Философ Ильин о России

29 травня 2013, 22:12

Этой весной исполнилось 130 лет со дня выдающегося русского философа Ивана Александровича Ильина (1883-1954).
Фигура крайне интересная, противоречивая, многогранная. Пассажир того самого «философского» парохода 1922 года.
Все заинтересованные московские читатели этого блога завтра и послезавтра приглашаются послушать доклады на интересной международной конференции (см. ниже).


Самая известная книга Ильина – «О сопротивлении злу силою» (1925). Если читателям этого блога будет интересно, попробую написать, что Иван Ильин думал о режимах Сталина и Виктора Януковича – в связи с теорией непротивления / противления злу как метафизической и политической категории.
К сожалению, к нынешнему юбилею я не написал ни одной новой статьи про Ильина, поскольку в последнее время я не сотрудничаю ни с одним российским, украинским или иным СМИ. Но, пользуясь моим всевластием на этом блоге, опубликую сегодня статью, написанную 10 лет назад и опубликованную в московской газете «Консерватор».
А также – статью, написанную для газеты «Кіевскій Телеграфъ», которую издавал и спонсировал Андрей Деркач и с которой я тогда сотрудничал. Деркач пытался всячески подчеркивать, что он не политический фрик, а покровитель православной культуры. Но самое смешное, что в «Телеграфе» мой текст про православного философа послали куда подальше, даже не читая сам текст. И это люди, которые нынче известны как активные строители «Русскаго Міра» и борцы со «свидомитами» (а один из них – как хозяин енота)!
Прошу принять во внимание, что это всё писалось ровно 10 лет тому назад…
Итак,
_____________________________________________
Программа международной научной конференции «И.А.Ильин об исторической судьбе русского народа: духовный смысл права, учение о правосознании, сущность и своеобразие русской культуры», посвященной 130-летию со дня рождения Ивана Александровича Ильина
Москва, 29-31 мая 2013 года
29 мая (…)
30 мая, с 12-00 до 14-00. Утреннее пленарное заседание. Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет. Ведущий Лисица Ю.Т.
Доклады.
1. Батлер У. (США) «И. А. Ильин, Правосознание и Сравнительное Правоведение» с 12-00 до 12-30
2. Гриер Ф. (США) «Источники понятия «правосознание»» с 12-30 до 13-00.
3. Окара А.Н. (Москва) «Концепция правосознания И.А. Ильина и статус права в условиях российской политической системы» с 13-00 до 13-30.
4. Цыганков Д.Б. (Москва) «Германский период в жизни Ивана Ильина: Русский научный интститут и Антикоминтерн, от надежд – к еще одной эмиграции» с 13-30 до 14-00.
30 мая, с 16-00 до 19-00. Вечернее пленарное заседание. Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет. Ведущий Лисица Ю.Т.
Доклады.
1. Томсинов В.А. (Москва) «И.А. Ильин о кризисе правосознания в русском обществе» с 16-00 до 16-40.
2. с 16-40 до 17-30.
3. Кочубей М.А. (Москва) «Философия войны у Ивана Ильина» с 17-30 до 18-00.
4. Робинсон П. (Канада) «»О сопротивлении злу силою»: Иван Ильин и необходимость войны» с 18-00 до 19-00.
31 мая, с 12-00 до 14-00. Утреннее пленарное заседание. Российский православный университет. Ведущий Лисица Ю.Т.

Доклады.
1. Краснов М.А. (Москва) «Христианское мировоззрение и права человека» с 12-00 до 12-40.
2. Лисица Ю.Т. (Москва) «Рукопись 1916 года Н.Н. Вокач-Ильиной «Одиночество и общение»» с 12-40 до 13-15.
3. Чурсанов С.А. (Москва) «Категория общения в современной православной богословской мысли» с 13-15 до 14-00.
31 мая, с 16-00 до 19-00. Вечернее пленарное заседание. Российский православный университет. Ведущий Лисица Ю.Т.
Доклады.
1. Волобуев С.Г. (Москва) «Философия И.А. Ильина и персонализм» с 16-00 до 16-40.
2. Уильямс Р. (США) «Ильин о спекулятивной (созерцательной) трагической теологии Гегеля» с 16-40 до 17-40.
3. Журавлев В.Е. (Москва) «Об актуальности теоретических взглядов И.А. Ильина на современные политические процессы» с 17-40 до 18-10.
4. Роек П. (Польша) «И. А. Ильин и русская софиология» с 18-10 до 18-30.
5. Гончаров С. З. (Екатеринбург) «Эвристичность и креативность сердца в культуре» с 18-30 до 19-00.
_____________________________________________
(2003; для газеты «Кіевскій Телеграфъ»; публикуется впервые)
«ДУХОВНАЯ ОЧЕВИДНОСТЬ» ИВАНА ИЛЬИНА
120 лет со дня рождения «тайного советника» Путина
Где-то год назад один близкий к высшим властным синклитам российский социолог очень лаконично определил те новые смыслы, что были сформированы режимом Владимира Путина: «Эпоха сменилась – власть заговорила языком Ивана Ильина».
Воистину, если эпоха горбачевской «Perestrojki» моделировалась с помощью вполне социал-демократической риторики и примерно такого же по имиджу Горбачева (не случайно именно он – лицо современной российской социал-демократии), если эпоха ельцинизма моделировалась с помощью категориального аппарата либеральной философии и политэкономии, то режим Владимира Путина освоил совершенно новую систему ценностей – язык «нового этатизма», «консервативной революции». Иван Ильин пусть незримо, пусть почти нелегально, присутствует в публичном пространстве власти.
Так кто же он такой, философ Иван Ильин, и чем известен?
Родился ровно 120 лет назад – 28 марта 1883 года в Москве, в дворянской семье. Мать была немкой по происхождению, поэтому немецкий язык, немецкая культура имели для Ильина в будущем очень большое значение. После принудительной высылки из Советской России на известном «философском» пароходе в 1922 году, вся дальнейшая жизнь философа была связана с Германией и Швейцарией (там он и скончался в 1954 году). Среди наиболее известных его работ следует назвать докторскую диссертацию «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека» (1918) (многие гегелеведы считают ее лучшей работой о великом немецком философе за всё время), «О сопротивлении злу силою» (1925), «О монархии и республике», «О сущности правосознания» (1956), «Аксиомы религиозного опыта» (1953), сборник политической публицистики «Наши задачи» (1954).
Но с «возвращением» на Родину Ильин опоздал. Одна из главных причин кризиса России в начале 1990-х годов – отсутствие полноценной, конкурентоспособной идеологии и стратегии социально-политической модернизации. В 1970-1980-х русская интеллигенция занималась построением виртуального Града Китежа: писатели-«деревенщики» (те же Распутин, Белов, Астафьев, Абрамов, Шукшин, «толстые» литературные журналы «Наш Современник», «Москва», «Молодая Гвардия») создали эстетически законченную деревенскую утопию, видя в ней спасение ото всех «бед» – от государства и права, от «хищнической» цивилизации города. Однако при всем художественном совершенстве смоделированного ими «Золотого века», патриотические силы России в начале 1990-х годов, после краха коммунистической системы, оказались неконкурентоспособными: все идеологические, политические и административные ниши при Ельцине быстро заполнили либералы либо «перекрасившиеся» под либералов вчерашние коммунисты. На патриотически ориентированные силы был навешен ярлык «красно-коричневых», что исключало полноценное пребывание в политическом и информационном пространствах.
Философское наследие Иван Ильина обладает колоссальной энергией – оно соединяет в себе модернизационное начало, установку на полноценное пребывание в актуальной действительности и, с другой стороны, не отходит от тех религиозных, нравственных и исторических принципов, которые сам философ назвал «духовной очевидностью».
Иван Александрович даже не пытался, подобно Гегелю, создавать свою философскую систему. Однако его государственно-правовое и социально-философское учение всеобъемлюще и универсально. А ведь именно этого всегда не хватало русской мысли. Каждый, кто изучал на юридическом или философском факультете историю политических и правовых учений, обращает внимание на важное отличие западноевропейской и отечественной мысли: в западноевропейской наличиствует огромное количество системно выстроенных политических трактатов: «О духе законов» Монтескьё, «Об общественном договоре» Руссо, «Левиафан» Гоббса, «Философия права» Гегеля и т.д. Православие, в отличие от западного христианства, в большей степени ориентировано не на ценности «этого» мира, не на социальную сферу, а на жизнь вечную. Возможно, по этой причине в русской и украинской философии такие вот всеобъемлющие политические трактаты отсутствуют: как правило, речь можно вести не о чьем-то политико-правовом учении, а о политико-правовых взглядах и мыслях.
До Ильина большинство русских мыслителей и идеологов власти либо принимали существующие западноевропейские модели социального устройства, адаптируя их к специфическим российским условиям, либо категорически отрицали, но не предлагали взамен альтернативных. Иван Ильин дал русской мысли всеобъемлющее, оригинальное, адаптированное под реалии XX века учение о праве, государстве и обществе – но именно о таком праве, государстве и обществе, какими они должны быть в стране, относящейся к православному цивилизационному ареалу. Ни до, ни после него ни одному русскому или украинскому философу и политическому мыслителю не удавалось проделать на этой ниве такой колоссальной работы. Философия права Ильина – это в каком-то роде ответ многочисленным недоброжелателям, упрекающим русскую мысль в небрежении правовыми началами, в патологическом неприятии права. Это попытка создания альтернативной (по отношению к сложившимся в западноевропейской науке) модели правового государства, гражданского общества, учения о правах человека, о естественном праве и т.д. По мнению Ильина, все эти и им подобные достижения политической теории имеют смысл лишь в том случае, если они исходят из органического понимания государственности, если они основаны на раскрытии правосознания власти и народа и служат, в конечном итоге, высшему, божественному предназначению человека, а не рассматривают его исключительно как «общественное животное».
Основа социальной этики, по Ильину, – правосознание, которое понимается не просто как формально-юридическая, но как некая универсальная философская категория – как эйдосы у Платона или абсолютный дух у Гегеля. Правосознание, по Ильину, – это естественное чувство права и правоты, особая духовная настроенность инстинкта в отношении к себе и к другим людям, это особого рода «инстинктивное правочувствие», в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей. Именно из правосознания выводятся все основные социально-политические реалии – государство, общество, власть, правопорядок, естественное право, правовой обычай, правовое поведение индивида. Постигшая Российскую империю в 1917 году катастрофа объясняется Ильиным как раз кризисом правосознания народа, а не действием внешних врагов.
В отличие от большинства монархистов, основным отличием монархии от республики Ильин считал не внешние признаки (единоличность или коллегиальность верховной власти, ее выборность или наследственность), а духовные – опять-таки, правосознание граждан. Для монархического правосознания характерно мистически-созерцательное отношение к верховной власти, пафос доверия к главе государства, культ традиции, для республиканского правосознания – утилитарно-рационалистическое отношение к власти, пафос гарантий против главы государства (та самая система «сдержек и противовесов»).
Во время премьерства Виктора Ющенко московские издатели сочинений Ивана Ильина, памятуя свои украинские корни, снабдили самым полным на тот момент собранием работ философа некоторых ключевых фигур в ющенковском кабинете, недеясь, что теоретический опыт великого технолога государственного строительства поможет Украине в целом и украинской власти упорядочить усилия по «розбудові держави». Однако «можновладців» смутил запредельный регистр мышления, зашкаливающий масштаб философа. Сами они пояснили свое неприятие ильинским «шовинизмом». Теперь это даже звучит как-то смешно. Словом, при Ющенко Ильин не помог Украине.
Впрочем, даже в США, где до сих пор пребывает основной архив философа (в библиотеке Мичиганского университета), не издано на английском языке ни одной книги Ильина! Ильина, который, кроме всего прочего, в мировой философской мысли считается основоположником антитоталитарной критики, одним из крупных теоретиков антикоммунизма. Заинтересованные лица несколько раз обращались за финансовой поддержкой к государственным и негосударственным структурам за небольшими субсидиями, необходимыми для перевода текстов и оплаты типографских расходов. Но каждый раз ответ был одинаков: Конгресс США и прочие не располагают средствами для финансирования таких дорогостоящих проектов.
К сожалению, в украинской философии XX века равной по масштабу фигуры нет и близко. Некоторые положения ильинской политической философии перекликаются с работами украинского консерватора Вячеслава Липинского, другие – с работами представителя консервативно-революционного направления Дмытра Донцова. Научная и человеческая дружба еще до революции связывала Ильина с выдающимся украинским философом и правоведом (социологом права) Богданом Кистяковским.
Для украинских друзей-интеллектуалов, разбирающихся к тому же в политологии либо в истории философии, у меня есть один занятный тест – на зашоренность. Иногда, если к месту, завожу разговор об Иване Ильине. И если в ответ вижу недовольное лицо и слышу примерно такое: «Ні, ні, та він же – монархіст й імперіаліст! Для України нема ніякого інтересу», то с грустью вспоминаю рекламу какой-то жевательной дряни, что иногда лучше жевать, чем говорить. Но бывает и наоборот: если для человека Ильин важен не просто как осколок русской эмиграции первой волны и главный идеолог Белого движения, но как глубокий мыслитель, создавший новые парадигмы социального существования, то испытываю радость, как испытывает ее всякий, находя единомышленника в очень тонкой, изысканной и малодоступной сфере.
И я почему-то надеюсь, что таких украинских единомышленников у меня будет всё больше и больше, и что в грядущем обновлении Украины примет участие также и великий русский философ, государствовед и правовед Иван Ильин, чье 120-летие отмечается на этой неделе.

_____________________________________________
(2003; газета «Консерватор»)
«ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК» ВЛАДИМИРА ПУТИНА
Исполнилось 120 лет со дня рождения русского философа Ивана Ильина
Я до сих пор до конца не понимаю, почему Ивана Ильина числят среди консерваторов. То есть, конечно, оно и вправду так, если весь мир делить на консерваторов и неконсерваторов. Но если смотреть стереоскопически, то консерваторы – это те, кто ратует за неизменность бытия в его видимо-осязаемых и сущностных, онтологических параметрах.
За авторитет, традицию, семью, частную собственность, роль государства, за монарха, если его не свергли и не зарезали на крутом историческом вираже, – словом, за устои, стабильность, незыблемость. Но всё это – явно идеология субпассионариев, людей без жизненного драйва: консерватору полагается быть довольным жизнью и уповать на то, что будущее будет похоже на прошлое.
Иван Ильин – человек иного типа, да и самоопределялся он иначе, называя свой «консерватизм» «творческим», то есть таким, который способен к самому радикальному обновлению. Только вот парадигма этого самого обновления должна четко соответствовать не видимой гармонии прошлого, а абсолютным идеалам духа. Именно такого рода идеология называется крамольным нынче словосочетанием «Консервативная Революция».
Классические консерваторы – современники Ильина, оказавшиеся после революции в эмиграции, – печалились по «недавнему прошлому», по старой России – империи Романовых, которую лет пятнадцать назад потерял Говорухин. Они исходили из представления о том, что источник зла – где-то вне, снаружи, поэтому их политическая программа чаще всего сводилась к восстановлению прежнего строя, к возрождению – например, всё той же империи Романовых, пусть даже и без умученной новой властью царской династии.
Иначе Ильин – идеал для него был в «отдаленном прошлом», в «Золотом веке». Истоки Октября Иван Ильин, как, впрочем, и евразийцы, видел во внутренних несовершенствах, во влиянии всеразрушающей энтропии, в кризисе правосознания, в вырождении органического понимания государства, шире – бытия в целом, в смерти религиозного чувства.
Итак, чем нам дорог Иван Ильин и за что мы – и консерваторы, и консервативные революционеры, и все прочие – должны его любить и помнить?
За лучшую (по мнению гегелеведов) книгу о Гегеле.
За теорию «кастового» общества, где «касты» определяются не по рождению и не по крови, а в соответствии с чувством «верного духовного ранга».
За этику сопротивления злу силой, то есть за «добро с кулаками».
За модель правового государства и гражданского общества. Понятно, что эти концепции, столь нежно любимые всевозможными Соросами и так упорно навязываемые ими России, родились на чуждой для восточнохристианской цивилизации почве. Но если они не подходят, а к советской модели неправового государства возврата тоже нет, тогда что? Иван Ильин в своих теоретических работах попытался дать ответ и на этот вопрос.

За масштабность и системность социально-философского учения. А ведь именно этого всегда не хватало русской мысли, в которой нет и близко всеобъемлющих, концептуально выстроенных трактатов типа «О духе законов» Монтескьё, «Об общественном договоре» Руссо, «Левиафана» Гоббса или «Философии права» Гегеля. Православие, в отличие от западного христианства, в большей степени ориентировано на жизнь вечную, а не на ценности «этого» мира, не на социальную сферу, поэтому в русской философии речь идет, как правило, не о чьем-то политико-правовом учении, а о политико-правовых взглядах и мыслях.
За «оправдание права». В русской традиции право всегда понималось как «зло», поскольку представляло собой исключительно формальный регулятор исключительно внешней, социальной жизни людей. Мораль и нравственность по своему статусу были значительно более ценными явлениями. Ильин же переосмыслил сущность права исходя из сугубо русских цивилизационных предпосылок.
За уникальную теорию правосознания и естественного права. Правосознание, по Ильину, – это основа всей социальной этики, оно понимается не просто как формально-юридическая, но как некая универсальная философская категория – как эйдосы у Платона или абсолютный дух у Гегеля. Правосознание – как естественное чувство права и правоты, особая духовная настроенность инстинкта в отношении к себе и к другим людям, как особого рода «инстинктивное правочувствие», в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей. Именно из правосознания выводятся все основные социально-политические реалии – государство, общество, власть, правопорядок, естественное право, правовой обычай, правовое поведение индивида. Именно кризисом правосознания поясняется постигшая Российскую империю в 1917 году катастрофа.
За «вертикально»-ориентированное понимание государства: государство как учреждение, но не как корпорация.
За духовно детерминированную теорию формы монархического правления государством. В отличие от большинства монархистов, основным отличием монархии от республики Ильин полагал не внешние признаки (единоличность или коллегиальность верховной власти, ее выборность или наследственность), а духовные – опять-таки, правосознание граждан. Для монархического правосознания характерно мистически-созерцательное отношение к верховной власти, пафос доверия к главе государства, культ традиции, для республиканского правосознания – утилитарно-рационалистическое отношение к власти, пафос гарантий против главы государства (та самая система «сдержек и противовесов»).
За критику тоталитаризма, но не с либеральной, а с консервативно-революционной точки зрения: тоталитаризм, по Ильину, убивает любое органическое понимание государства (либерализм же наоборот – как раз стремится к модели «государство-механизм»).
За «Наши задачи» – модель построения правового и социально адекватного государства на этических и духовно укорененных началах в посттоталитарной России. По мнению Ильина, любые достижения политической теории имеют смысл лишь в том случае, если они исходят из органического понимания государственности, если они основаны на раскрытии правосознания власти и народа и служат, в конечном итоге, высшему, божественному предназначению человека, а не рассматривают его исключительно как «общественное животное».
И много за что еще.
Вовсе не случайно Иван Ильин считается одним из наиактуальнейших русских мыслителей, чья перспектива – не книжная пыль, а грядущее обновление России. Не зря один кремлевский политтехнолог не так давно то ли с удовольствием, то ли с ужасом и трепетом душевным резюмировал: «Эпоха сменилась – власть заговорила языком Ивана Ильина».

Комментарии (2)
Все книги автора: Ильин И. (41)

Ильин И. О России. Три речи

О путях России

Что сулит миру расчленение России

В наше время, время видимого крушения России, а на самом деле — время ее мученического очищения, ее исторического оправдания и духовного возрождения в перерожденном виде; в наши дни, дни великого соблазна для близоруких и великих надежд для дальнозорких; — когда русский народ, всеми иными народами преданный и покинутый, сам с собой наедине, перед лицом Божиим, добывает себе свободу голодом и кровью, пытаясь по?самсоновски повалить на себя капище Дагона, но выйти из?под развалин с молитвою на устах и с приговором для своих врагов; в такое время, в такие дни, когда у каждого русского сердце горит от святой любви и священного гнева, когда уже иноземцы начинают постигать мировое и пророческое значение русской трагедии и содрогаться о своей собственной судьбе, — чудится мне, что у всех у нас есть потребность обратиться к России в ее историческом целом, окинуть взором, сколько его хватит, нашего взора, пути, и судьбы, и задания нашей Родины, основы и первоосновы .ее культуры, из коих все вышло и к коим все сводится, увидеть их в их силе и славе, увидеть их в их опасных уклонах и соблазнах, увидеть все это не только в исторической ткани нашей страны, но и в нас самих, в наших душах, в их сознательном и бессознательном укладе, в явных деяниях дня и в тайных сновидениях ночи; с тем, чтобы каждый из нас осязал в самом себе и чудесные дары нашей России, составляющие самую русскость нашей русскости, и те пробелы, те слабости, те недо строенности и неустроенности русской души, которые не дали нам устоять против мирового соблазна, но привели наш народ на гноище мировой истории, те несовершенства и незавершенности нашего национального характера, без одоления которых нам не построить России, ни нам, ни нашим детям и внукам…
Духовная культура народа не есть его почетное кладбище; не есть только музей его лучших свершений, или все множество его вещественных и сверхвещественных созданий; нет, — она живет и творится и в нас, его сынах, связанных со своею родиной любовью, молитвою и творчеством; она живет незримо в каждом из нас, и каждый из нас то бережет и творит ее в себе, то пренебрегает ею и запускает ее… Россия не только «там», где?то в бескрайних просторах и непроглядных лесах; и не только «там», в душах ныне порабощенного, но в грядущем свободного русского народа; но еще и «здесь», в нас самих, с нами всегда, в живом и таинственном единении. Россия всюду, где хоть одна человеческая душа любовью и верою исповедует свою русскость. И потому возрождение и перерождение ее совершается в нас, в наших душах, в их горении, творческом напряжении и очищении. Очистившиеся души найдут новые молитвы; созревшие души породят новые дела. Новыми молитвами и новыми делами обновится Россия и ее культура
Мы призываем думать об этом и трудиться над этим день и ночь, — и там в России, в рабском стеснении городов, на ограбленных полях, в каторге ссыльного труда; и здесь за рубежом, сидя в бесправии и уничижении у негостеприимных очагов недопогибших народов. И прежде всего, и больше всего каждый из нас призван, не соблазняясь иностранными и инославными суждениями о нашей России и предоставляя упорствующим в слепоте стать жертвою их слепоты, — постигнуть Россию з ее вечном, исторически духовном естестве, найти ее в себе и найти в своей душе то место, от которого он мог бы ныне же заткать новую ткань своей жизни, как ткань Ее жизни
Видим Россию любовью и верою; делим ее муку, и знаем, что придет час ее воскресения и возрождения. Но дня и часа не знаем, ибо они во власти Божией.

«О России. Три речи.»: «Российский Архив»; г. Чехов Московской области; 1995
ISBN 5 86566 015 2

Статьи Ивана Александровича Ильина, написанные им с 1948 по 1954 гг. в виде бюллетеней «Наши задачи», несмотря на прошедшие 50 лет не только не утратили своей актуальности, но, как хорошее вино, улучшающееся с течением времени, стали ещё более понятны и ЗНАЧИМЫ на фоне происходящего (и предсказанного И. А.Ильиным) в Российской Федерации («РФ») «демократического геноцида» русского народа.
Печатается по изданиям:
И. А. Ильин. О России. Три речи. 1926 1933. София, изд. «За Россию», 1934
И. А. Ильин. Наши задачи. Статьи 1948 1954. Том I. Изд. Русского Обще Воинского Союза. Париж, 1956
Издание второе. Издание осуществлено благодаря помощи и поддержке господина С.В.ИВАШКЕВИЧА

Описание

Подзаголовки

Ежемесячный литературно-политический и научный журнал

Редакторы

Н.В.Чайковский, В.А.Анри, М.А.Ландау-Алданов, гр. А.Н.Толстой

Адрес редакции: 106, rue Denfert-Rochereau, Paris. Tél. Gobelins 26–71.

Типография: Imprimerie Rirachovsky, 50, bd. St-Jacques, Paris.

Подписная цена за три книги: в Париже – 16 фр. 50 сант., вне Парижа, во всех странах – 20 фр. Цена книжки в отдельной продаже: в Париже – 6 фр., во всех странах – 7 фр. 20 сант.

Основные авторы: Г.Е. Львов, Б.Э. Нольде, Т.И. Полнер, И.И. Бунаков, М.В. Вишняк, М.О. Цетлин.

№ 1 – январь 1920 (вышел и поступил в продажу в феврале 1920 г.).

№ 2 – февраль 1920 (вышел и поступил в продажу в первой половине апреля 1920 г.)

Отзывы критики:

И. К. Грядущая Россия. Париж, 1920. Кн. 1 // Еврейская трибуна. 1920. 5 марта. № 10.

М. В. «Грядущая Россия». Париж, 1920. Кн. 2 // Еврейская трибуна. 1920. 16 апреля. № 16.

Библиография

Росписи содержания и указатели публикаций:

Ермичев А.А. Философское содержание журналов русского зарубежья (1918–1939 гг.). – СПб: Изд-во РХГА, 2012. – С.200-201.

Литература:

Справочники:

Бардеева, № 280;

Михеева-1996, № 114.

OCR pdf – http://www.emigrantika.ru/rusparis/334-pom
http://emigrantika.imli.ru/rusparis/334-pom (25.07.2020)

МЕСТА ХРАНЕНИЯ

ГАРФ. Государственный архив Российской Федерации, научная библиотека. Москва (25.12.2014)

1920, № 1 (январь), 2 (февраль).

ГПИБ. Государственная публичная историческая библиотека, Москва (10.11.2015)

URL : http://unis.shpl.ru/Pages/BooksCard.aspx?bookId=33595606&dbType=S
1920: №1, 2

ДМЦ, (Дом-музей Марины Цветаевой «Серебряный век», Москва 05.03.2013)

1920: №1-2

НБ Бел (Национальная библиотека Беларуси) (20.06.2013)

1920 № Кн.2 (февр.)

РГАЛИ (Российский государственный архив литературы и искусства, Москва. 11.12.2013)

Иван Ильин — самый цитируемый философ путинского государства. На протяжении последнего десятилетия его высказывания были обильно представлены в публичных выступлениях чиновников, школьных курсах обществознания и просветительских выставках, посвященных восстановлению преемственности с «исторической Россией». Наследие Ильина, которое ректор МГУ Садовничий как-то назвал «живой водой, воскрешающей нацию», напряженно изучают многочисленные кафедры русской философии. Сам президент неоднократно обращался к Ильину в своих программных посланиях.

Рассредоточенные в пространстве пропаганды, цитаты Ильина складываются в образ сурового и дидактичного государственника, который верил в органическое превосходство общих интересов над частными, особый путь России и национальное единство перед лицом внешних угроз. Однако фигура Ильина, непримиримого борца с большевизмом и одного из ключевых идеологов белой эмиграции, входит в явное смысловое противоречие с мотивом «национального примирения» советского и антисоветского, который должен стать определяющим в предстоящем официальном праздновании столетия революции. Не случайно в последнем послании Путина вместо ильинского было использовано высказывание Алексея Лосева.

Мое предположение состоит в том, что Ильин важен для российской правящей элиты в первую очередь не как политический, но как моральный философ. Ильин в качестве источника патриотических цитат для стенгазет путинских ведомств вторичен, но уникален как автор самой последовательной этической легитимации существующего сегодня в России порядка вещей. Согласно учению Ильина, к субстанциальному Добру, Божественной «силе очевидности», причастен вне зависимости от своих личных мотивов каждый элемент этой системы — тюремный надзиратель, полицейский, прокурор или генерал ФСБ. И поскольку силовики — ключевая составляющая системы политической и экономической власти, их мировоззрение в значительной степени оккупирует место «здравого смысла» для общества, создавая кажимость социального единства.

Это, конечно, не значит, что все силовики должны постоянно перечитывать тексты Ивана Ильина. Скорее, моральная концепция Ильина создает «стиль», фрагменты которого, отрываясь от непосредственного источника, воспроизводятся в сознании как оправдание и искупление непосредственных действий. Это, можно сказать, моральный «большой мотор», заводящий множество «малых моторов».

Ильин важен для российской правящей элиты не как политический, но как моральный философ.

Философ насилия в своей эпохе

В 1925 году Иван Ильин, проживавший в Германии (после высылки на знаменитом «философском пароходе»), публикует книгу «О сопротивлении злу силою». Этот текст представляет собой не просто развернутую критику толстовства, но завершенную моральную философию авторитарного православного государства, в котором практически достигается единство духовного и политического. Такое единство для Ильина является трагическим, так как государство, являясь «органом Добра», не только не тождественно этому Добру, но и требует постоянного применения силы, пыток и казней.

Служение Добру само по себе не является добрым, но имеет несомненную добрую цель. Это трагическое противоречие определяет и личный путь православного воина, и историческое содержание эпохи — «грозные и судьбоносные события, постигшие нашу <…> родину», которые «проносятся опаляющим и очистительным огнем в наших душах».

Ильин создает свою версию оправдания насилия в десятилетие, когда борьба красных и белых, революции и контрреволюции покидает национальные границы России и становится глобальной — «европейской гражданской войной», согласно известному определению Эрнста Нольте. Сторона Ильина в этой войне четко определена — это «белые воины», носители «православной рыцарской традиции», на которых возложена тяжесть государственной необходимости в эпоху, когда само государство и определяемое им единство общества утеряны. Эта утрата является, прежде всего, результатом морального упадка, основа которого — в «моральном гедонизме» русского образованного класса, забвении цели ради чистоты средств. Закон, который обеспечивал прежде превосходство Добра над Злом, разрушен, и в свои права теперь вступает стоящая выше Закона сокрушающая сила Любви.

Ильин создает свою версию оправдания насилия, когда борьба красных и белых, революции и контрреволюции покидает границы России и становится глобальной.

Задача, которая стоит перед этой силой, — не только государственно-политическая, но и духовная: победа истинного христианства над мнимым, пацифистским, безвольным, сознательно или неосознанно потворствующим Злу. Именно поэтому в центре критики Ильина находится учение Льва Толстого о непротивлении злу силой. Толстовство, казалось бы, полностью утратившее свое значение к середине 1920-х, представляет опасность в своей сути — как идея нравственной автономии личности. Эта идея превращается в книге Ильина фактически в синоним индивидуалистической «негативной свободы», принцип либеральной демократии, бессильный перед наступающим Злом.

В этом отношении Ильина стоит рассматривать как одного из мыслителей эпохи, сосредоточенных на переосмыслении роли насилия, — как и Владимир Ленин, Жорж Сорель, Карл Шмитт и Вальтер Беньямин. Такое сопоставление, конечно, требует отдельного анализа, но отмечу, что понимание насилия Ильиным вполне соответствует тому, что Беньямин определял как насилие «мифическое», т.е. восстанавливающее власть по ту сторону логики права.

Михаил Нестеров. Святые воины Пересвет и Ослябя. Начало 1920-х.

О Добре и Зле

Пора определиться с содержанием этих принципиальных для Ильина категорий. Зло для Ильина — внутренняя душевная склонность каждого человека, имеющая исключительно личный, произвольный характер. Развитие Зла в душе протекает незаметно и лишь постепенно находит выражение через внешние поступки. Проблема в том, что и эти поступки не могут быть опознаны самим человеком как злые, но, напротив, чаще рассматриваются как проявление и расширение границ индивидуальной свободы от принуждения и контроля. Это чистое господство произвольного через «тело», которое «точно выражает и верно передает его душу во всем ее бессознательном состоянии». Если Добро осознанно, то Зло бессознательно, оно узнается окружающими, но остается невидимым для самого злодея.

Необходима постоянная работа над собой, чтобы возвыситься над произвольностью своей личности и обратиться к «объективному совершенству», способности измерять свое «жизненное содержание мерой ее подлинной божественности (истинности, прекрасности, правоты, любовности, героизма)». Подавление произвольного в пользу объективного и подлинного требует проявления воли, укрепления «стен индивидуального Кремля, в построении которых состоит духовное воспитание человека».

Победа истинного христианства над мнимым, пацифистским, безвольным, сознательно или неосознанно потворствующим Злу.

В момент крушения государства, подрыва основ существования субстанциального, внеличностного Добра Зло, напротив, становится внешним, видимым и торжествующим. Оно выходит за пределы личности и являет «миру свое духовное естество».

Таким образом, сознательная внутренняя работа никогда не достаточна, так как личностное соотношение между Добром и Злом определяется активной действующей волей других. Утверждать, подобно Толстому, что на человека нельзя оказывать давление и следует оставить его наедине со своей внутренней моральной битвой, означает самому уклониться от битвы, пассивно потворствуя проявлению Зла в ближнем. В столкновении Добра со Злом мы никогда не бываем одни — но, хотим мы того или нет, принадлежим миру. Невозможно вести внутреннюю борьбу, не вступая в борьбу за другого. Активный, волевой ответ на произвол чужой личности является не вопросом выбора, но необходимостью и долгом, проявлением Добра в самом себе.

Фрагмент немецкой гравюры «Ведьмы в руках правосудия»

Понуждать и заставлять

Вот почему такое воздействие, согласно Ильину, вообще не следует называть насилием — ведь в нем не должно быть места личному произволу, чувству мести или «злобной одержимости». Конечно, склонение другого к Добру («силе очевидности») может быть добровольным. Проявляющего внешнее Зло человека можно убедить, раскрыть ему глаза на подлинный смысл его действий. В этом случае воздействие будет «органически-свободным», то есть принятым и понятым другим. Однако если этого осознания не происходит, действие в пользу Добра неизбежно происходит против желания другого, выявляя его подлинную волю и преодолевая сопротивление бессознательного. Ильин выражает эту мысль в филигранной гегельянской формуле — «воля к чужому волению помогает безвольному осуществить волевой акт».

Начинается то, что Ильин называет «заставлением» — то есть «наложением воли на внутренний и внешний состав человека, который обращается не к <…> любовному принятию заставляемой души непосредственно, а пытается понудить ее или пресечь ее деятельность». При этом важно, чтобы заставление воздействовало именно на осознание Зла в своем объекте, а не ограничивалось внешним формальным согласием. Вот как пишет об этом Иван Ильин: «Всякое такое воздействие на чужое тело имеет неизбежные психические последствия для заставляемого — начиная от неприятного ощущения (при толчке) и чувства боли (при пытке) <…> понятно, что арестуя, связывая, мучая <…> человек не может распорядиться другим изнутри, заменить его волю своей волей». Чисто физическое понуждение имеет своим результатом лицемерие, но не внутреннее убеждение. Вот почему нужно сочетать психологическое воздействие с физическим, используя внешнюю уязвимость тела для понуждения к внутренней осознанности.

Нужно сочетать психологическое воздействие с физическим, используя внешнюю уязвимость тела для понуждения к внутренней осознанности.

Добро выступает в качестве чистой физической силы уже на следующем этапе — внешнего, агрессивного проявления Зла, которое должно быть немедленно пресечено. Там, где человек является «сильным во зле», общественно организованное психическое понуждение, облеченное в форму закона и авторитета, уже бессильно. Противодействие Злу становится здесь долгом, т.е. активным проявлением Добра каждого «духовно здорового человека». Свою добрую волю он обращает на тело злодея как непосредственное орудие зла. На этом пути не стоит сдерживать себя, ведь «благоговейный трепет перед телом злодея, не трепещущего перед лицом Божиим <…> это моральный предрассудок, духовное малодушие, безволие, сентиментальное суеверие», «сковывающее каким-то психозом здоровый и верный порыв духа».

Безусловно, «прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника, вырвет пузырек с ядом у ожесточившегося самоубийцы, вовремя ударит по руке прицеливающегося революционера <…> выгонит из храма кощунствующих бесстыдников». В каждом из этих поступков нет злобы или личного интереса, ими движет исключительно «подлинная воля к недопущению объективации зла». Потребность в этой воле наступает тогда, когда правовое понуждение уже не работает, а увещевание потеряло смысл. Эта превосходящая Закон сила зовется Любовью.

Михаил Нестеров. Русский воин. Святой князь Михаил

Любовь холоднее смерти

Любовь, как движущая сила духовности и совершенства, прямо противоположна произвольной любви-желанию, равно как и морально-гедонистической любви-жалости. И произвольная любовь, и ложно понятая «любовь к ближнему» рассматривают свой объект как автономный, внешний по отношению к себе. Этот объект любви принимается нераздельно — как уникальное сочетание добрых и злых черт, как тело, огражденное от страданий. В такой любви нет истины, которая должна осуществиться, нет духовного предмета, по отношению к которому любовь направлена.

Вообще избавление от страданий является фундаментально ложной задачей, ибо «сущность страдания состоит в том, что для человека оказывается <…> закрытым путь к низшим наслаждениям». Страдание является неизбежным следствием осознания, это «источник воли и духа, начало очищения и видения, основа характера и умудрения». Любовь, которая лишь сочувствует и пытается избавить от страданий, духовно слепа. Она стремится отождествить любящего с объектом любви безотносительно к содержанию этого объекта.

В такой любви нет ни внутренней правоты, ни стремления — она «не служит, а наслаждается, не строит, а истощается». Только духовная сила, «чутье к совершенству», открывает «человеку подлинный предмет для любви». Она начинается с любви к Богу и затем переходит в любовь к «началу Божественного» в человеке. Такая любовь уже не предается «соблазнам сентиментальной гуманности» и «не измеряет усовершенствование человеческой жизни довольством отдельных людей или счастьем человеческой массы». Этой любви доступно высшее понимание того, почему «болезнь может быть лучше здоровья, подчинение — лучше власти, бедность — лучше богатства», а «доблестная смерть лучше позорной жизни».

Сентиментальному состраданию и бездуховным проектам материального счастья масс следует противопоставить подлинный, «отрицающий лик любви». Отрицающая любовь не доставляет радости и успокоения, но приносит муки, так как постоянно требует заставления и понуждения в отношении объекта любви. Отрицающая любовь — это динамичное отношение между очевидностью и произвольностью, между несовершенной действительностью и Божественным понятием, между Злом и Добром.

Отрицающая любовь не доставляет радости и успокоения, но приносит муки, так как постоянно требует заставления и понуждения в отношении объекта любви.

Такая динамика означает «постепенное удаление того, кто любит, от того, кто утрачивает право на полноту любви». В своей последовательности (а значит, следуя гегелевской диалектике, осуществлении через отрицание) эта любовь по отношению к объекту выражает «неодобрение, несочувствие, огорчение, выговор, осуждение, отказ в содействии, протест, обличение, требование, настойчивость, психическое понуждение, причинение психических страданий, строгость, негодование, гнев, разрыв в общении, бойкот, понуждение, отвращение, неуважение, невозможность войти в положение, пресечение, безжалостность, казнь».

Итак, чтобы действенно противиться Злу, любовь должна быть ограничена и видоизменена, она должна превратиться в путь подвига, «безрадостный и мучительный». Только так, отрицая видимость ради предмета, тело ради духа, любовь становится «верховным основанием всей ведущейся человеком борьбы со злом». В своей рецензии на книгу Ильина Зинаида Гиппиус заметила, что везде, где он произносит слово «любовь», его следовало бы заменить на «ненависть». Эмоционально разделяя такое отношение, стоит, однако, возразить, что для Ильина любовь в своем высшем, отрицающем и карающем, выражении противоположна ненависти как произвольной, слепой силе.

Мучительная сила такой любви заключается и в том, что, даже убивая свой объект, любящий осознает свое чувство, а значит — до последнего вздоха любимого по-настоящему любит его, не оставляя в своем сердце места для сентиментального сочувствия, так же как и для аффективной ненависти. Ильин отмечает, что Любовь составляет сущность правосознания, его внутреннее содержание. Если право ограничивается понуждением, напоминая о неотвратимости наказания за внешнее проявление Зла, то Любовь не останавливается перед физической силой, пыткой и казнью. «Отрицающая любовь» Ильина может быть, таким образом, сравнима с тем, что Вальтер Беньямин называет «правоустанавливающим насилием».

Фрагмент немецкой гравюры «Ведьмы в руках правосудия»

Моральное большинство

Любовь, утверждающая дух порядка, превосходя его букву, становится отношением, связывающим личность и государство, общество и власть. Так как эта любовь направлена к предмету любви, а не к его внешнему выражению, то она определяет в целом отношение сознательного христианина и патриота к другому: он любит свою семью, государство и сограждан. Мера отрицания в каждом из этих отношений, конечно, разная, но сам ее принцип, содержание, остается неизменным.

Сознательный гражданин и верующий человек движим любовью во всем, ничто не оставляет его безразличным. Он не может удержать силу своей любви ложным уважением к мнимому праву на самовыражение другого. Ведь не сдерживаемая активной волей к Добру темная сила бессознательного стремится к проявлению себя, вызывая «к жизни в других душах целую систему бессознательного воспроизведения, полусознательного подражания и ответной детонации». В свою очередь, граждане связаны между собой не только внешним равенством перед законом, но и «обязанностью взаимовоспитания», которое соответствует взаимозависимости в Добре и во Зле. Так что ничем не обоснованы претензии отдельных личностей «закрепить за собой преимущественное право» на неограниченное выражение своего бессознательного. Они готовы посылать «другим чистое зло», но не готовы «принимать посылаемого им в ответ в виде понудительного воздействия, добра».

Добрым является всякое проявление власти.

Органическое единство государства, Церкви и общества в Добре создает общность благожелательства, чувство взаимной связи указывает людям их «общую духовную цель». Ильин дает обоснование общественного договора, в котором «власть (церковная или государственная) утверждает в своем лице орган общей священной цели, орган добра, орган святыни, и потому совершает все свое служение от ее лица и от ее имени».

Если в «общественном договоре» Руссо народ узнает из мнения большинства содержание своей собственной воли, то в версии Ильина он становится подтверждением воли Божественной. Добрым является, таким образом, всякое проявление власти, а содействие ей равно содействию Добру в самом себе и окружающих. Как пишет Ильин, «в таком правосознании нет места несправедливости со стороны государства — оно справедливо в своем принципе, даже когда в конкретном случае ошибается». И наоборот: сила активной, отрицающей Любви дает ее носителю, сознательному гражданину и патриоту, возможность как бы опережать действие власти, совершая физическое пресечение там, где власть может только предупреждать и делать замечания.

В таком союзе благожелательства активный гражданин не формально следует инструкциям руководства, но умеет читать их между строк и реализует их дух. Или, как точно пишет Ильин, «каждый член союза может и должен чувствовать, что его воля и его сила участвуют в борьбе центральной власти с началом зла и его носителями». На этом пути каждый отдельный гражданин чувствует себя борцом за Добро постольку, поскольку «общественное мнение (и в его распыленном, и в его сосредоточенном состоянии) поддерживает его своим сочувствием и содействием».

Ильин говорил о необходимости переходной «национальной диктатуры» перед возвращением органичной, благожелательной православной монархии.

Государство Ильина не мыслит себя инструментом прогресса (как это делал, например, сталинский тоталитаризм), не воспитывает нового человека, но приводит старого в соответствие с его предназначением и исторической принадлежностью (как русского, гражданина, православного и т.д.). Это единство общества и государства, достигнутое в христианской монархии, в эпоху Ильина оказалось разрушено. Непротивленцы, адепты сострадания и произвольно, материалистически понятой справедливости, распахнули дверь активному злу, которое приобрело надличностный, массовый характер.

Необходимое моральное обновление, преодоление слабости и ложных ценностей, сделавших возможным это торжество Зла, может быть достигнуто через постижение морали воина. Воина, поднимающего свой карающий меч во имя Бога и Добра. В своих многочисленных политических текстах Ильин говорил о необходимости переходной «национальной диктатуры», способной восстановить нарушенное равновесие перед возвращением органичной, благожелательной православной монархии. Восстановление этого равновесия требует правильного самосознания поднимающего меч — а именно внутреннего решения главного морального вопроса: можно ли совершать недобрые поступки ради Добра?

Никита Кадан. Из серии «Процедурная комната». 2010

Союз воина и монаха

Активная борьба с внешним злом, как уже понятно, не может и не должна останавливаться перед физическим насилием и убийством. Тело, как возможный орган Зла, не является непреодолимым препятствием для утверждения духа. Но проблема в том, что отдельный воин Добра не обязательно сам является полностью добрым. Более того, на пути борьбы со Злом он совершает поступки, которые не являются праведными. «Сам тая в себе начало зла <…> и далеко не поборов его до конца», воин «вынужден помогать другим <…> и пресекать деятельность» тех, кто уже «предался злу и ищет всеобщей погибели». Он осознает опасность собственного внутреннего зла и, принося в жертву стремление к праведности и целостности в Добре, спешит на помощь другим. Такой путь является неправедным, но не является грешным, так как воин осознает свою неправедность и принимает ее как неизбежность служения. Более того, помогая другим ценой своей нравственной чистоты, православный воин способствует волевому усилению доброго начала в самом себе. Он «приемлет разумом <…> и делом неполноту любви в самом себе» и «изживает ее в борьбе со злодеем».

Отрицающая любовь, оружием которой добровольно становится карающий слуга государственного дела, сама является любовью «урезанной, ущербной <…> и отрицательно обращенной к злодею». Но ее ущербность — следствие наличия в мире Зла, с которым необходимо бороться. Отрицательно любящий борец за общее дело совершает насилие и несправедливость не по желанию (тогда бы он был просто злым), но по необходимости. Осознанно действуя как орудие государственной воли, в любом своем действии, вне зависимости от его содержания, он, так сказать, остается «объективно добрым».

Отдельный воин Добра не обязательно сам является полностью добрым.

Такой воин привыкает «жить не светлыми, но темными лучами любви, от которых она становится суровее, жестче, резче и легко впадает в каменеющее ожесточение». В этом заключена тяжесть служения: ведь там, где воин отступает от субстанциального Добра в сторону произвольной жалости, он рискует предать свое дело, поддавшись искушению Зла в образе Добра. Таким образом, применение насилия в интересах Добра является не морально допустимым, но необходимым. Это не возможность, но героический долг. Или, как предельно точно формулирует Ильин, «обязательность применения меча есть критерий его допустимости».

Воин — трагическая фигура, так как «совершенство и справедливость не совпадают». Он добровольно принимает духовный компромисс, освящаемый осуществленной праведностью Церкви. Осознание духовного компромисса — это принятие судьбы, которая состоит в том, чтобы постоянно лицом к лицу встречать «буйство неуговоримого зла» на Земле. Неполнота отрицающей любви воина дополняется неполнотой праведного в своем отдалении от мира монаха. Церковь может быть праведной лишь постольку, поскольку прочен ее союз с государством. Монахи должны понимать, «что их руки чисты для чистого дела только потому, что у других нашлись чистые руки для нечистого дела». Суть православного государства в том, что монах и воин идут вместе, сцепив чистые и нечистые руки в сознательном союзе. Ведь «духовная автономия Церкви, осмысливающая дисциплину началами веры» нужна, чтобы «воин понимал, почему врага в сражении или бунтовщика при восстании должно убить».

Никита Кадан. Из серии «Процедурная комната». 2010

Вечность.рф

Обладание властью, неподотчетной народной массе (как произвольной), но ответственной лишь перед Богом (в смысле описанного выше «духовного компромисса»), составляет не привилегию, но миссию «религиозно-осмысленного служения». Эта миссия не имеет своей собственной истории, у нее нет начала и конца. Действия ее трагических носителей определяются битвой Добра и Зла как неизбежной частью мира и Божественного замысла.

Гегелевская философия превращена Ильиным в идеологию, лишенную внутренней негативности, относительности любой политической или религиозной формы внутри исторического движения. Философия становления, лишенная этики, по определению преображается в господство неизменной этической формы «духовного компромисса», соответствующей субстанциальности самоосознающего православного государства, этого вечного союза воина и монаха.

Врагом такого государства, т.е. неизменным Злом, выступает любая личность или группа, восставшая против обстоятельств своего существования. Потому сопротивление всегда произвольно, а его подавление всегда осенено Добром и вооружено отрицающей Любовью.

Момент Толстого

В 1906 году молодой Иван Ильин приехал в Ясную Поляну, чтобы встретиться с Львом Толстым. Полный впечатлений, он позже писал своей родственнице: «отличительная черта гения — трагическая борьба за органически-единое узрение Несказанного в элементе мысли и в элементе художественного — была свойственна Толстому в особом, своеобразном роде, и это я почувствовал с большой определенностью». Вероятно, это именно та причина, по которой Толстой — как неделимый, целостный человеческий факт — не может быть адаптирован современным российским государством как просто один из великих писателей, составивших славу «исторической России». Толстой — не только часть обязательной программы по литературе, но также имя этического момента. Того самого, который в начале романа «Воскресение» застает представителя правящего класса, князя Нехлюдова, в суде присяжных и неожиданно заставляет его почувствовать себя не судьей, но подсудимым.

Сегодня надо признать, что Ильину в «Сопротивлении злу силою» удалось снять саму проблематику этого момента для наследников тех, к чьей личной совести безнадежно взывал Толстой в «исторической России» начала XX века.

Понравился материал? Помоги сайту!

Подписывайтесь на наши обновления

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Скачать весь номер журнала «Разногласия» (№11) «Ни войны, ни мира»:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *