Дзержинский – кто это?

«Дзержинский – это символ эпохи, ориентированной на социальную справедливость»

Закон сохранения энергии гласит, если где-то что-то убавилось, то в другом месте прибавиться должно обязательно. Так, на Украине, сражаясь с ветряными мельницами прошлого, «майдан-кихоты» во имя борьбы за все хорошее против всего плохого сносят памятники советского периода – монументы, между прочим, никакого отношения к плачевному положению украинцев в последние 25 лет «незалежности» не имеют. Впрочем так же, как и мельницы к безумию всем известного рыцаря. Сжигают книги, свергают с постаментов историю, крушат храмы не только на Украине, но и на Ближнем Востоке. Словно дикие племена варваров, наши современники ровняют с землей культурное наследие, оставленное там более развитой цивилизацией.

В России, глядя на войну людей против скульптур (хотя фантасты обнадеживали, что в 21 веке люди будут воевать только против роботов), решают — вернуть на место или нет памятник для кого-то «сильно неоднозначной фигуре» 20 века – первого и последнего «робокопа» Советского государства, «Железного Феликса». Не робота, но человека с нечеловеческой силой воли, создателя и руководителя органов внешней и внутренней безопасности великой супердержавы. Таким человеком гордились бы где угодно, только не в стране, которая вечно посыпает голову пеплом, а колени ахеджаковых ссадинами, бросаясь перед каждым встречным в поисках прощения.

«Я думаю, что рано или поздно, но памятник Дзержинскому будет восстановлен, — говорит постоянный эксперт Накануне.RU, историк и публицист Андрей Фурсов. — Война с прошлым, война с историей – дело глупое. В Париже стоят памятники Робеспьеру, Дантону, а уж на их руках крови намного больше, чем на руках Дзержинского. Я уже не говорю о Кромвеле – тем не менее, его памятник стоит у английского парламента. Эта вакханалия борьбы с памятниками, которая имела место в 1991-92 гг. – с одной стороны, это такой психоз, а с другой стороны, это не такая простая вещь. Например, когда рушили памятник Дзержинскому — кто-то в это время уничтожал свои досье как «стукачей» советского прошлого. Вообще, нужно сказать, что советское прошлое, Сталина, Дзержинского, КГБ и другие символы советской эпохи больше всего ненавидят бывшие «стукачи»».

Московское отделение КПРФ уже не первый раз выступает с инициативой по проведению референдума об установке памятника Дзержинскому на Лубянской площади (возле известного учреждения органов безопасности, где основатель этой структуры работал – дневал и ночевал – почти всю свою жизнь), откуда со своего постамента он был свергнут в 1991 г.

В поддержку проведения референдума за возвращение «Железного Феликса» на Лубянку собрано большое (и необходимое — около 150 тыс.) количество подписей, но комплекты подписных листов до сих пор поступают в штаб от общественных организаций. В то же время близкие к Кремлю наблюдатели заявляют, что власти постараются не допустить установки — ведь «во всем мире это будет воспринято как определенный сдвиг в политике России». Что, впрочем, неудивительно на фоне освобождения по УДО Евгении Васильевой. Своим мнением поделился один из инициаторов процесса возвращения «Железного Феликса», депутат ГД от КПРФ Вячеслав Тетекин: «Речь идет о принципиальном моменте – или мы реально боремся с коррупцией – тогда это Дзержинский, или мы только делаем вид, и тогда это памятник Чубайсу при жизни».

Почему сейчас? Почему заговорили о возвращении Дзержинского сегодня, и не так страшен он сам, как то, что предвещает его появление – ведь за ним могут вернуться и памятники Сталину, и определенные настроения в обществе, порвется поводок? Ну, зачем его бояться — ведь памятник не оживет, не наведет порядок в царстве коррупции своей железной рукой, это просто символ, без реальных действий и политической воли – так и останется существом неодушевленным. Так какой же сильной личностью надо было быть, чтобы враги боялись только лишь твоего изображения в камне? Почему-то кажется, если памятник Дзержинскому поставят – за этим должны последовать реальные антикоррупционные меры.

«Надо сказать, что Дзержинский, в общем-то, был одним из основателей Советского государства, а поскольку, как известно, именно в советский период наша страна достигла высочайших успехов за свою историю, то, как мне кажется, такой деятель должен быть отмечен в том числе и монументами, — говорит автор исторических книг о советском периоде Игорь Пыхалов в беседе с Накануне.RU. — Понятно, что сейчас не все одобряют деятельность большевиков, но если у нас ставят памятники различным деятелям страны — тем же русским царям, тому же Сахарову или Солженицыну — то почему не должно быть памятника Дзержинскому?»

Чтобы быть лояльным к настоящему, будем смотреть в прошлое сквозь смазанное равнодушием стекло истории – через него, действительно, многие личности целой эпохи покажутся одинаковыми. И сравнить можно неудачливого писателя, шедшего в ногу с политическими настроениями Пентагона и ЦРУ (потому и ставшего таким великим), со скромным человеком в шинели, который — что он сделал? – никто из сдававших ЕГЭ и не знает (что-то про кровь миллионов?..). Но вот он, как раз — не призывал скидывать на головы своих соотечественников атомные бомбы другого государства. Тем, кого считал врагами, смотрел в глаза, за своей спиной держал тех, кого защищал. Чужими руками на войне не пользовался и потому запачкал свои. Его нельзя назвать человеком Ленина, но он и не стал человеком Сталина, он был гражданином нашего государства и взялся его защищать в опасное время. И, да, у него возникали недомолвки с властью, но он не бежал в лживые объятья эмиграции. И все же его не считают достойным своей страны, своего места на Лубянке?

«Сталин, несомненно, его ценил, — комментирует историк Игорь Пыхалов. — Мы можем увидеть целый ряд фотографий, где Дзержинский вместе со Сталиным, но при этом говорить, что Дзержинский был человеком Сталина, нельзя — все-таки он и сам был довольно крупной фигурой. Если бы он не скоропостижно скончался, то, вполне возможно, он был бы одним из высших руководителей нашей страны».

Дзержинский родился в многодетной семье мелкопоместного дворянина в Виленской губернии. Бросив гимназию после 8 класса, Феликс стал профессиональным революционером, занимался пропагандой, за что его отправляли в ссылки, бежал из заключения. Участвовал в работе первого съезда Социал-демократии Королевства Польского и Литвы, был заключен в Варшавскую цитадель. Участвовал в Октябрьской революции, организовывал отряды Красной Гвардии в Москве. Был самым активным членом Польского ревкома. Здесь мечта не сбылась – Польша осталась панской.

«Дзержинский был в польской части нашей партии, во время Гражданской войны он был среди так называемых левых коммунистов, потом он, правда, изменил позицию. Интересно, что к концу Гражданской войны и после он практически солидаризировался со Сталиным в той идее, что нам нужно строить не союз республик, как было сделано, а чтобы все национальные республики вошли в состав РСФСР на правах автономии, — говорит Пыхалов. — То есть строить страну не в виде федерации, а с республиками. Естественно, Ленин был против такого подхода, настоял на своем и даже прокомментировал, дескать, что наибольшими держимордами являются обрусевшие народцы, имея в виду именно Сталина и Дзержинского. Но, как показали дальнейшие события, Советский Союз был разрушен именно по границам этих республик — это показывает, что все-таки прав был не Ленин, а его оппоненты — Дзержинский в том числе».

В 1917 г. Совнарком, обсуждая вопрос «О возможности забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе», поручил Дзержинскому «составить особую комиссию для выяснения возможностей борьбы с такой забастовкой» – так была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Дзержинский стал ее председателем и оставался им до ее преобразования в ГПУ в феврале 1922 г.

«Дело в том, что Дзержинский с самого начала относился к той части большевиков, которых условно называют «имперцами» – это были сторонники сильной централизованной власти, к этой же группе относился и Сталин, — рассказывает Андрей Фурсов. – Дзержинский у нас ассоциируется в первую очередь с организацией ВЧК – он действительно стоял у истоков. Но Дзержинский занимался и организацией хозяйства, и не был связан, по сути, с репрессивными делами. Значительно большую роль в оформлении репрессивных структур советской власти сыграл Менжинский, а Дзержинский занимался многими другими вещами».

Представить невозможно, насколько нереальной задачей было «навести порядок» в стране, разрушенной интервенцией, гражданской войной, раздираемой до сих пор различными революционными группировками, «белыми» и просто шпионами. Октябрьская революция случилась, большевики, вроде бы, получили власть, но победа могла оказаться недолгой, их многие пытались игнорировать, если бы получилось свергнуть, дальше – запланированный раскол России по регионам, интервенция, захват отдельных регионов иностранными легионами, продолжение мелких уже локальных гражданских войн, голод и кровь — примерный сценарий. Уже кто-то должен был остаться у власти, уже кто-то должен был навести порядок, но бороться с контрреволюцией – с образованными офицерами, обученными агентами иностранных разведок, хорошо развитыми преступными группировками – для большевиков (партии рабочих и крестьян) непосильная задача. И, тем не менее, «навести порядок» вызвался именно Дзержинский.

«Разве трудное задание не должно выполняться? – рассуждал Дзержинский как-то в беседе с сотрудником ВЧК Яном Буйкисом, по воспоминаниям последнего, и добавлял, — если бы трудные дела мы откладывали и не стали бы их выполнять, то не было бы революции, и буржуазия продолжала бы властвовать над рабочим классом. А если трудное поручение передать другому, то от этого трудность не уменьшится. Трудности надо преодолевать, а не бояться их».

Помимо белогвардейцев, которые вели и открытую войну, и подпольную, помимо иностранных агентов (знаменитый заговор иностранных послов), помимо буржуазного кластера, меньшевиков, эсеров и иже с ними – были и просто бандиты. Причем, часто преступники маскировались под так называемых анархистов, затем – под сотрудников ВЧК. Самое распространенное преступление – мошенники от имени ВЧК организовывали «обыски», забирали у людей ценности и деньги, якобы по поручению Дзержинского. Так в Москве еще до прихода «Железного Феликса» промышляла «черная гвардия» и штаб «анархистов», они занимали особняки, забирали ценности, золото, серебро, а ненужные вещи раздавали обывателям. Драгоценности и предметы искусства по дешевке утекали за границу – а это уже государственное преступление. Среди «подставных сотрудников ВЧК» были и аристократы, например бывший князь Эболи, у него нашли подложные бланки и печати СНК, ЦИК, ВЧК, НКВД.

В городах страны было страшно жить, ночью нельзя было выйти на улицу — по вечерам черногвардейцы устраивали облавы, отбирали оружие, убивали и грабили прохожих. Головорезы не боялись новой власти, с удовольствием и ожесточением нападали и на самих товарищей из ВЧК. Дзержинский навел в Москве порядок. Поступило обращение к москвичам: «Лицам, занимающимся грабежом, убийствами, захватами, налетами и прочей преступной деятельностью, предлагается в двадцать четыре часа покинуть г. Москву или совершенно отрешиться от своей преступной деятельности, зная наперед, что через двадцать четыре часа после опубликования этого заявления все застигнутые на месте преступления немедленно будут расстреливаться».

После мер, которые могут показаться гуманному обществу жестокими, разгул преступности закончился, восстановился порядок. Как помнят многие — в Советском Союзе потом никто не боялся выходить по вечерам на улицы – это Дзержинский заложил основы политики в ведомстве госбезопасности. Сегодня ВЧК обвиняют, что расстреливались люди без суда и следствия. Но по началу ВЧК не брала на себя судебных функций и действовала через революционный трибунал, комиссия вела предварительное расследование. Право расстрела ВЧК применяла до 1918 г. только по отношению к бандитам и спекулянтам. Политические противники этой каре не подвергались. Но потом было покушение на Ильича, началась самая напряженная работа, лжесоциалистические партии на местах решились на «индивидуальный и массовый террор». Тогда совет наркомов расширил права ВЧК – на «белый» террор ответили «красным». Но все это говорится о революционных годах, о законах военного времени.

«Только такой человек, как Дзержинский, с его решительностью, твердостью и неослабевающей энергией мог преодолеть все эти препятствия, завоевать доверие к себе и к ВЧК. Для него не существовало никаких трудностей, никаких преград. Он шел вперед убежденно, верно, не срываясь. Несмотря на то, что он горел в борьбе, что для него борьба была сама жизнь, он не увлекался, сохраняя хладнокровие в самые тяжелые моменты. Только такой человек, с такой выдержкой, с такой решимостью, мог возглавлять ВЧК», – пишет в своих воспоминаниях Петерс Яков – заместитель председателя ВЧК, ОГПУ, председатель Московской контрольной комиссии ВКП(б) («Дзержинский – кошмарный сон буржуазии», Мск, Алгоритм 2013 г.).

Заговор иностранных послов, белогвардейцев и другие спецоперации противников ставили перед ВЧК нереальные задачи. Сотрудников было подбирать сложно, весь аппарат состоял из нескольких человек. Ведь одно дело — бороться с хулиганами и бандитами, другое – распутывать клубок иностранных агентурных нитей, иметь дело с секретными шифрами, паролями. А ведь ВЧК в те годы состояла из рабочих, выходцев из «интеллектуальных низов», но эти люди быстро учились и вычистили страну.

Про ВЧК заговорили за границей – там не понравилось, что дело пошло в гору. В СМИ ВЧК поливают грязью, очевидец событий Мартын Лацис, председатель Всеукраинской ЧК, в своих воспоминаниях писал:

«Доходило до инсценировки зверств ЧК, и эти инсценировки снимались на киноленты. Все же и в этой литературе имя Дзержинского вынуждены были выделять. Дзержинский в этих описаниях – фанатик своего дела, неумолимо тверд в проведении борьбы с контрреволюцией, не истязатель, не взяточник, не развратник, каковыми эпитетами наделялось большинство сотрудников ВЧК. Дзержинский даже в глазах врагов – рыцарь революции. Эту чистоту характера Феликс Эдмундович перенес полностью и на ВЧК. Органам ВЧК вверены судьбы людей, их имущество. Разве трудно в таких условиях поскользнуться рядовому сотруднику? Ведь кругом искушения, а власть почти безграничная. За долгие годы работы в ВЧК у него воспитались закаленные работники – люди школы Дзержинского. Они также постепенно переходят на хозяйственную работу и здесь доказывают, что они кое-чему научились у своего учителя и умеют не только уничтожать контрреволюцию, но и уничтожать разруху, и создавать хозяйство».

Многие инсценировки и мифы про ЧК проявились годы спустя – и, как ведро с помоями, перевернулись на нас в 1990-х. Очень быстро был воссоздан образ настоящих разбойников, фанатиков и садистов. Удивительно, как такие люди могли противостоять всему миру, защищая СССР от внешней агрессии, и создать страну с одним из самых низких показателей преступности в мире. Да, главной функцией ВЧК была борьба с контрреволюцией, но и не только – это и борьба с внешним врагом, и борьба с врагом внутренним. Дзержинский руководил противостоянием сепаратизму, когда его назначили на украинский фронт. Он был председателем комиссии по выработке мер по усилению охраны государственных границ. «Железный Феликс» считал, что «граница есть линия политическая и охранять ее должен политический орган». Граница перешла в ведение Особого отдела ВЧК, пограничники тоже стали чекистами.

Действительно, авторитет Дзержинского в среде силовых структур и тогда, и даже, что удивительно, сейчас сохранился колоссальный – в кабинетах на Лубянке в очень многих кабинетах можно увидеть портрет «Железного Феликса». И не только потому, что он был борцом, достойным подражания, коллег подкупал его эталонный образ жизни. По воспоминаниям современников, Дзержинский был очень скромным человеком – он всю жизнь выступал за социальное равенство для всех, и сам был иконой этого равенства. Он много работал, а не отдыхал на Мальдивах, он спускался обедать со всеми в общую столовую, а не заказывал себе еду из ресторанов. Сам брал на раздаче пищу, такую же, как получали все. Если он обедал в кабинете, то узнавал у коллег, что они ели сегодня, что подают в столовой – не допускал, чтобы ему приносили что-либо лучше.

«Настоящего чая не было, — пишет Ян Буйкис в мемуарах, — часто пили просто кипяток или какой-нибудь суррогат. Дзержинский тоже пил морковный чай или кипяток, как все. (…) Мы глубоко и преданно любили своего Дзержинского и готовы были идти за ним на самые трудные дела и подвиги. В нем было что-то светлое, особенное. Он как бы излучал тепло, проникающее в душу. Само присутствие Феликса Эдмундовича среди нас вселяло спокойную уверенность, бодрость и желание работать самоотверженно и смело. Закаленные при нем чекисты оказались умнее и сильнее любой вражеской и иностранной разведки. Чекисты были неподкупные, честные».

Сегодня о нем остались воспоминания как о жестоком человеке, но жестокими были меры, которые он предпринимал против врагов – после себя он оставил мощную структуру государственной безопасности. С товарищами он не был жесток, но напоминал, что чекисты – представители советской власти, и в любых условиях должны вести себя так, чтобы не ронять своим поведением ее авторитета и достоинства, никогда не кричать на арестованного, не допускать никаких грубостей. Сам Дзержинский говорил не повышая голоса, четко определял свои требования. Традиции нашей школы госбезопасности, заложенные еще Дзержинским, стали известны всему миру, когда в новостях появилась информация о сегодняшних «вежливых людях». Феликс Эдмундович требовал много от себя и от каждого сотрудника ВЧК. Но многим прощал ошибки, если в них сознавались, был беспощаден к тем, кто хоть в малейшей степени лгал. Лжи он не прощал никогда, писали в своих воспоминаниях «Первый чекист» Вениамин Герсон и Абрам Беленький.

«Дзержинский требовал полной доказанности обвинений. Бывали случаи, когда после допроса выяснялась невиновность человека. Он тут же освобождался, и из ЧК его отвозили прямо домой, — свидетельствуют Герсон и Беленький. — Буржуазная печать неистовствовала, обвиняя ЧК в жестокости. Дзержинский дал резкую отповедь клеветникам: «ЧК – не суд, — говорил он, — ЧК – защита революции». Не жалел себя, но к другим относился с заботой, в архивах хранятся сотни записок с просьбой оказать помощь тому или иному товарищу».

Сегодня Дзержинского помнят только по работе ВЧК, но помимо защиты государственности он наводил порядок и в других сферах жизни молодого государства. Занимал и командные посты в народном хозяйстве страны, в 1920-х стал наркомом путей сообщения, писал: «На дорогах у нас в области хищений и бесхозяйственности один сплошной ужас. Хищения из вагонов, хищения в кассах, хищения на складах, хищения при подрядах, хищения при заготовках. Надо иметь крепкие нервы и волю, чтобы преодолеть все это море разгула (…) суровые кары вплоть до высшей меры наказания – расстрела — будут применяться не только к непосредственным участникам в хищении на транспорте, но и к пособникам, и скупщикам краденого».

Без железных дорог не было бы единой страны, и это хорошо понимал «Железный Феликс», выправляя работу путей сообщения, создавая прочное «сегодня» для государства. Создавал и светлое завтра, понимая, что будущее страны – дети. Тогда после войн – мировой и гражданской, по самым скромным подсчетам, было 5 млн беспризорников – детей, о которых никто не мог позаботиться. И это он, Дзержинский, организовывал распределители (временные приюты), коммуны, детские дома и детские городки – тут дети получали медицинское обслуживание, хорошее образование, питание и возможность дальнейшей жизни – восемь бывших беспризорников стали академиками АН СССР. При содействии Дзержинского было создано существующее и сейчас спортивное общество «Динамо». Когда он это все успевал?

«Мне по нескольку раз в день приходилось бывать в кабинете у Дзержинского, — вспоминает Ян Буйкис. — Как сейчас, вижу перед собой этот скромный, строгий, небольшой кабинет с двумя телефонами, простым письменным столом, покрытым красным сукном, а за ним высокого, слегка сутулого Феликса Эдмундовича. Когда бы я ни заходил к нему – утром, днем, поздно ночью, я всегда заставал его за работой. Невольно возникала мысль: когда же он спит? И спит ли вообще? Часа в три-четыре ночи Дзержинский ложился отдыхать тут же в кабинете за ширмой на простую железную кровать. Но стоило только открыть дверь, как он тут же вставал и снова был на своем рабочем месте».

Дзержинский принимал людей, выслушивал и действовал немедленно. «Думаете, это правильно, когда не замечают просьб и нужд отдельных людей? Нет. Массы состоят из личностей. И каждый человек имеет право на свидание», — говорил он.

Однажды Дзержинский узнал, что некоторые сотрудники ОГПУ из бюро пропусков в столе справок (те, кто обычно сидят за окошком и отвечают на вопросы граждан) хамят посетителям. Проверка это подтвердила. Дзержинский распорядился тогда, чтобы в часы приема за окошком сидели только начальники управлений и отделов ОГПУ, чтобы они давали исчерпывающие ответы и непременно в вежливой форме.

«Конечно, абсолютная социальная справедливость недостижима, но в советской системе не было принято тыкать в лицо людям, что ты богатый, что ты ездишь за границу, что ты отличаешься от других тем, что можешь купить дорогую машину и так далее. Дзержинский – это символ той эпохи, которая была ориентирована на социальную справедливость. Но он символ не только этого. Дзержинский – это символ подавления «пятой колонны» в стране, это тоже очень важный момент», — говорит историк, публицист Андрей Фурсов.

Здоровье при таком режиме начало подводить Дзержинского, и его буквально насильственно отправляли в отпуск. В Кисловодске главе ряда наркоматов с женой предоставили квартиру на втором этаже общей дачи «Каре», квартира состояла из трех комнат.

«Зачем мне такая большая квартира? – возмутился «Железный Феликс». – Вполне достаточно одной комнаты».

Умер Дзержинский после одной из триумфальных речей, он работал на износ до последнего своего дня. Да, Дзержинский был человеком своей эпохи, а это было жестокое время. Сегодня чиновников, настолько преданных Родине, наверное, уже не встретишь, да и Родину Дзержинского мы почти потеряли.

Другие статьи из цикла:

Призрак Февраля — 100 лет спустя?

От Февраля — к Октябрю: о роли национально-ориентированной команды

Архивные фото

130 лет назад, 11 сентября 1877 года, родился Феликс Дзержинский. Какие только легенды не связывают с его именем! По одним — он рыцарь справедливости, не жалевший ради народного счастья собственной жизни. По другим — бездушный убийца невинных миллионов. Каким же был он на самом деле? То, что вы здесь прочитаете, переворачивает главные представления об этом человеке.
Когда это было
Изматывающая Первая мировая война (1914 — 1918) и разрушительная война Гражданская (1918 — 1920) вместе с ее неизбежным «военным коммунизмом» довели Россию до экономической катастрофы. Выход был один — НЭП (1921 — 1936), т. е. такая новая экономическая политика, которая «всерьез и надолго» предполагала сосуществование и развитие всех форм собственности и предпринимательства. Ответственность за это во многом была возложена на Дзержинского.
Первое откровение Дзержинского: бесстыдство чиновников и неоправданные репрессии
Ответственность за порядок в стране, ответственность за экономику государства, ответственность за сохранение нации, в том числе и за счет возвращения к полноценной жизни неисчислимой преступной массы беспризорников. На всех направлениях Дзержинский одержал победу. Кроме одного. Оно и свело его в могилу. Этим направлением оказалась политика.
Неслучайно за 18 дней до своей трагической кончины — 2 июля 1926 года он страстно напишет Председателю Совнаркома Алексею Рыкову: «Политики этого правительства я не разделяю».
Именно «политика этого правительства» убила Дзержинского. Началось это давно, но впервые основательно дало о себе знать 16 марта 1923 года, когда в адрес руководителя Рабоче-крестьянской инспекции В. Куйбышева было направлено следующее откровение:
«… чтобы наша система государственного капитализма, т.е. само… Государство не обанкротилось, необходимо разрешить проблему госаппаратов, проблему завоевания этой среды, преодоления ее психологии и вражды. Это значит, что проблема эта может быть разрешена только в борьбе.
Каково настоящее положение. Надо прямо признаться, что в этой борьбе до сих пор — мы биты. Активна и победоносна другая сторона. Неудержимое раздутие штатов, возникновение все новых и новых аппаратов, чудовищная бюрократизация всякого дела — горы бумаг и сотни тысяч писак; захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия; миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание госимущества — этой саранчой. В придачу к этому неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения…
…все более истощается основной доставшийся нам капитал, и все большее бремя ложится на крестьянство…»
Под этими словами Дзержинского и сегодня подпишутся все законопослушные граждане и прежде всего предприниматели, бесконечно уставшие от бумажной волокиты, беспредельного произвола и поборов чиновничества.
В сверхсекретных архивах я обнаружил протесты первого председателя ЧК против негласно утвержденной практики репрессий. В том же письме Куйбышеву, например, предлагается в корне изменить существующий порядок арестов:
«Руководство в этой борьбе… должно всецело принадлежать руководителю данного ведомства (органа). Без его согласия аресты и привлечения к следствию его сотрудников по делам, связанным с этой борьбой, не допускаются. <…> Аресты и предание суду должны производиться лишь в том случае, если предрешено, что данное лицо вредно для производства, что оно должно быть изъято навсегда и нет нужды его пробовать исправить и покорить делу путем прощения. Изъятым чиновничеством следует колонизовать Север и безлюдные местности (Печора, Туруханка).
<…> Поднятие — при максимальном сжатии аппаратов — жалования до реального прожиточного уровня. Борьба с системой подкупа спецов — путем безумно высоких ставок. Эта система не примирила с нами спецов, а породила чувство безответственности и безнаказанности, и презрения к нам…»
Конечно, он человек революционного времени, системы ценностей, далекой от милосердия. Но… вот еще один неизвестный документ от 24.12.26 г., а именно — письменное свидетельство сестры Дзержинского Ядвиги Эдмундовны:
«Он очень любил Христа… Заветы Христа глубоко были вкоренены в его сердце… В 1893 г. Феликс хотел из гимназии перейти в Духовную Семинарию, чтобы в будущем остаться ксендзом, но преподаватель Закона Божьего в гимназии, ксендз Ясинский, отговорил его от этой мысли, так как Феликс был слишком весел и кокетлив, ухаживал за гимназистками, а те влюблялись в него по уши…».
Второе откровение Дзержинского: банкротство системы управления
В прежние годы мы привыкли слышать, что Дзержинский — «рыцарь без страха и упрека»; никогда, нигде, ни в чем не сдающаяся несгибаемая личность… Так оно и было, но… до поры до времени, до того времени, как этот человек впал в полное отчаяние, столкнувшись с системой, которую представляла власть бюрократов в лице Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова, Рыкова…
Здесь надо заметить, что Сталин, «сделавшись генсеком», при всем своем умении «сосредоточивать в одних руках необъятную власть» тогда еще (к 1926 г.) всей полнотой власти не обладал. Главная, исполнительная власть находилась в те годы (особенно с 1923 по 1930 г.) у группы Рыкова, наследовавшего после смерти Ленина (в 1924 г.) пост Председателя Совнаркома и СТО (Совет Труда и Обороны). Так продолжалось до конца 1930 года, когда оформилась почти неограниченная власть Сталина, а именно вместо Рыкова Председателем Совнаркома был назначен ближайший соратник нового вождя — Вячеслав Молотов. С этого времени не только партийная, но и государственная власть, можно сказать, перешла в одни руки, возможность чего еще 3 июля 1926 года (т. е. за 17 дней до своей внезапной смерти) в одном из последних писем предостерегающе предсказывал в каком-то демократическом порыве Дзержинский:
«Если не найдем правильной линии в управлении страной и хозяйством — оппозиция наша будет расти, и страна тогда найдет своего диктатора — похоронщика революции, — какие бы красные перья ни были на его костюме. Все почти диктаторы ныне — бывшие красные — Муссолини, Пилсудский…»
Вопрос поиска «правильной линии в управлении страной и хозяйством» в годы НЭПа особенно невыносимо стал мучить Дзержинского начиная с конца 1925 года и …вплоть до самой смерти 20 июля 1926 г. Именно в эти исключительно тяжелые для него месяцы и дни были написаны наиболее откровенные и отчаянные письма, многие из которых так и не дошли до своих адресатов.
Среди этих писем буквально кричит неотправленное письмо Сталину. 3 декабря 1925 г. Дзержинский решается написать Сталину письмо отчаяния:
«В связи с положением, создавшимся для промышленности и ВСНХ, я должен просить ЦК об отставке, так как при создавшемся положении руководить успешно промышленностью не в состоянии. У нас нет ни правильного плана, ни единого плана для всего советского хозяйства, ни единого оперативного руководства в хозяйственной области, ни единой увязки разных отраслей. На этой почве мы идем быстрыми шагами к кризисам частичным, которые, все дальше разрастаясь, будут все шириться и смогут превратиться в серьезнейший кризис, если партией не будут в самом срочном порядке приняты необходимые меры. Я лично, не будучи политиком и не умея своевременно поставить вопросы так, чтобы они были своевременно рассмотрены и разрешены партией, …становлюсь в должности предс. Президиума ВСНХ помехой для быстрого и своевременного разрешения вопросов, а потому мне не остается ничего, как просить отставки, и я уверен, что если бы жив был бы Владимир Ильич, он мою просьбу удовлетворил бы».
Но письмо Сталину Дзержинский так и не отправил, после трех дней мучительных раздумий обреченно написав на машинописной копии карандашом: «Не послал. 6. XII. Ф.Д.» Явно его мучило то, что, получив такое письмо, Сталин вызовет и скажет: «Что, Железный Феликс, сломался? Тебе трудно. И мне трудно. Всем трудно. А товарищу Ленину не было трудно? Однако он до последнего сражался… Какой же ты Железный Феликс, если в самый тяжелый момент уходишь с поля боя, прося отставки?!»
Дзержинский часто не находил понимания даже у своих «комчванствующих» заместителей (вроде Георгия Пятакова), к которым решил обратиться 1 июня 1926 г. со следующим письменным признанием:
«…Я вынес твердое убеждение о банкротстве нашей системы управления, базирующейся на всеобщем недоверии… Эту систему надо отбросить, она обречена».
Слова «о банкротстве» он зачеркнет и вместо них напишет явно сдерживающую его раздражение фразу «о непригодности в настоящее время нашей системы». Что же касается фразы «она обречена», то от нее в печатном тексте не останется даже следа. И только то, что написано рукой Дзержинского в порыве откровения, полностью сохранит его действительное признание…
Пройдет месяц, и 2 июля 1926 г. в послании Председателю Совнаркома и Совета Труда и Обороны Алексею Рыкову Дзержинский, словно чувствуя, что наступают его последние дни на земле, сделает обнажающее весь смысл действующей власти и в то же время не оставляющее ему никаких надежд заявление:
«Я вынужден обратиться к Вам… при создавшихся условиях диктатуры т. Шейнмана (Председатель Госбанка. — Ред.) и непринятия реальных мер со стороны правительства для обеспечения кредитования промышленности и снижения розничных цен, а также полной изоляции ВСНХ в его условиях справиться со все увеличивающимися трудностями… я снимаю всякую ответственность за состояние нашей промышленности и ВСНХ и ввиду этого прошу Вас возбудить вопрос в ЦК о моей отставке. <…> При нынешней экономической политике на практике я не могу перед органами госпромышленности выступать и руководить ими как представитель правительства, ибо политики этого правительства я не разделяю. <…> Кончаю повторным заявлением, что ответственность за ВСНХ с себя снимаю. Ф. Д.»
Последнее откровение Дзержинского: «Мне одному справиться трудно. Прошу помощи»
На другой день после заявления, которое, казалось, не оставляло ему никаких надежд, Дзержинским овладевает такое отчаяние, что он вдруг пишет поистине трагическое «обращение без адреса». Пишет так, как пишут самоубийцы перед смертью, пытаясь хотя бы фактом своей насильственной кончины доказать кому-то свою правоту…
«Устал жить и бороться» — это слова записки одного из лучших хозяйственников т. Данилова (директор Выксы), покончившего с собой самоубийством… Эти слова т. Данилова и его настроение характеризуют настроение в настоящее время огромного количества лучших хозяйственников… Такого настроения нельзя оставить без внимания — не найти его источников, не найти средств излечить этого убийственного недуга. Каковы же эти источники? Это положение наших хозяйственников и бесплодность 9/10 их усилий. <…> 9/10 сил и энергии уходит… не на создание новых ценностей, не на само производство, не на изучение его, подбор работников и организацию дела, а на согласование, отчетность, оправдание, испрашивание. Бюрократизм и волокита заели нас, хозяйственников. На работу нет времени. Система управления нашим хозяйством от верху до низу должна быть в корне изменена. 3.VII.26 г. Ф. Дзержинский».
Я представляю: какую непримиримую бурю чиновничьей злобы могло вызвать это, похожее на завещание, письмо. Неслучайно он вынужден был написать Сталину:
«…по состоянию своего здоровья (нервы) я не в состоянии сейчас руководить… Я опасаюсь, что… мне придется уйти для лечения».
20 июля 1926 г. на пленуме ЦК и ЦКК его опять начали травить. Его пытался защитить Сталин. Дзержинский отбивался, как мог. Это была его последняя, предсмертная речь:
«…если вы посмотрите на весь наш аппарат, если вы посмотрите на всю нашу систему управления, если вы посмотрите на наш неслыханный бюрократизм, на нашу неслыханную возню со всевозможными согласованиями, то от всего этого я прихожу прямо в ужас. Я не раз приходил к Председателю СТО и Совнаркома и говорил: дайте мне отставку… нельзя так работать!
<…> А вы знаете отлично, моя сила заключается в чем. Я не щажу себя… никогда. <…> Я никогда не кривлю своей душой. Если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них. Мне одному справиться трудно, поэтому и прошу у вас помощи…»
Однако и эта последняя его просьба повисла в воздухе. В зале заседаний политическая стихия дискуссий захватила всех. Было не до Дзержинского… И только через несколько часов председательствующий сообщит: «Сегодня после утреннего заседания партию постиг исключительной силы удар. … т. Дзержинский помер».
Дзержинскому было 49 лет.
КЕМ БЫЛ ФЕЛИКС ДЗЕРЖИНСКИЙ
Дзержинский Феликс Эдмундович (1877—1926) — участник польского и российского революционного движения. Более 10 лет — в тюрьмах, на каторге и в ссылке. С 1917 г. председатель ВЧК (с 1922 — ОГПУ), нарком внутренних дел (1919—1923), одновременно с 1921 г. нарком путей сообщения, с 1924 г. — председатель Высшего Совета Народного Хозяйства (ВСНХ). С 1921 г. — председатель комиссии по улучшению жизни детей. Членом Политбюро ЦК не был.
Согласительное наклонение истории, или Что успел и не успел «Железный Феликс»
1. Как руководитель Высшего Совета Народного Хозяйства Дзержинский был против искусственной ликвидации многоукладности экономики. Только естественная конкуренция могла быть причиной отмирания тех форм собственности и предпринимательства, которые изжили себя экономически. Дзержинский горой стоял за «общественный строй цивилизованных кооператоров», действующих в интересах расцвета государства.
2. Законопослушные предприниматели наших дней заинтересованы в защите от произвола чиновничества и сбора дани разного рода «преступными крышами», что сумел предотвратить Дзержинский во времена НЭПа.
3. Малолетняя беспризорность, разлагающая общество преступность, распространение явления лиц без определенного места жительства (бомжей), вымирание населения страны благодаря организаторскому таланту Дзержинского были остановлены и в конце концов сведены до безопасного уровня.

Русский поляк

11.09.987 г. в семье польского учителя родился Феликс Дзержинский. В 17 лет он стал членом нелегального кружка саморазвития, организованного социал-демократами, с увлечением стал изучать марксистскую литературу. Вступив в 1895 году в ряды партии социал-демократов литовской республики, Дзержинский профессионально подходит к деятельности революционера. «Университетом» молодого революционера были нелегальные марксистские организации в Вильно и Ковно, активное участие в классовых боях пролетариата в Варшаве и Лодзи, Кракове и Домбровском бассейне, партийная работа в Петербурге и Москве.

Как Феликс Эдмундович Дзержинский стал большевиком и когда?

В 1906 г, на IV съезде РСДРП, Дзержинский впервые встретился с В.И. Лениным. Личное знакомство с Ульяновым (Лениным) произвело на Феликса Эдмундовича неизгладимое впечатление, еще более укрепило его убежденность в правильности избранного пути, в необходимости всегда идти вместе с русскими большевиками. На пятом съезде РСДРП Дзержинского заочно избрали в ЦК партии.

Чем занимался Феликс Эдмундович в период гражданской войны?

11 из 22 лет нелегальной партийной работы Дзержинский находился на каторге, в тюрьмах и ссылке, откуда всегда бежал. Из последнего заточения его освободила февральская революция. Членом ЦК Дзержинский был избран на шестом съезде партии большевиков и после съезда был введен в Секретариат ЦК, которому поручалась вся организационно-партийная работа. Феликс Эдмундович вошел в состав ВРК в Петрограде, а затем был избран в партийный центр, который руководил вооруженным восстанием. В эти дни с особой силой развернулся организаторский талант Дзержинского. По поручению Ульянова Ленина Феликс Эдмундович находился на решающих участках восстания, происходившего в Петрограде. Впоследствии по предложению В.И. Ленина Дзержинского утверждают председателем ВЧК. С 1919 по 1923 гг. Феликс Эдмундович занимал должность народного комиссара.

Похожий материал: Начало борьбы с преступностью в СССР


Источник: http://ussrvopros.ru/search?searchword=%D0%BC%D0%B8%D0%BB%D0%B8%D1%86&ordering=newest&searchphrase=all&limit=0

Чем занимался Феликс Эдмундович Дзержинский после победы революции?

Победоносно завершилась гражданская война. Фронт мирного социалистического строительства стал главным, решающим. Дзержинский был среди руководителей и организаторов социалистической экономики. Феликс Эдмундович приложил героические усилия для возрождения железнодорожного и водного транспорта, ликвидации транспортной разрухи, будучи народным комиссаром, отвечающим за деятельность путей сообщения. На эту должность его назначили в апреле 1921 г. В феврале 1924 г. Дзержинский занял ответственный пост председателя ВСНХ Советского Союза, где он трудился до конца своей жизни, продолжая руководить ОГПУ. Он непосредственно занимался вопросами восстановления и развития тяжелой индустрии. Огромную работу вел Дзержинский как член ЦК партии. С 1919 г. он был в составе Оргбюро ЦК. Дзержинский принимал участие в работе Коммунистического Интернационала.

Кто такой Феликс Эдмундович Дзержинский?

Феликс Эдмундович Дзержинский был активным политическим деятелем Советского государства, Коммунистической партии, активно участвующим в польском и российском революционном движении. Он вошел в историю как один из непоколебимых борцов за ленинское единство партийных рядов. Со всей страстностью большевика-ленинца разоблачал он троцкизм, другие антипартийные течения и группировки, внося неоценимый вклад в укрепление монолитного единства партии коммунистов.

Родина — Налибокская пуща

Каждый из нас родом из детства. На белорусской земле эта нехитрая истина чувствуется особо. Вспоминается снятый на «Беларусьфильме» уже более полувека назад, в 1966м, пронзительный фильм режиссера Виктора Турова по сценарию Геннадия Шпаликова с Владимиром Высоцким и Ниной Ургант. Так и называлось то кино — «Я родом из детства». Почти у каждого человека родные места оставляют неповторимый след в душе, уверенно различимый на всю оставшуюся жизнь. Такая отметина была и у решительного борца с контрреволюцией Дзержинского. На свет первый председатель ВЧК появился в фантастически красивом лесном краю — в имении Дзержиново, стоящем посреди огромной Налибокской пущи на маленькой речке Усе.

Добраться в эти края и сегодня не так-то и просто. В современной Республике Беларусь именем Феликса Эдмундовича много что названо, с непривычки и заплутать несложно. Например, райцентр Дзержинск Минской области, с 1932 по 1934 г. бывший центром единственного в БССР польского национального района, ранее назывался Койданово и никакого отношения к биографии «рыцаря революции» не имеет. Как и высшая точка современной белорусской территории — гора Дзержинская (345 метров над уровнем моря). Родные места Дзержинского располагаются в 15 километрах от городского поселка Ивенец, причем и тут имеется административно-территориальный нюанс. Ивенец относится к Воложинскому району, а хутор Дзержиново, что в трех километрах от ближайшей деревни Петриловичи — уже к району Столбцовскому.

В тюрьмах и ссылках из памяти возникали и дзержиновские аисты с лягушками и «прекрасная музыка природы»…

Дорожные указатели, впрочем, напоминают о Дзержиново уже на трассе Минск — Вильнюс, асфальт на всем пути, кстати, вполне приличного качества. Из неотягощенного пробками, несмотря на пятницу, двухмиллионного Минска, мы с выпускником исторического факультета МГУ Владиславом Еруслановым, прекрасно знающим эти края, доехали до музея-усадьбы за час с небольшим. Желающим посетить родину Дзержинского стоит посоветовать передвигаться на личном транспорте, хотя и автобусное сообщение присутствует. На собственной технике путешествие получается более полезным и запоминающимся — роскошная природа в этих краях так и заставляет почаще останавливаться.

Сам же музей-усадьба размещается на обширной территории в 6,6 гектара — это часть имения Дзержинских, к моменту рождения Феликса располагавшегося на 98 гектарах. Почва здесь песчаная, не слишком пригодная к серьезному земледелию. А вот воздух в окрестностях восстановленного в 2004 г. дома, где председатель ВЧК провел свои детские годы, приятно удивит любого пришельца из мегаполиса — лес близ усадьбы по преимуществу сосновый.

Когда был Феликс маленький

Директор музея-усадьбы Тереза Чуйко подробно и обстоятельно рассказывает нам об истории этих краев. Согласно источникам, с 1770х гг. здесь располагалось имение Оземблово, название Дзержиново появилось после того, как дед Феликса Юзеф женился на девушке из фамилии Озембловских, в приданое которой входили и эти места. Тут в 1838 году родился отец Дзержинского Эдмунд Руфин, окончивший Петербургский университет и преподававший затем физику и математику в Херсоне и Таганроге — среди его таганрогских учеников был и гимназист Антон Чехов. В 1875 г. Дзержинские вынуждены были вернуться в родные края — Эдмунд Иосифович из-за туберкулеза оставил преподавание и вышел на пенсию.

Несмотря на имение почти в сто гектаров, семья жила небогато. Феликс, появившийся на свет 11 сентября 1877 г., был шестым по счету ребенком, после него родилось еще двое. В 1882 г. отец скончался, и мать, Елена Игнатьевна, осталась с восемью детьми — старшей, Альдоне, было 12 лет, младшему, Владиславу, — год и три месяца. Доходы от сдачи земель в аренду были невелики (всего 42 рубля в год), а расходов требовалось немало — запросы образованного и культурного семейства были значительно выше, чем у многих окрестных землевладельцев, редко покупавших книги. Библиотека у Дзержинских была довольно обширная, польские издания преобладали, имелась и литература на русском языке, но в семье на нем не говорили, из-за плохого знания «великого и могучего» Феликс даже остался на второй год в самом первом классе Первой виленской гимназии. А вот с польским все было чудесно с ранних лет — уже в четырехлетнем возрасте мальчик декламировал отрывки из поэмы «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича, родившегося неподалеку отсюда, под Новогрудком.

Небольшой дом, в котором родился председатель ВЧК, не сохранился. В качестве дома-музея тщательно, по документам, в наши дни восстановлен двухэтажный деревянный дом с мансардой, построенный Эдмундом Иосифовичем в 1880 г. После 1887 г. семья, как правило, проводила здесь лето, в остальное время перемещаясь в Иоды под Вильно — владения Янушевских, из этого дворянского рода (побогаче Дзержинских) происходила мать Железного Феликса.

Большая семья жила дружно, сплоченно — в гостиной на первом этаже располагалось кабинетное пианино, там же устраивались и танцы. Дети росли в теснейшем контакте с роскошной природой — Феликс еще до поступления в гимназию научился не только собирать грибы да ягоды, но и ездить верхом. Особенно любил он ловить раков в речке Усе.

Все эти образы детства Дзержинскому потом с ностальгией вспоминались в местах лишения свободы, в которых профессиональному революционеру до 1917 г. довелось провести долгие годы. В тюрьмах и ссылках из памяти возникали и дзержиновские аисты с лягушками, и «прекрасная музыка природы по вечерам». Вот что написал он как-то старшей сестре Альдоне: «Во сне я часто вижу дом наш, и сосны наши, и горки белого песку, и канавы, и всё, всё, до мельчайших подробностей».

Он пойдет своим путем

Эта хуторская идиллия продлилась для Феликса не слишком долго. В 1887 г. десятилетний мальчик отправился учиться в гимназию в Вильно, а в 1892-м он приедет в Дзержиново относительно надолго, по сути, в последний раз: после этого будет только один, краткий визит в июле 1917 г., после убийства бандитами его старшего брата Станислава. Сергей Кредов, автор недавней (2013 г.) биографии Дзержинского в малой серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия», даже находит в этом некое противоречие: «Воспоминания уносят его в счастливую пору детства. Он уверяет, что мечтает побывать в Дзержинове. Но, освобождаясь из мест заключения, вовсе сюда не стремится! Словно что-то мешало ему туда возвращаться».

Неприезд в родные места человека, уже в 17-летнем возрасте осознанно выбравшего революционную карьеру, можно объяснить, по крайней мере, двумя важными обстоятельствами. Во-первых, никто из его братьев и сестер (Елена Игнатьевна тоже прожила недолго и скончалась в 1896 г. в возрасте 46 лет) в бунтари и социалисты не пошел, появление же Феликса в Дзержиново неизбежно повлекло бы за собой повышенный интерес ко всем Дзержинским со стороны охранителей империи. Он старается поддерживать контакты с родными «путем взаимной переписки». Во-вторых, к началу 1890х гг. дзержиновскую идиллию нарушила гибель 14летней любимой сестры Феликса Ванды. Девочка была старше его на год, жизнь ее унес случайный выстрел из ружья, который, предположительно, произвел старший брат Станислав (в злобной антисоветской традиции, согласно которой основатель ВЧК и в юные годы был исчадием ада, на курок нажимает именно Феликс). В семье эту трагедию старались лишний раз не вспоминать, но печальный осадок на душе остался, и это тоже могло быть веской причиной действовать по принципу «никогда не возвращайся в прежние места».

Да и революционный путь Феликса Эдмундовича с юности был связан с исключительной ставкой на пролетариат, обитавший, как известно, по преимуществу в больших городах. Идеология Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), в рядах которой выделялась знаменитая впоследствии Роза Люксембург, основывалась на принципах классического марксизма с подчеркнутым вниманием к интернационализму и не менее подчеркнутым невниманием к крестьянству и сельской местности. При таких устойчивых убеждениях дзержиновские аисты с лягушками не слишком актуальны, о них хорошо вспоминается только в тюрьме.

Много в пуще тропинок

Путь Дзержинского в социалистическом движении, приведший его в 1917 г. к Ленину, активному участию в октябрьских событиях в Петрограде и в итоге во главу ВЧК, был для польских социалистов не единственным. Чуть раньше Дзержинского в той же Первой виленской гимназии учился основатель независимой Польши в 1918 г. Юзеф Пилсудский (ему, кстати, в нынешнем декабре исполняется ровно 150 лет). Будущий маршал появился на свет в Зулове неподалеку от Вильно (около года, с сентября 1939 по октябрь 1940 г., эти места входили в территорию БССР, после чего были переданы советской Литве). Пилсудский, имевший партийную кличку Товарищ Виктор, цепко соединил социализм с идеологией польского национализма и на этой смычке построил свою политическую карьеру. Дзержинский же, обладая с детских лет приобретенным в кругу семьи польским самосознанием, оказался в итоге злейшим врагом всяческого национализма. Потому-то так сложно современным польским историкам найти ему сколько-нибудь реальное место в истории Польши — обычной руганью в адрес большевиков и ВЧК здесь не отделаешься.

Крутые повороты истории очень далеко развели бывших виленских гимназистов — кстати, именно большой по тем временам город Вильно был центром притяжения для обширного региона. Дзержиново географически ближе к Минску, но учиться сыновья окрестных дворян предпочитали все-таки в бывшей столице Великого княжества Литовского. Даже те из них, кто, подобно соратнику Пилсудского генералу Люциану Желиговскому, родом из фольварка Переходы Ошмянского уезда, изгнавшему в октябре 1920 г. литовскую власть из Вильно, говорили по-польски с таким чудовищным акцентом, что поляки варшавские с трудом их понимали.

Когда-то в детстве, во второй половине 1870-х гг., когда был Ленин маленький, все трое — Пилсудский, Желиговский и Дзержинский — жили вместе, в одном белорусском крестьянском мире, тяготевшем к Вильно. Объединяло их помимо места рождения то, что все трое в момент рождения элитой общества никак не являлись, но сами себя затем сделали элитой. Все трое благополучно стали известными деятелями не белорусской, а именно польской истории, но по разные стороны возведенных ею баррикад, что особенно явственно проявилось во время советско-польских вооруженных конфликтов 1919-1920 гг. Дзержинский был среди тех, кто нес пролетарскую революцию в Германию через Варшаву на красноармейских штыках. Пилсудский и Желиговский с красноармейскими штыками воевали и в итоге лишили Феликса Эдмундовича родины: Дзержиново после Рижского мира с Польшей 1921 г. оказалось на польской территории.

Музей из XXI века

Председатель ВЧК в итоге оказался человеком, имевшим вплоть до своей смерти ближайших родственников за границей. Лишь старшая сестра Ядвига, работавшая в Наркомате путей сообщения, оказалась с Феликсом в Москве. На снимке 1937 г. в Дзержиново улыбаются четверо других Дзержинских — сестра Альдона и братья Казимир, Игнатий и Владислав. Казимир, получивший инженерное образование в Германии, перебрался в родные края со своей австрийской женой Люцией в 1935-м. Вторую мировую войну переживет лишь половина из этой четверки — Владислава немцы расстреляли в 1942 г. в Польше, а Казимира с Люцией та же печальная участь постигла в 1943-м. Супруги активно сотрудничали с партизанами, и расстрела гитлеровцам оказалось мало: ими было сожжено и дзержиновское имение. От оригинальной усадьбы до наших дней сохранились лишь фундаменты некоторых построек.

После войны музей Дзержинского в 1957 г. был открыт в Ивенце, в 1972-м Дзержиново стало его филиалом. Долгое время память о Феликсе Эдмундовиче воплощали здесь 49 валунов, символизирующих количество прожитых им лет. В 1977 г. здесь был установлен памятник Дзержинскому, а спустя 27 лет по решению 10го заседания Совета руководителей органов безопасности и специальных служб государств — участников СНГ усадьба была восстановлена по сохранившимся фотографиям и документам. Оригинальных предметов мебели и быта в экспозиции немного, но зонтик, портфель и чемодан председателя ВЧК настоящие, как и стол, за которым грыз гранит гимназической науки Феликс.

Наши впечатления от путешествия в Дзержиново вполне положительны и оптимистичны. Пока в сопредельных с Республикой Беларусь государствах вовсю соревнуются, кто быстрее и масштабнее изведет историческую память о советском и социалистическом периоде собственной истории, белорусские планы на сей счет, напротив, предполагают сохранение наследия прошлого в том виде, в котором это прошлое существовало. Потому-то и органично уживаются на белорусской земле такие разные мемориальные объекты, как музей I съезда РСДРП в Минске и памятные доски в Могилеве на месте императорской Ставки времен Первой мировой войны. Музей-усадьба Дзержинского в окружении великолепной природы неплохо вписывается в эту традицию, и побывать здесь, в современных интерьерах музея, открытого уже в XXI веке, право же, стоит.

Дзержиново — Москва

Сто лет назад была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия. Сегодня в России отмечается День работника органов безопасности. В этот день мы вспоминаем первого чекиста — Феликса Дзержинского.

В самом вопросе, вынесенном в заголовок, слышится оценка деятельности Феликса Дзержинского. Предполагается, что на посту председателя ВЧК-ОГПУ он совершал «злодеяния», и надо объяснить, чем он руководствовался. Поляку по рождению естественно приписать мотив русофобии.

Для людей, которые оценивают деятельность Дзержинского принципиально иначе, так вопрос не стоит. Для них он — часть силы, которая вывела страну из катастрофы нач. XX века, отстояла её суверенитет в борьбе с интервентами, воссоздала практически развалившуюся Россию, конечно, в ином, советском обличье.

Впрочем, вопрос этот независимо от подтекстов заслуживает серьёзного ответа. Вспомним, откуда родом Дзержинский, на каких идеях он воспитывался, что любил и что ненавидел в юности своим горячим сердцем. Да он и сам дал «компромат» на себя. В 1922 году Феликс Эдмундович якобы обмолвился, что ещё мальчиком «мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей».
Эта фраза (о её достоверности поговорим чуть ниже) стала подарком для «белых» биографов создателя ВЧК. Так, Роман Гуль в брошюре «Дзержинский», изданной в 1935 году в Париже, пишет: «»Шапка-невидимка» одевалась Дзержинским, вероятно, тогда, когда он, например, 25 сентября 1919 года, «бледный как полотно», с трясущимися руками и прерывающимся голосом, приехал на автомобиле в тюрьму московской чеки и отдал приказ по всем тюрьмам и местам заключения Москвы расстреливать людей «прямо по спискам»». И далее: «Расстрелянные были ведь и москалями, попавшими в руки не только к неистовому коммунисту, но, может быть, и к надевшему «шапку-невидимку» нежному мальчику Феликсу».

В опытных руках «шапка-невидимка» способна творить чудеса в плане эмоционального воздействия на аудиторию. Она заведомо объясняет всё, включая то, чего, возможно, не было.

Книгу Романа Гуля и в эмиграции называли «фельетоном». Он, например, растиражировал «анекдот», что глава ВЧК, неправильно поняв записку Владимира Ленина, отдал приказ расстрелять полторы тысячи человек. Феликс Эдмундович был сторонником упрощённого правосудия в условиях военного времени, но, конечно, не до такой степени. Решения по обвиняемым в контрреволюционных заговорах принимали чрезвычайные тройки после достаточно долгого предварительного следствия. В сентябре 1919 года армия Антона Деникина стремительно приближалась к Москве, имея решение Особого совещания (правительства), что все коммунисты — а их в стране насчитывалось уже 300 тыс. — подлежат уничтожению. В Леонтьевском переулке произошёл крупный теракт, унёсший жизни группы партийных руководителей столицы (террористы метили в Ленина, но он на собрание не пришёл). В сентябре же в Москве и Петрограде была разоблачена разветвлённая подпольная организация (Национальный центр), ожидавшая подхода Деникина. У главы спецслужбы имелись причины для волнения. Однако отметим и то, о чём не пишет Гуль: в этот исторический момент руководство большевистской партии приняло решение, обязывающее комиссию Дзержинского работать «в обычном режиме», не прибегая к политике красного террора. То есть всё оказалось сложнее.

Слова о «шапке-невидимке» с уточнением, что они взяты из воспоминаний самого Дзержинского, давно приводятся без ссылок на первоисточник. Но произносил ли он их? Если мы пойдём по длинной цепочке перепечаток, то она приведёт нас к очерку литовского революционера Винцаса Мицкявичуса-Капсукаса. В 1922 году литовец сопровождал наркома путей сообщения Дзержинского в служебной поездке на Кавказ. На обратной дороге он уговорил наркома продиктовать воспоминания. Отрывки из очерка Мицкявичуса-Капсукаса публиковались в газете «Гудок». Феликс Эдмундович, в частности, рассказывал, каким романтиком и максималистом был он в молодости. Лет до 16 он истово верил в католического бога, собирался стать священником. А притеснения поляков в Российской империи переживал настолько остро, что мечтал обзавестись «шапкой-невидимкой» и приступить к уничтожению «москалей». Фраза произносилась, конечно, с самоиронией.
Одного исторического источника маловато для утверждения, что Дзержинского процитировали точно. Нарком и его попутчик говорили, наверное, по-польски или по-литовски. Мицкявичус-Капсукас мог вольно изложить мысль собеседника. Слово «москаль» вообще-то не польское… Хотя что из этого? Пусть даже фраза звучала иначе. Пылкий юноша Дзержинский действительно мечтал отомстить врагам родины. До определённого возраста он и был «русофобом». Остался ли он им впоследствии? Повлияло ли это на выбор им жизненного пути?
Феликс Дзержинский родился 11 сентября (по нов. стилю) 1877 года в имении Дзержиново Виленской губернии примерно в 50 км к западу от Минска. Местные жители исторически относили себя кто к полякам, кто к белорусам, кто к литовцам по собственному выбору. Известен случай, когда три родных брата жили в трёх государствах, записавшись литовцем, белорусом и поляком.

Дзержинские испокон веку считали себя поляками. Начальное образование Феликс получил дома от матери. По вечерам при свете лампы слышал он от пани Хелены рассказы о жестокостях графа Михаила Муравьёва («Вешателя»), подавлявшего восстание в 1863 году. О том, что в костёлах тогда молитвы заставляли петь на русском языке. О непосильных контрибуциях, наложенных на население.

В возрасте семи лет Феликс Шасны (при крещении он получил двойное имя, означавшее «счастливый», соответственно, по-латински и по-польски) принимается за изучение русского языка. Старшая сестра готовит его к поступлению в гимназию. Едва ли эти уроки приносят ему радость. Надо учить: язык метрополии в Королевстве Польском считается официальным, во многих учреждениях висят таблички: «Говорить по-польски строго воспрещается». В 1887 году Феликс поступает в Виленскую гимназию. И здесь он, подобно другим однокашникам, часто испытывает национальное унижение. В 1896-м, не доучившись, Дзержинский совершает поступок, который приводит к его отчислению из ненавистного ему учреждения. Он срывает со стены объявление, обязывающее учеников изъясняться исключительно на русском, врывается с ним в учительскую и выплёскивает своё возмущение. Отчисляют не только его, но вскоре и его младших братьев Владислава и Игнатия, которые поедут завершать образование в Петербург (Владислав станет известным неврологом).

В том же 1896 году Феликс, до того бывший ревностным католиком и даже одно время желавший сделаться ксендзом, утратил веру в христианского бога. Это обстоятельство, а также потеря близких — родителей и любимой сестры Ванды (застреленной его братом Станиславом по неосторожности), пребывание в постылой гимназии подвигли деятельного юношу примкнуть к протестному движению. Вот здесь наблюдается интересная развилка. Казалось бы, вся предыдущая жизнь Феликса вела его прямой дорогой в лагерь польских националистов, боровшихся за создание единой, независимой Польши, — в соратники к Йозефу Пилсудскому, его земляку. Однако Дзержинский избирает другой путь. Он становится социал-демократом, интернационалистом. Для партии польско-литовских эсдеков, возглавляемой Розой Люксембург, следовательно, и для Феликса националисты и Пилсудский — злейшие враги. Два движения конкурируют в борьбе за Польшу. С этого момента разговор об «антимоскальстве» Дзержинского теряет смысл. Он становится и противником отделения Польши от России. Партия Розы Люксембург тесно сотрудничает с большевиками Ленина. Одно из принципиальных разногласий между ними — в том, что польские эсдеки осуждают ленинский лозунг права наций на самоопределение! По их мнению, таким образом «русские товарищи» отталкивают другие народы. Ленин оправдывается тем, что они это право хотят нациям гарантировать, но к отделению отнюдь не призывают…

Почему же юный «антимоскаль» Феликс Дзержинский стал в итоге ярым врагом «профессиональных русофобов», таких, как Пилсудский?
По всей видимости, причин тому несколько. Романтик и максималист Дзержинский, потерявший веру в католического бога, нуждался не просто в возвышенной цели, а в новой системе ценностей, в новой — светской — религии. Этим потребностям на рубеже веков наилучшим образом отвечал марксизм. Марксистский кружок гимназист Дзержинский стал посещать ещё в 1894 году. Потом начал в этом кружке преподавать. Под влиянием своих новых товарищей он, по-видимому, и пришёл к убеждению, что «бога нет».
Имеется и другое соображение, предопределившее партийную принадлежность Дзержинского. Дело в том, что в Вильно, где жил и учился Феликс, население состояло преимущественно из польских и еврейских ремесленников, литовских крестьян, которые с подозрением относились к польским националистам. Напротив, сочувствием пользовались социал-демократы. Отметим: чтобы успешнее вести пропаганду среди еврейского населения, Феликс, в котором не было еврейской крови, самостоятельно освоил идиш. И весьма успешно. Карл Радек напишет в воспоминаниях: «Мы смеялись позже, что в правлении польской социал-демократии, в которой был целый ряд евреев, читать по-еврейски умел только Дзержинский, польский дворянин и католик».

Тема угнетения «москалями» поляков перестаёт владеть думами Феликса Дзержинского. В 1897 году он подвергнется первому аресту. Характерно, какие бумаги найдут при обыске на квартире у молодого социал-демократа, озабоченного в тот момент главным образом защитой прав рабочих. Это — вырезки из газет с разъяснениями различных вопросов трудового законодательства, сообщения о стачках за рубежом, список местных промышленных предприятий, рукописный польско-литовский словарь, а также «Кавказский пленник» Льва Толстого на литовском языке. Побегам из неволи Дзержинский учился по повести русского писателя. Это умение ему пригодится трижды.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *