно даёт понять, что всё это, может быть, и занимательно, и интересно, и возможно, но… не здесь: «…мог бы представить всё сие вероятным, естественным, и чувствительный человек пролил бы слёзы горести и скорби, но в таком случае я удалился бы от исторической истины, на которой основано сие повествование. Нет, любезный читатель, нет! На этот раз побереги слёзы свои, успокойся, старушка няня ошиблась – Наталья не у разбойников!”

Но такая насмешка над читателем не может пройти даром, и вот то ли из недр возможной аудитории, то ли в собственных размышлениях повествователя рождается вопрос, а с ним новая игра – на этот раз именем и традицией легендарного шотландского поэта Оссиана («древние” таинственно-мрачные скандинавские сказания, которые ему приписывались, стали популярны в Европе и России в XVIII веке, но и сам Оссиан, и его стихи были тогда же сочинены английским поэтом Джеймсом Макферсоном). Карамзин вспоминает о нём так: «Наталья не у разбойников!.. Но кто же сей таинственный молодой человек, или, говоря языком оссианским, сын опасности и мрака, живущий во глубине лесов? – Прошу читать далее…” Упоминание имени автора и косвенная цитата из его сочинений позволяют будто бы и Оссиану появиться на страницах повести, как появляются там философы Джон Локк и Руссо (благодаря ироничному размышлению рассказчика о добродетелях старинных русских девушек, которые «не читали их”, «во-первых, для того, что сих авторов ещё и на свете не было, а во-вторых, и потому, что худо знали грамоте”); появляется в повести и Л.Стерн, подобно которому автор позволяет себе отступления, «ибо не один Стерн был рабом пера своего…”

Литературная игра увлекает повествователя, и складывается ощущение, что он словно ведёт беседу с самыми разными читателями, более или менее способными понять рождающийся текст. Среди «собеседников” карамзинского рассказчика прежде всего читатель – «знаток литературы”. Это ему адресованы узнаваемые в повести более или менее ироничные «портреты” жанров и стилей. Затем вступает автор в диалог и с читателем, живущим в «наши просвещённые времена”, не осознающим нравственной привлекательности прошедшего. Над ним можно посмеяться (пусть люди прежде не знали новомодных авторов, которых тогда и на свете не было, – их нравы не были оттого хуже). Есть в повести обращения и к холодному читателю, лишённому способности сопереживать возвышенным чувствам любви героев. «А кто не верит симпатии, тот пойди от нас прочь и не читай нашей истории, которая сообщается только для одних чувствительных душ, имеющих сию сладкую веру”, – изгоняет подобного читателя рассказчик. Наконец, объектом иронии автора становится в повести и читатель предельно чувствительный – самое загадочное явление в этой повести Карамзина. Он словно играет и с самими художественными знаками сентиментального повествования, балансирует на грани возвышенно-чувствительного и приземлённо-конкретного, вещественного, в результате чего рождается странная уточнённость, избыточная подробность описания, превращающая чувствительность едва ли не в пародию. Таково трогательное описание девичьих слёз – то ли трогательное, то ли всё-таки смешное: «Она вздохнула – вздохнула в другой, и в третий раз, – посмотрела вокруг себя <…> опять вздохнула, и вдруг бриллиантовая слеза сверкнула в правом глазе её, – потом и в левом, – и обе выкатились – одна капнула на грудь, а другая остановилась на румяной щеке, в маленькой нежной ямке, которая у милых девушек бывает знаком того, что Купидон целовал их при рождении”; не менее милы и вместе с тем забавны выражения благодарности бедняков, приглашённых к столу боярином Матвеем, который со всяким был как с братом: «Они пили, и благодарные слёзы их капали на белую скатерть”.

Вообще, подобное смешение возвышенного и конкретного станет основой иронии и в пушкинском повествовании, в «Повестях Белкина”; скажем: «Он (Алексей) написал Акулине письмо самым чётким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнёс он письмо на почту, в дупло, и лёг спать, весьма довольный собою…” Подобная ирония, возможно, была для Пушкина одним из способов показать избыточность «красивости” – той самой, за которую упрекал поэт многих современных авторов в незавершённой статье «О русской прозе”: «Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и проч.”. Мы привыкли читать подобное у Пушкина, и тем более странно найти почти такой же ироничный пассаж в карамзинской повести: «…год повернулся на оси своей, зелёные ковры весны и лета покрылись пушистым снегом, грозная царица хлада воссела на ледяной престол свой и дохнула вьюгами на русское царство, то есть зима наступила”. Всего лишь «зима наступила” – так усложнённо-метафорическая, аллегорическая картина оказывается сведена к более простым и точным лексическим средствам, яркость иносказаний явно побеждается более точным и «предметным” словом – символом попытки прямого взгляда на мир вокруг, попытки, наметившейся в проникнутой духом литературного поиска повести «Наталья, боярская дочь”.

днако опирающийся на этико-эстетические ценности «чувствительности”–»сочувствия” сентиментализм в многомерном карамзинском повествовании отнюдь не приходит здесь к какому бы то ни было самоотрицанию. Пусть «собеседников” у автора довольно много, пусть некоторых из них в их читательских ожиданиях может сопровождать ирония автора, но процесс общения развёртывается с каждым, жизненные ценности каждого оказываются отражены в многослойном повествовании. Наблюдая за этим, начинаешь думать, что карамзинский рассказчик как будто не хочет, сознательно не хочет отринуть другого человека. Желаемая интонация оказывается обретена им во множестве тональностей, в умении принять и понять самое разное, в умении видеть слабости человека и всё-таки не судить его за это слишком строго, продолжать «сочувствовать” – чувствовать заодно с ним. Эта стилевая по существу, а не только нравственная идея близка основному пафосу карамзинских повестей, с их отказом от априорных суждений и однозначных оценок, повестей, где «преступники” достойны не осуждения, а прежде всего сострадания («Бедная Лиза”), где то, что казалось роковым шагом, – бегство из дома, борьба любви и долга – становится единственно возможным способом достичь счастья («Наталья, боярская дочь”). Людей нельзя судить немилосердно, нужно прожить в себе их душевную жизнь, искренно откликнуться всякому их настроению, пусть непохожему на твоё, – таков нравственно-философский и вместе эстетический смысл стилевых исканий автора в повести «Наталья, боярская дочь”. Своеобразная реализация этого идеала понимания и сочувствия – тот, условно говоря, «нейтральный” план повествования, на самом деле обращённый к истинно сочувствующему сердцу читателя-друга, способного понять нравственный, патриотический, художественный идеал автора. Так богатство возможностей повествования, проявившись и в «серьёзном”, и «чувствительном” рассказе, и в весёлой «болтовне”, в конечном итоге обретает не отрицательный, а положительный смысл. И не случайно читают «Наталью, боярскую дочь” пушкинские герои – эта-то особенность повествования и делает её «предвестьем” пушкинской прозы, «предвестьем” «Повестей Белкина”, с их уникальным синтезом литературного эксперимента и серьёзных размышлений о мире, человеке и судьбе.

Примеры употребления слова ореол в литературе.

Лучше всего заметна так называемая хроматическая аберрация, которая приводит к тому, что изображения звезд окружены цветными ореолами, а изображение Луны — радужной каймой.

Получается, как будто сама печаль создает вокруг платоновского героя некое безвоздушное пространство, пространство отчуждения, ореол тягостного?

Наши лучшие сроки просрочены, Но Вселенная тоже стара, А поет и лучится как школьница: Белый фартук под праздник надет, — Второгодница и беззаконница, Жизнь и свет в ореоле примет!

Сам стиль воспоминаний, несмотря на некоторую их беллетризацию, весьма непритязателен — автор просто пишет о повседневной работе разведчика без каких-либо попыток придать ей романтический ореол.

Когда мы предаем огласке то, что истинные викторианцы предпочитали держать в секрете, мы в каком-то смысле проявляем даже большее викторианство — если употреблять это слово с оттенком осуждения, — чем они, поскольку, сломав барьер труднодоступности, запретности и уничтожив ореол тайны, мы в значительной мере испортили и само удовольствие.

Источник: библиотека Максима Мошкова

Акира Утияма сделал более полумиллиона снимков этих птиц. Чем они привлекают арт-фотографа, у автора работ узнала корреспондент телеканала «Санкт-Петербург» Татьяна Баженова.

Более полумиллиона снимков лебедей. Арт-фотограф Акира Утияма вернулся в Россию с новой версией серии «Сияние жизни». Образ лебедя для японского художника является связующим звеном между его родной страной и далекой Россией, откуда из Сибири каждый год эти птицы прилетают в Японию на зимовку.

Птицы, в чьем движении заключено всё сияние жизни, — лебеди. Именно их на свои полотна переносит японский фотохудожник Акира Утияма. Его работы сложно назвать просто снимками, это объемные художественные произведения. Внимание к птицам связано с очень личной историей.

«Когда умер мой отец, я каждый день три года подряд приходил на его могилу. И однажды к его надгробию прилетело 40 лебедей. И они практически пели свою лебединую песню! Тогда я подумал, что это послание от моего отца. С тех пор я погрузился в фотосъемку этих птиц».

За несколько лет наблюдений художник сделал около полумиллиона снимков. Свои произведения Утияма создает в особых неоновых цветах. Уникальную текстуру изображения обретают после печати на специальной бумаге, фреско жикле.

«Специальная бумага фреска жикле, покрытая по секретным рецептам японским раствором. Благодаря которому эти фотографии не бликуют при любом ракурсе рассмотрения. Это высококачественная печать, которой нет в России».

В Петербурге представили 47 работ автора. По словам Утиямы, ему особенно приятно экспонировать полотна в России. Ведь герои его произведений, по сути, местные обитатели. На зимовку в Японию лебеди прилетают из Сибири. Выставка «Сияние жизни» продлится до 2 марта.

Подписывайтесь на нас в «Яндекс.Новостях», Instagram и «ВКонтакте».

Читайте нас в Telegram.

Фото и видео: телеканал «Санкт-Петербург»

О своем теле и лице мы многое знаем благодаря зеркалам, фотографиям и видеокамерам. Но что мы знаем о своей душе? Насколько наши субъективные представления о ней соответствуют действительности? Чтобы получить ответы на эти вопросы, достаточно зайти в ауроцентр и сделать фотоснимок своей ауры.
Слово «аура» в устах разных людей имеет разный смысл – энергетическая оболочка, вместилище души, искра Божия. Но вне зависимости от трактовок факт остается фактом: ученые не только признали наличие этой субстанции, но и научились ее фотографировать. Сейчас фотоснимок биополя стоит немногим дороже, чем обычный фотопортрет. Ауроцентры есть почти в каждом крупном городе. Но у нас порой не хватает времени, чтобы уделить внимание своей душе и понять, о чем она поет, вздыхает, плачет или молчит.
Сегодня наука располагает достаточно точными инструментами для фиксации того, что физики называют энергетическим полем, а верующие – душой. Первый фотоснимок ауры человека был сделан Николой Теслой в 1891 году. Супруги Кирлиан в 1930-е годы усовершенствовали технологию фотографирования ауры. Они наблюдали свечение самых различных объектов живой и неживой природы, помещенных в высоковольтное электрическое поле.
В наше время для фотосъемки ауры используют компьютерные технологии и специальное программное обеспечение. Известная по всему миру аурокамера профессора Короткова основана на методе газоразрядной визуализации. Камера регистрирует свечение от пальцев рук, кончики которых стимулируются короткими электрическими импульсами.
Ауры людей различают по форме, размеру, плотности, прозрачности, запаху, наличию затемнений и, конечно же, цвету. Каждого из нас окружают красные, желтые, зеленые, голубые, лавандовые, синие, белые люди – друзья, коллеги, соседи, прохожие.
Основной цвет ауры дается человеку от природы, он стабилен, но может изменяться под воздействием внутренних и внешних факторов. К примеру, людям с красной аурой свойственна активность, властность, энергичность, они материалисты. Желтые люди живут интеллектом, зеленые – сердцем, фиолетовые – интуицией, а белые наделены сверхъестественными способностями.
Основной цвет ауры, а также все оттенки других цветов поля отражают наши чувства, мысли и действия. Влюбился, обрадовался, приуныл, обиделся, позавидовал, разгневался – на фото ауры видно все, ничего не утаить. Например, в ауре влюбленного человека присутствуют оттенки лавандового или бирюзового цвета. На снимке ауры человека в состоянии гнева бывают темно-красные тона. Постоянное беспокойство и сердечные волнения влияют на уменьшение зеленого цвета в спектре ауры, делают оттенки зеленого тусклыми и менее насыщенными. Зависть и ревность уменьшают интенсивность и яркость оранжевой части спектра, высокомерие – желтой, обида – голубой.
Некоторые ученые утверждают, что изменения в структуре ауры первичны по отношению к тем событиям, которые происходят в нашей жизни. Если их гипотезы подтвердятся, то с помощью ауры мы сможем заранее узнавать о грозящих нам неприятностях и проблемах. Пока же аурокамеры применяются в превентивной медицине, психологии, психотерапии, спорте, подборе кадров. Едва лишь взглянув на фото ауры, специалист безошибочно может определить, здоров человек или нет. В ауре больного человека, как правило, есть затемнения, пятна, пробоины. Аура здорового человека имеет ровные края, размер от 60 сантиметров и ясные цвета.
Программа профессора Короткова по импульсам, идущим от кончиков пальцев, определяет запас энергии во всех без исключения системах и органах человека – нервной, пищеварительной, сердечно-сосудистой, иммунной, эндокринной и т. д. Результаты этого исследования позволяют выявить наиболее страдающие органы и потенциально опасные зоны.
Ауродиагностика имеет большое значение для определения психофизического потенциала спортсменов и профессионального отбора, особенно людей таких профессий, как летчики, космонавты, операторы АЭС и т. п. Ученые, проведя серию экспериментов, опытным путем выявили желательные и нежелательные характеристики ауры для людей той или иной специальности.

В ауре больного человека, как правило, есть затемнения, пятна, пробоины. Аура здорового человека имеет ровные края, размер от 60 сантиметров и ясные цвета

Что касается каждого из нас, то делать фото ауры нужно периодически для контроля своего энергетического состояния. Не помешает сделать снимок и после перенесенного стресса или экстремальной нагрузки.
Чтобы понять по снимку, какие изменения произошли в ауре, достаточно сравнить фото, сделанные в разное время, друг с другом. Если размер ауры стал больше, цвет ярче, а форма приобрела более округлый вид – это значит, что вы стоите на верном пути.
Исследователи ауры человека отмечают, что душа приобретает свечение совершенно иного рода, когда человек находится в измененном состоянии сознания. Во время молитвы у глубоко верующих людей лепестки чакр раскрываются, и на снимках можно увидеть удивительную картину, напоминающую нимбы святых на иконах. Цвета ауры чистые, яркие, сбалансированные.
К измененным состояниям сознания наблюдатели также относят состояния, связанные с родами и смертью. Размер ауры у беременных женщин увеличивается. Что касается ухода из жизни, то, по исследованиям Константина Короткова, в случае спокойной старческой смерти интенсивность свечения плавно ослабевает через двое суток после смерти, а в случае неожиданной кончины 48 часов изобилует вспышками.
_______________________________________
Для руководителя любой компании очень важно, когда она работает без перебоев и простоев. Так например, если ожидаемый груз вовремя не пришел, то могут возникнуть непредвиденные проблемы. Поэтому международные авиаперевозки грузов от компании «МСА Logistics» пользуются повышенным спросом, так как это в первую очередь надежность и своевременная доставка груза по назначению.По материалам:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *