Факультет ненужных вещей

Факультет ненужных вещей

Факультет ненужных вещей
Жанр роман
Автор Юрий Домбровский
Язык оригинала русский
Дата первой публикации 1978
Издательство ИМКА-Пресс

«Факультет ненужных вещей» — роман советского писателя Юрия Домбровского о судьбе русского интеллигента в эпоху сталинских репрессий, написанный в 1964—1975 годах. Завершает своего рода дилогию, начатую романом «Хранитель древностей» (опубликован в 1964 году в «Новом мире»). Роман был посвящен новомирскому редактору Домбровского Анне Самойловне Берзер и опубликован на Западе (ИМКА-Пресс, Париж); по распространенной версии, эта публикация стала причиной смерти Домбровского (возможно, убийства). В СССР первая публикация состоялась в 1988 году в «Новом мире» (отдельные издания в Москве, Алма-Ате, Хабаровске в 1989—1990 гг.).

Действие романа разворачивается летом 1937 года в Алма-Ате. Главный герой романа Георгий Николаевич Зыбин — тридцатилетний историк, сотрудник краеведческого музея. Он долго пытался жить помимо эпохи, не вникая в суть происходящего вокруг — арестов, публичных судебных процессов, пропагандистской истерии. Европеец-гуманист, Зыбин с трудом принимает в душу факт общественного помрачения, тотального одичания людей. Зыбин ощущает себя незаменимым осколком уходящей культуры, от которого зависит её судьба, и он не может примириться с её гибелью, с тем, что она становится «факультетом ненужных вещей». В ночном полубреду Зыбин беседует со Сталиным: «А вдруг вы правы, мир уцелеет и процветёт. Тогда, значит, разум, совесть, добро, гуманность — все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества, ровно ничего не стоит. Чтобы спасти мир, нужно железо и огнемёты, каменные подвалы и в них люди с браунингами… А я, и подобные мне, должны будем припасть к вашим сапогам, как к иконе».

Зыбин уговаривает себя жить «правильно»: «тихо-тихо, незаметно-незаметно, никого не толкнуть, не задеть — я хранитель древностей, и только!» Жизнь его наружно благополучна. Красавица Клара тайно влюблена в него. Директор музея, бывший красный командир, относится к нему с заботливым уважением. Предупреждает Зыбина директор: «Не партизань, будь повежливее». Верный друг-собутыльник, Дед работает музейным плотником. В музее появляется молодой учёный Корнилов, высланный из Москвы. Это для Зыбина человек из породы «своих», по судьбе и образованию, хороший собеседник.

Но события начинают раскручиваться с катастрофическим ускорением. Старик Родионов, археолог-любитель, бывший партизан, уверенный в своих заслугах перед властью, является с «открытиями», требует начать раскопки древней столицы в том месте, которое укажет. Зыбин знает, что сопротивляться силе агрессивного невежества бессмысленно и опасно. Но противится. В музее он тщетно препирается с безграмотной, но идейно подкованной массовичкой Зоей Михайловной. Зыбин пишет в местную газету вполне нейтральные, как ему представляется, заметки о культуре, но и за них ему делает выговор учёный секретарь библиотеки Дюпова: автор не отразил работы библиотекарей по обслуживанию масс трудящихся и учащихся.

Зыбин неугомонен. Он ввязывается в мрачный анекдот. Раздутая бойкими журналистами газетная шумиха вокруг исполинского удава, якобы обитающего в колхозе «Горный гигант», грозит сломать жизнь бригадиру Потапову. В колхоз отправляются «юристы на отдыхе». Как бы случайно встреченная на ночной дороге машина отвозит Зыбина к этим «юристам», где ему объясняют, что простак Потапов — агент немецкой разведки, а история со змеем — «хитро задуманная диверсия». В ту же ночь, встретившись со скрывающимся Потаповым, Зыбин пытается помочь ему. Бригадир смог найти и убить «удава», оказавшегося очень большим полозом. Мешок с убитой змеёй, дающий последнюю надежду бригадира на спасение, они вместе доставляют в музей.

Тогда же какие-то рабочие приносят в музей находку — горсть золотых бляшек, часть найденного клада. Убедившись, что это действительно археологическое золото, рабочие исчезают. Клад для музея потерян, о случившемся сигнализируют в НКВД. Зыбин тем временем отправляется в степь на поиски клада. И здесь происходит то, чего он уже давно в душе ждёт, — арест. Ему предъявлено обвинение в антисоветской пропаганде, хищении ценностей и попытке бежать за границу. Дело ведут начальник отдела Нейман, опытный следователь, умник, и грубиян, специалист по выбиванию показаний Хрипушин. Доказательств вины Зыбина нет, их чекисты рассчитывают получить от самого Зыбина. Его учит сосед по камере, давний сиделец Буддо: отсюда все равно не выйти, разумнее признаться во всем, что потребуют, — тогда и следствие пройдёт полегче, и лагерный срок окажется поменьше. Но Зыбин крепкий орешек. Признание в несовершенном преступлении для него равнозначно согласию с общей беззаконностью и фальшью мироздания. Когда тупица Хрипушин, наливаясь профессиональной злобой, начинает кричать на Зыбина, рассчитывая сломить, Зыбин находит в себе необходимый ему прилив ответной ярости и силы. Он теряет страх.

Арест Зыбина — это часть грандиозного плана, задуманного Нейманом. Он решил подготовить большой — по образцу московских — показательный процесс с обвинением в массовом вредительстве в сфере культуры. К Зыбину применяется метод «конвейера»; его сутками допрашивают непрерывно сменяющиеся следователи. Но арестант держится твёрдо.

В НКВД приглашен Корнилов. Его просят помочь органам закрыть дело на другого сотрудника музея, бывшего священника Куторгу. В НКВД де лежит на него донос, а старик, вроде как, безобидный. «Если вы готовы поручиться за него, сделайте это. Только сделайте доказательно и официально, в письменных донесениях». Корнилов поддается. Разговоры, которые он ведет с Куторгой, посвящены в основном суду и казни Христа, предательству учениками своего Учителя. Здесь возникает важнейшая для романа тема: Христос и мир, судьба христианства в современном мире. Корнилов откровенно, стараясь убедить себя в невинности и разговоров, и Куторги, и своей, пишет отчёты о встречах, в которых характеризует собеседника вполне лояльным гражданином. Донесения принимают с благодарностью, но в последнее, как хочет верить Корнилов, посещение НКВД его ведут к полковнику Гуляеву — и тональность разговора резко меняется. Гуляев уличает Корнилова в попытках обмануть следствие. Он показывает отчёты о тех же беседах, написанные Куторгой: бывший священник выполнял аналогичное задание. И в них Корнилов обвиняется в антисоветских разговорах. Он сломлен, мышеловка захлопнулась. В итоге Корнилова откровенно вербуют в осведомители, подбирая агентурную кличку Овод.

После того как Зыбин потребовал сменить следователя, объявив голодовку, его бросают в карцер. Там его навещает прокурор Мячин и неожиданно легко соглашается с требованиями. Мячин — враг Неймана, идея громкого процесса кажется ему бредом. Попутно возникает ещё одно обстоятельство: к Гуляеву на приём просится давняя хорошая знакомая Зыбина, яркая женщина Полина Потоцкая. С ней беседуют Гуляев, Нейман и Мячин. Полина как бы между прочим сообщает, что есть ещё один человек, с которым Зыбин некогда вёл свои доверительные разговоры, это начальник следственного отдела прокуратуры СССР, известный писатель Роман Львович Штерн. Сообщение бьет по Нейману. Ведь Штерн не только фигура недоступного уровня, но ещё и брат Неймана. Ситуация становится опасной для Неймана. Он знает, что и чекисты не вечные, его сослуживцы уже пропадали в небытие. К тому же Неймана мучает и другой страх, в его глазах выражение «зажатого ужаса»: он внутренне не может оправдать то, что делает. Из этих метаний Нейман выходит парадоксально: он меняет Хрипушина на свою молодую племянницу Тамару Долидзе, начинающую, рвущуюся к работе следовательницу. Зыбин потрясён явлением прекрасной Тамары, но затем чувствует сострадание к дурочке, полюбившей романтику чекистской работы. Разрушив заготовленную ею схему обвинения, Зыбин пытается объяснить Тамаре её ошибку, а той нечем крыть. Зыбин, давно недомогавший, теряет сознание прямо в кабинете следователя. Его переводят в больницу, следствие замирает. Тогда Нейман решается сам добыть неопровержимые улики против Зыбина, отправившись в степь, по следам Зыбина. И здесь получает известие о смене руководства, об арестах следователей и о том, что он вызывается в управление. Нейман осознает, что его судьба предрешена. Случайным стеченьем обстоятельств Нейман находит и изымает золото, которое было поводом для ареста Зыбина, с этим золотом он возвращается в город. Зыбину объявляют, что дело его закрыто. Он свободен. Зыбин чувствует себя победителем — он устоял.

В финале романа встречаются Зыбин, Нейман и Корнилов. В парке они распивают бутылочку за освобождение Зыбина. При этом Нейман, смирившись с участью, также теряет страх, но — ввиду фатальности обстоятельств. Здесь, на скамейке, их запечатлел местный художник. Так на кусочке картона и остались навсегда «эти трое: выгнанный следователь, пьяный осведомитель по кличке Овод (все, видно, времена нуждаются в своем Оводе) и тот, третий, без кого эти двое существовать не могли».

Отзывы

Литературовед Валентин Непомнящий, характеризуя прозу Домбровского, отмечает: «Его романы — это он сам. По абсолютной приземленности повествования, опоре исключительно на здравый смысл железной логичности ходов и мотивировок, полном отсутствии претензий на поэтичность его проза — устройство из массивных деталей. Но это устройство, предназначенное летать — и оно летает как птица. Сама конструкция оказывается воздушной… Он ведь и прозу свою так пишет — словно и не создает, а именно рассказывает, как было дело, и тут же поясняет все необходимое, чтобы его верно поняли, не играя с читателем ни в какие художественные игры. И добивается ощущения, что это как бы вовсе и не художественная проза, а подлинная бытность, чуть ли не документальная.»

Другой лагерный писатель Варлам Шаламов,некоторое время друживший с Домбровским,сказал о «Хранителе древностей»,что это «лучшая книга о тридцать седьмом годе».Он также хорошо отзывался и о «Факультете..» и о прочей прозе Домбровского.

Критик Игорь Золотусский, один из первых рецензентов романа, замечал: «Ю. Домбровский дает понять, что христианская идея немыслима без Христа, без его человеческого поведения в условиях жестокости и беззакония. Только через своего Сына, через такого же человека, как и другие люди, живущие на земле, Бог смог найти путь к сердцу смертных».

Критик И. Штокман называет «Факультет ненужных вещей» «вершиной творчества» писателя, обращает внимание на то, что архитектоника романа «изысканно, артистически сложна, многоструктурна… удивительно продуманна и законченна — при всей своей многоплановости, разветвленности роман лежит в ладони плотно, как сфера (наиболее совершенная из всех объемных форм!), как некий заряд для пращи, ставший из простого камня уже оружием».

Критик Е. Ермолин пишет: «Перечитав „Факультет“, я бы сказал с полной мерой ответственности: это — последний по времени создания (1975 год) великий русский роман. Треть века без Юрия Домбровского, а главный его роман не просто, как принято говорить, сохраняет непреходящую значимость. Он как-то даже вырос в своей художественной цене»

Юрий Домбровский — Факультет ненужных вещей

12 3 4 5 6 7 …123

Юрий Домбровский

Факультет ненужных вещей

Обложка работы художника А. Леонова

Анне Самойловне Берзер

с глубокой благодарностью за себя и за всех других подобных мне посвящает эту книгу автор.

Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому мы в конце концов непременно победим; когда-нибудь мы вспомним так много, что выроем самую глубокую могилу в мире.

Р. Брэдбери

Новая эра отличается от старой эры главным образом тем, что плеть начинает воображать, будто она гениальна.

К. Маркс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Копали археологи землю, копали-копали, да так ничего и не выкопали. А между тем кончался уже август: над прилавками и садами пронеслись быстрые косые дожди (в Алма-Ате в это время всегда дождит), и времени для работы оставалось самое-самое большее месяц.

А днем-то ведь все равно парило; большой белый титан экспедиции накалялся так, что до него не дотронешься. Идешь в гору, расплеснешь ведро, и лужа высохнет тут же, а земля так и останется сухой, глухой и седой. А однажды с одним из рабочих экспедиции приключился настоящий солнечный удар. Вот поднялся-то шум! Побежали в санчасть колхоза за носилками. Они стояли у стены, и когда Зыбин — начальник экспедиции Центрального музея Казахстана — наклонился над ними, то с серого брезента на него пахнуло йодоформом и карболкой. Он даже чуть не выронил ручку. Ведь вот: сад, ветер, запах трав и яблок, блеск и трепет листьев, на траве чуткие черные тени их, а тут больница и смерть.

Ну а потом все пошло очень быстро — больного прикрыли зеленым махрастым одеялом и стащили вниз. Все бестолково кричали: «Тише, тише! Ну чего вы его так? Это же больной!» — остановили под горой попутную пятитонку — в это время из домов отдыха все машины несутся порожняком, — осторожно вознесли носилки и поставили возле мотора — там трясет меньше, — и сейчас же два молодых землекопа, остро блеснув ботинками, вскочили и уселись по обе их стороны. Они уже успели где-то нагладиться, начиститься, вымыться и расчесаться. Ну а рабочий-то день, конечно, пропал. Все разбрелись по саду, кое-кто пошел к речке, и оттуда, из кустов, ударила гармошка и заорала девка.

Орали здесь, как и на всех посиделках, — громко, визгливо, по-кошачьи.

— О, слышите, — с удовольствием сказал Корнилов, поднимая ослепшую, взмыленную голову. — Обрадовались! Вот работников-то мы с вами нашли, Георгий Николаевич, а? С ними как раз клад отыщем.

Их было двое. Начальник экспедиции Зыбин и археолог Корнилов.

Они оба — он и Зыбин — с белыми литровыми жестянками из-под компота стояли над горным ледяным потоком (это и была речка Алмаатинка) и окатывались с головы до ног.

— А, черт с ними, — сказал Зыбин. — Дня-то все равно уже нет.

— Да, конечно, черт, дня нет, — вяло согласился Корнилов и по плечи окунулся в поток. — Но ведь это что значит? — продолжал он, выныривая и отфыркиваясь. — Ведь это значит, что пока мы тряслись над этим Поликарповым, кто-то уже успел сгонять в правление к Потапову за гармошкой, а это, я вам скажу, две версты верных по горам. Я однажды посмотрел на часы, пока шел, — полчаса, верных две версты.

— А вы сегодня Потапова видели? — быстро спросил Зыбин.

— Видел. А как галдели, как они, черти, галдели. Один так ко мне прямо в палатку влетел. Я проявляю, так он, скот, нарочно все настежь! «Наш товарищ доходит, а вы тут разложили свои…» Товарищ у него, черта, видишь, доходит. Очень нужен ему товарищ! — И он опять ушел по плечи в поток.

Зыбин подождал, пока он вынырнет, отфырчится, отчертыхается, разлепит глаза, и сказал:

— Надоели мы им до чертиков, Володя. Устали они, разочаровались, изверились. («Вот-вот, — согласился Корнилов, — вот-вот, они изверились, скоты!») А помните, как было сначала? Жара, дождь, а они знай грызут и грызут холм. А теперь, когда два месяца прошло впустую, ни горшка, ни рожка, ну конечно… Ну хотя бы вы снова скотские кости откопали, что ли.

Корнилов стоял молча и зло, докрасна растирал ледяной водой живот, грудь и шею. Движения у него были широкие и сильные. Когда Зыбин ему сказал о скотских костях, он вдруг приостановился и спросил:

— А мне, пока я в городе был, никто не звонил?

— Да нет… — скучно начал Зыбин и вдруг всплеснул руками. — Ой, звонили, два раза даже звонили! Потапов приходил за вами. Какая-то женщина звонила. Я велел ей дать музейный телефон. Ничего? Она вас застала?

У Корнилова вдруг остро блеснули глаза.

— Женщина-то? — Он схватил с большого синего валуна мохнатое полотенце и стал им быстро, ловко и весело растирать, как будто Пилить, спину. Был он невысокий, загорелый, мускулистый, чернявый и очень подвижный. У него всегда все ходило: руки, спина, мускулы, губы, глаза. «Артист, — подумал Зыбин, любуясь им. — Ох артист же! Это он в Сандунах так».

— Ничего, ничего, дорогой Георгий Николаевич, — бодро воскликнул Корнилов. — И не только ничего, но даже и очень, очень хорошо. — Он скомкал полотенце и бросил его в Зыбина. — Собирайтесь-ка, натягивайте новые сотельные брюки, и потопали. Директор, наверно, уж нас заждался.

Он всегда, когда был возбужден, говорил вот так: «сотельный», «потопали» или даже «увидишь — закачаешься».

— Директор? — Зыбин даже сел на валун (к этому бедламу еще и директор!). — Да разве он…

— Ну а как же, — весело и дружелюбно ответил Корнилов, с удовольствием рассматривая его полное белое лицо и светлые водянистые глаза, они даже как-то поглупели за секунду. — А как же, дорогой Георгий Николаевич? Он же вас любит, правда? Ну а если любит, то и сам приедет, и гостей привезет. Да каких гостей. Увидите — закачаетесь. Он так и сказал мне: «Ждите, я приеду». Ну-ка пошли встречать.

Они взбирались по пологому холму через кустарник. На одном уступе Зыбин вдруг остановился и ласково сказал Корнилову:

— Володя, вы посмотрите-ка туда, вон-вон туда, на дорогу.

— А что?

— Да как старинная гравюра.

Уже смеркалось. Тонкий туман стелился по уступам, и все огненно-кровавое, голубое, темно-зеленое, фиолетовое и просто белое — круглые листы осинника, уже налившиеся винным багрянцем; частые незабудки на светлом болотистом лужке, черные сердитые тростники; влажное, очень зеленое и тоже частое и чистое, как молодой лучок, поле — с одной стороны его покачивались ажурные белые зонтики, а с другой стороны стояли высокие строгие стебли иван-чая с острыми чуткими листьями и фиолетовым цветом, — все это, погруженное в вечер и туман, смирялось, тухло, стихало и становилось тонким, отдаленным и фантастическим.

— Как старинная гравюра под прокладкой, — повторил Зыбин.

— Да вы поглядите, где вы стоите, — вдруг сердито крикнул Корнилов, — вы же сотельные брюки испортили, ой горе мое!

Зыбин залез в куст степной полыни, и она обмарала его желтой, плотно пристающей пылью.

— Да что руками, что вы все руками? — еще сердитее закричал Корнилов. — Только еще больше вотрете. Вот придем — надо будет взять сухую щетку и отдраить вас всего. Но только пусть она сама драит. Она, а не вы. А то ничего не выйдет. — Он смешливо покачал головой. — Вот комиссия, создатель. Приедут, посмотрят. Рабочие водку глушат. Одного так уж даже замертво увезли. Научный состав навеселе, а руководитель сидит без штанов в шалаше. Красотища! А научные результаты-то, а?

— А ваши косточки, Володя, — ласково сказал Зыбин. — Ваши рожки да ножки. Вот мы их и предъявим. Ведь вы их еще не зарыли?

Корнилов загадочно посмотрел на него.

— А что мне их зарывать, — сказал он. — Что их зарывать, если…

А история с костями была такая. Когда после первых робких успехов экспедиции началась полоса сплошных неудач, Корнилов по каким-то понятным одному ему приметам вдруг решил, что место, где они копают, конечно, безнадежное, но вот если приняться за небольшой пологий холмик на яблочной просеке…

— Да ведь это же погребение, — убеждал он Зыбина, — очень богатое, вероятно, даже конное погребение. Обязательно надо попробовать. Ну обязательно.

Копали долго и безнадежно. Меняли места, изрыли весь участок и под конец докопались. Отрыли преогромную ямину, полную костей. Видимо, сюда свалили остатки какого-то богатырского пиршества — персон эдак на тысячу. Коровы, овцы, козы, лошади, свиньи! В общем, такой груды мослаков, пожалуй, еще никто никогда не видал. Ну что ж! Отрыли и зарыли, что еще делать с костями? Но по колхозу уж пополз слушок, что ученые раскопали сапное кладбище. Что тут только поднялось! Сначала взбунтовался колхоз, затем забеспокоились дамы из дома отдыха СНК, за домом отдыха СНК зазвонил и загудел во все аппараты Наркомздрав. На место раскопок прилетела стремительная комиссия эпидемуправления с молодыми сотрудниками в пенсне, террористического вида и с ящиками с крестами, колбами, пробирками. Яму снова раскопали, обвели канатами и поставили мрачного человека с кобурой. А пока шел суд да разбор, двум парням-землекопам где-то на вечеринке просадили головы. «Сап разводите, проклятые! Вот ваш прораб нам попадется! Всем головы поотмотаем!» Головы, правда, никому не отмотали, и комиссия уехала, составив даже акт, что кости по давности времени опасности не представляют, но все равно все могло бы обернуться очень плохо, если бы не бригадир Потапов. Он — умница! — притащил на заре два ведра карболки и залил яму. Вонь, конечно, поднялась страшенная, но она сразу всех и успокоила. Несло двадцатым годом, вокзалом, бараком, сборным пунктом, пропускной камерой — то есть чем-то сугубо житейским, во всяком случае сап, вылезший из тысячелетней могилы, так не пахнет.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *