Гений и злодейство несовместны

Данила Уськов, 24 февраля 2020, 09:46 — REGNUM Александру Сергеевичу Пушкину в качестве аж некоей не терпящей возражений максимы приписывают утверждение, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». Однако настоящий гений, если он занимается искусством, а не пишет, например, философский трактат по этике, не говорит максимами. Львиная доля афоризмов, приписываемая гениальным писателям, есть лишь плод их трактовок, причем крайне прямолинейных. Обычно подобные афоризмы-максимы выдираются из контекста художественного произведения и подаются за мнение автора. Да, при этом сами слова вроде бы действительно совпадают с оригиналом. Однако, будучи вырванными из художественной ткани, они становятся не аутентичной мыслью автора, а именно крайне упрощенной трактовкой его позиции, хотя и, повторюсь, вроде бы формально все слова сохраняются. Такими псевдо максимами-афоризмами сейчас наводнен интернет. Это создает иллюзию того, что мы понимаем сказанное гениями. Находясь под властью этой иллюзии, почти не вкладывая в процесс понимания никакого труда, мы таким образом делаем гениев «удобными», как бы «своими», подгоняем их под свой размер. Это позволяет нам не терзаться, а, присвоив себе «мудрость», якобы исходящую от великого автора, идти дальше. А между тем настоящий гений всегда таит в себе загадку, а его творчество ставит мучительные вопросы, а не отливает нечто в граните, как сказал один современный «классик». Гранитные памятники ставим мы с вами, гении же остаются вечно живыми.

Михаил Врубель. Сальери всыпает яд в бокал Моцарта. 1884

По этому поводу поэтесса Новелла Матвеева написала следующие замечательные строки:

«И тщетно пилигриму

Шептал вечерний зной,

Что Брейгель — не Мужицкий,

Что Брейгель — не Смешной,

Что, может быть, не стоит

Гостей-то приглашать?

Что в мир приходит гений

Не тешить, а мешать»

Новелла Николаевна Матвеева Георгий Елин

Такой «успокоительный» подход к гениальным произведениям, с которым тут полемизирует Новелла Матвеева, порождает очень специфическую, я бы сказал, в плохом смысле «школьную» атмосферу вокруг них и их авторов. Нам как бы все уже примерно известно. Заранее понятно, что, коли гений, то он непременно «учит добру». Потом мы начинаем смотреть на свою жизнь, видеть ее сложность, не применимость к этой жизненной сложности всяких «максим» и в результате почти бессознательно записываем великих авторов в неких «благопожелателей», оторванных от реальности. Таким образом мы сами же во многом отчуждаем от себя великую культуру. Отчуждив же ее и «записав» культуру в представления о должном, а не о реальном, мы, причем уже со школьной скамьи, начинаем создавать «двойную бухгалтерию». А потом сами удивляемся, почему молодежь, чувствуя в нас эту двойственность, нас не слушает, не хочет приобщаться. Приобщаться к чему? К благопожеланиям?

Однако не пора ли сегодня уже, наконец, начать читать классику всерьез? Ведь искусство, а тем более гениальное искусство, не терпит никакой «двойной бухгалтерии», банальщины и всяких максим. И если уж и вооружаться какой либо установкой заранее, перед прочтением гениальных произведений, то она должна состоять в том, что мы с вами до того, как прочитали произведение, не имеем даже малейшего и примерного представления о том, с чем нам предстоит в них встретиться.

Иоганн Георг Эдлингер. Портрет Моцарта. 1790

Вооружившись этой «не комфортной» установкой, я предлагаю перечесть соответствующие фрагменты пушкинского «Моцарт и Сальери», где якобы наш гениальный поэт «постановил», как худший секретарь горкома, столь всех заранее устраивающую и достойную уровня прилежного третьеклассника максиму — «гений и злодейство — две вещи несовместные».

Моцарт и Сальери ведут у Пушкина следующий диалог:

Моцарт

«Да! Бомарше ведь был тебе приятель;

Ты для него «Тарара» сочинил,

Вещь славную. Там есть один мотив…

Я все твержу его, когда я счастлив…

Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил»?

Сальери

«Не думаю: он слишком был смешон

Для ремесла такого».

Моцарт

«Он же гений,

Как ты да я. А гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль»?

Сальери

«Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Ну, пей же».

Что тут сказано? Сальери сомневается в словах Моцарта о возможности совмещения «гения и злодейства» и тут же бросает Моцарту в стакан яду, как бы утверждая, что он и есть гений, и вот прямо сейчас он в качестве такового творит злодейство — травит Моцарта. Далее, так как, очевидно, Сальери менее гениален, чем Моцарт, мы вроде как должны сделать вывод, что «гений и злодейство не совместны». А, собственно, почему? Если злодейство творит Сальери и травит гения Моцарта, то с какой стати мы должны из этого делать вывод, что все злодеи не могут быть гениями? Потому, что Пушкин солидарен с позицией Моцарта? А почему мы в этом так уверены? Но и Моцарт не утверждает, а вопрошает: «не правда ль»?

Ф. Реберг. Портрет Антонио Сальери. 1821 г

Кроме того, во-первых, пушкинский Моцарт сам говорит Сальери: «Он же гений, как ты да я», то есть называет Сальери равным себе и Бомарше гением. Во-вторых, реальный Сальери (надо сказать, не имеющий никакого отношения к смерти Моцарта), да и пушкинский тоже, мягко говоря, был человеком не бесталанным, а вопрос о гениальности — вещь не простая. Учениками Сальери были Бетховен, Шуберт и Лист. То есть у Моцарта были резоны уравнять Сальери с собой. Ну, а в-третьих, Пушкин так заканчивает свое произведение:

Сальери

«Ты заснешь

Надолго, Моцарт! Но ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство

Две вещи несовместные. Неправда:

А Бонаротти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы — и не был

Убийцею создатель Ватикана»?

Тут пушкинский Сальери вспоминает легенду о Микеланджело, который якобы для того, чтобы достовернее написать муки Христа, убил своего натурщика. То есть сам Пушкин устами Сальери, как и подобает гению, задается вопросом, а не дает нам непреложную истину в назидание, оставляя, по сути, открытый финал.

Кроме того, тут еще стоит сделать дополнительное заглубление в текст Александра Сергеевича и посмотреть не оставил ли он нам каких аллюзий и подсказок? Ведь любой гениальный шедевр возникает не на пустом месте из ничего, а в широком культурном контексте, с которым входит в диалог. Любой, кто читал Пушкина, знает, что таким контекстом для «нашего всего» была античность, которую он не просто читал, а которой жил и дышал.

Жан-Марк Натье. Портрет Пьера де Бомарше. XVIII в

Если мы примем это во внимание, то ответ Сальери на вопрос Моцарта о том, мог ли кого-нибудь отравить Бомарше, начинает играть новыми красками. Моцарт высказывает «гипотезу», что гений и злодейство несовместны и потому Бомарше не мог никого отравить. На это Сальери отвечает: «Не думаю: он слишком был смешон для ремесла такого». То есть для Моцарта гений и злодейство, видимо, действительно, вещи несовместные, но в ответ на вопрос «так ли это?» Сальери отвечает, что главное тут не гениальность, а то, смешон ли человек или нет. Если он смешон, то он не способен, по мнению Сальери, на злодеяние. К чему это нас отсылает? Открываем трагедию «гуманиста» Еврипида «Медея» и читаем следующее:

Медея

«Должна убить детей.

И их не вырвет

У нас никто. Сама Ясонов с корнем

Я вырву дом. А там — пускай ярмо

Изгнания, клеймо детоубийцы,

Безбожия позор, — все, что хотите.

Я знаю, что врага не насмешу,

А дальше все погибни…»

Михаил Врубель. Сальери всыпает яд в бокал Моцарта. 1884

Имел ли в виду Пушкин этот еврипидовский текст действительно или нет — вопрос не однозначный. Возможно, мог иметь, а мог и воспроизвести подсознательно. Однако мотив совершения страшного злодеяния из-за боязни показаться смешным имеет глубочайшие корни и обсуждался в мировой культуре не раз, и поэтому, вне зависимости от того, помнил ли о «Медее» Пушкин или нет, он устами Сальери воспроизвел именно это. Коли это так, то последующие финальные сомнения о своей гениальности Сальери можно трактовать так, что он как бы вопрошает: совместим ли мотив ужасного преступления Медеи с гениальностью или нет? В любом случае мы понимаем, что при внимательном прочтении Пушкин не только оставляет вопрос открытым, но и противопоставляет две «правды» — правду Моцарта и правду Сальери.

Если мы вновь обратимся к Еврипиду, то получим вполне однозначный ответ. Его Медея обретает специфический интеллект и «воспаряет». Хор поет:

Хор

«Люблю я тонкие сети

Науки, люблю я выше

Умом воспарять, чем женам

Обычай людей дозволяет…»

Кроме того, античные боги, включая самого Зевса, Эриний и самой «Правды», по Еврипиду, оказываются полностью на стороне преступления Медеи.

Даниэле да Вольтерр. Микеланджело. ок. 1544

О подобном «воспарении» после совершения аналогичного Медее преступления говорит Атрей из «Фиеста» Сенеки. После того, как он накормил мясом его собственных детей своего брата Фиеста, он говорит следующее:

Атрей

«До звезд вознесшись, выше всех я шествую,

Небес касаюсь горделивым теменем:

Мои теперь венец и жезл наследственный».

Но на этом аллюзии на античную литературу в процитированных выше пушкинских строках не заканчиваются. Коли речь идет о споре Моцарта и Сальери, а Пушкин именно так строит их диалог, как спор со стороны Сальери, то это нас отсылает к трагедиям Софокла.

В софокловском «Эдипе» Креонт пытается вразумить Эдипа и говорит следующее:

«Нет, с разумом злодейство несовместно:

Ни сам к нему не склонен я, ни в долю

Меня сообщник не возьмет дурной».

Возможно, Пушкин и это не имел в виду. Возможно… Однако, как я уже говорил, подобного рода вещи проникают в произведения автора, а особенно гениального автора, даже тогда, когда он сознательно их не воспроизводит. Кроме того, у Софокла в этот момент спора Эдип находится в состоянии «самодура», отрицающего правду, а прозреет он несколько позже. А в момент спора с Креонтом у них состоялся следующий диалог:

Креонт

«Безумен ты»!

Эдип

«Себе кажусь я здравым».

Сара Бернар в роли колхидской волшебницы в пьесе Катюля Мендеса на плакате Альфонса Мухи «Медея»

Для Софокла как в этом произведении, так и в других, вопрос о том, на чьей стороне разум и какой он — является одним из ключевых. Но он, всецело в этом диалоге находясь на стороне Креонта, не лишает противную сторону некоей специфической «гениальности». Ведь находясь именно в этом «здравом» состоянии, Эдип разгадал загадку Сфинкса и этим спас Фивы, за что был избран их царем. То есть Софокл, как и Еврипид, говорит о некоем «роковом интеллекте», существование которого для обоих авторов в те времена не вызывало никаких сомнений. Разница лишь в том, что Еврипид его воспевает, а Софокл преодолевает. Пушкинский же Сальери вполне находится под действием того же «рокового» омрачения, что и Медея с Эдипом.

Мы можем сказать, что эта тьма все равно не дает гениальности в моцартовском смысле слова, и я бы, пожалуй, согласился. На высшем уровне все равно прав Моцарт. И мы должны назвать добро — добром, а зло — злом. Однако не признать за злом некоего, если угодно, эквивалента гениальности мы не имеем права.

Мы не должны сегодня, читая «Фауста», наивно не замечать того, что Фауст совершает одно злодеяние за другим, растлевает Гретхен, а потом почему-то возносится к «Вечной женственности». Не должны растворяться в красоте «Божественной комедии», не замечая того, что Данте избавляется в Аду от сострадания.

Микеланджело. Кумская сивилла. Фреска из Сикстинской капеллы. XVI век

А Микеланджело, в бесспорной гениальности которого начинает искать опору Сальери? Только ли легенду об убийстве натурщика имел в виду суперобразованный Пушкин? Ведь «создатель Ватикана» расписал этот самый Ватикан не абы чем, а Кумскими Сивиллами. Согласно книге пророчеств одной из этих Сивилл, в 203 г. до н. э. в Рим был доставлен из Пессинунта Черный камень Кибелы. Микеланджело и хозяева Ватикана не знали, чем и почему расписывают Сикстинскую Капеллу?

Я не призываю ни в коем разе проклясть великих художников и поэтов, а лишь призываю к оценке их творчества по достоинству и пониманию того, что, увы, гений и злодейство иногда очень даже совместны. Это понимание сегодня особенно нужно нам, живущим на руинах СССР. Ведь та сила, которая смогла разрушить такую державу, должна была обладать специфической гениальностью. Мы должны это признать, чтобы начать с новой глубиной осмыслять и культуру, и реальность, если, конечно, мы только не хотим «успокоиться» и удовлетвориться навязшими в зубах сентенциями про «предателя Горбачева», про то, что «СССР распался сам», а так же уверениями непонятно кого, что «гений и злодейство — две вещи несовместные».

Бенувенто Тизи. Дева Клаудия Квинта тянет корабль со статуей Кибелы. 1535

Гений — Больше, чем талант Гений — В гречекой мифологии бог мужской силы (мифическое) Гений — Высшая степень творческой одаренности, таланта Гений — Высшая творческая способность Гений — Добрый дух-хранитель отдельного человека Гений — Одаренный человек Гений — Роман т. драйзера Гений — Свобода, счастливо предоставленная в человеке духу Гений — Фильм с а. абдуловым в главной роли Гений — Харизматически одарен Гений — Человек, чей мозг обычно работает так, как мозг обычных людей работает лишь в особой ситуации Гений — Яркий представитель интеллектуальных меньшинств Гений — По пушкину понятие, со злодейством не совместимое Гений — «парадоксов друг» Гений — Непризнанный … Гений — Это слово происходит от латинского слова, переводящегося как «род» Гений — Первоначальное божество — основатель рода, бог мужской силы в древнеримской мифологии Гений — «как мимолетное виденье, как … чистой красоты» Гений — Римляне считали, что у каждой вещи, человека и даже места, есть свой бог, а как они его называли? Гений — В каком фильме александр абдулов сыграл весьма одаренного криминальными идеями директора овощного магазина? Гений — Спящий в каждом из нас Гений — Непризнанный вундеркинд Гений — Круче таланта Гений — Сверходаренный человек Гений — Редчайший талант Гений — Творческий «супермен» Гений — Исключительный человек Гений — «о ты, певцу дубрав давно знакомый …» Гений — Друг парадокса по пушкину Гений — Гигант мысли Гений — «… чистой красоты» (пушк.) Гений — Фильм с «вундеркиндом» абдуловым

Всеобъемлющая, подавляющая все остальные чувства страсть самоутверждения, стремление любой ценой утвердить себя наравне с эталонами, героями, гениями, доказать свое превосходство, исключительность — вот основной двигатель поступков главного персонажа трагедии «Моцарт и Сальери”. В этом его родство с героями других «Маленьких трагедий”. Подобные Сальери люди наделены индивидуалистическим сознанием, все их поступки направлены на удовлетворение своего честолюбия, утверждение личной независимости, превосходства. Счастье для них — утверждение своих духовных принципов, невзирая на жизненные принципы других людей.
Отсюда и подавление всех естественных человеческих чувств: привязанности, любви, дружбы.
Трагедия начинается с драматического монолога Сальери, подводящего безрадостный итог своей целеустремленной, наполненной жесткими ограничениями жизни.
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше.
Горечь и скорбь этого восклицания — прямое продолжение негодующей реплики герцога в трагедии «Скупой рыцарь”:
«Ужасный век, ужасные сердца!” Однако, познакомившись с Сальери ближе, мы осознаем, что этот человек — не духовный наследник олицетворяющего справедливость герцога, а прямой потомок одержимого эгоистической страстью барона. Что же так глубоко возмутило Сальери? То, чего опасался и барон: разрушение системы ценностей. История его жизни, при существенном различии во времени, социальном положении и интеллектуальном уровне — тот же многотрудный путь к самоутверждению, к созданию своего незыблемого мира.
Сальери с достоинством прожившего осмысленную, целеустремленную жизнь человека говорит:
Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрекся я и предался
Одной музыке.
Путем самоотверженного труда, полного отрешения от нормальной человеческой жизни он выстрадал тонкое чувство музыки, постижение законов гармонии, признание жрецов искусства:
Усильным, напряженным постоянством
Я наконец в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой.
Слава Мне улыбнулась…
Сальери обрел душевный покой, испытал удовлетворение, постепенно познавая тайны музыки. И все это вдруг оказалось растоптанным, разрушенным появлением Моцарта — гениального, одаренного природой музыканта. Вся система духовных ценностей оказалась повергнутой в прах, что привело Сальери в отчаяние, вызвало у него и негодование:
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженъя,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?..
Точно так же негодует царствующий в своих подвалах с золотом барон при мысли о том, что результат его самоотверженной жизни достанется «безумцу, расточителю молодому” Альберу, не приложившему ни малейших усилий для достижения этого могущества. Обида Сальери, на мой взгляд, понятна и вызывает сочувствие. Но разве можно подчинить гений сухой логике?
«Поверить алгеброй гармонию” уже созданного произведения, разумеется, можно, и тут безупречный вкус и совершенное знание музыкальной культуры возносят Сальери на вершину избранного им искусства. Однако совершенное владение теорией и техникой музыки еще не гарантия создания гениальных произведений.
Сальери к тому же так и остался ремесленником в творчестве, он не может выйти из-под влияния то Глюка, то Пуччини, то Гайдна.
Моцарт и Сальери — две противоположности. Сальери — олицетворение гордого одиночества и презрения, Моцарт — воплощение жизнелюбия, наивной доверчивости, трогательной человечности. Оба они стоят высоко над толпой. Но Моцарт универсален, а Сальери узок, Моцарт вмещает в себя весь мир и щедро делится с ним своими творческими откровениями, Сальери же эта его щедрость возмущает:
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигъери…
Сальери восхищается гениальными озарениями Моцарта-музыканта, ему в совершенстве изучившему музыку отчетливо видна гармоническая безупречность звукоряда, выражающего свободный полет мысли «счастливца праздного”.
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я.
Несправедливое устройство мира воплотилось для Сальери в Моцарте-человеке. Если бы тот был отрешенным от жизни аскетом, напряженным трудом постигающим тайну музыки, Сальери, мне кажется, по-доброму радовался бы его успехам. Но в Моцарте сосредоточивается враждебное Сальери творческое начало. Незаслуженный дар Моцарта разрушает всю систему ценностей, обессмысливает и разрушает весь жертвенный жизненный путь Сальери. И он всем своим существом протестует против этого. Оправдывая себя, Сальери утверждает, что он «избран, чтоб его остановить — не то мы все погибли. Мы все, жрецы, служители музыки, не я один с моей глухою славой…” Моцарт должен уйти, чтобы не нарушался устоявшийся миропорядок, чтобы несколько порывов вдохновения гения не обесценили дающееся трудом искусство избранных, потому что, «возмутив бескрылое желанье” в простых людях, он все равно не сможет поднять их на более высокую духовную ступень. Моцарт не учитель, он бог в искусстве, ибо он неповторим, а следовательно — неправильный, бесполезный.
Великодушное признание Моцартом за Сальери принадлежности к высокому, не подвластному разуму, «бесполезному” искусству на фоне рассуждений Сальери выглядит как жестокий приговор:
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…
А окончательным приговором ему становятся бессмертные слова благородного, чуждого мелочных страстей, светлого Моцарта: «Гений и злодейство — две вещи несовместные”.

0 Artemzenkov 30 авг. 2013 г., 18:36:31 (7 лет назад)

В первой сцене трагедии Сальери произносит монолог, в котором он вспоминает свое нелегкое восхождение к славе и признанию. Долго и упорно шел он к поставленной цели, отказавшись и от забав, и от изучения наук, чуждых боготворимой им музыке. Однако Сальери искусство сделалось ремеслом, в котором он достиг определенных высот. Сальери негодует на несправедливость судьбы, давшей другому просто так все, чего он достигал «усильным, напряженным постоянством». Сальери в трагедии Пушкина – это не однозначный и заурядный злодей; он человек сильный и целеустремленный, он действительно любит музыку и тонко чувствует гармонию звуков; и прежде он был свободен от иссушающего ум и душу чувства зависти. Зависть Сальери порождена кажущейся несправедливостью неба, распределяющего свои дары произвольно, как он думает, и его собственной гордыней. Отказывающейся с этим примириться. Однако его раздумья ожесточают сердце, и Сальери самовольно присваивает право решать: жить Моцарту или нет. Натура Сальери противоречива. Он способен искренне восхищаться музыкой Моцарта и в то же время готов его за это убить. Моцарт предстает как шутник и весельчак, который искренне смеется над игрой слепого скрипача, коверкающего его собственную музку. Он не придает большого значения своим гениальным творениям. И все же какое-то неясное предчувствие томит Моцарта. Может быть, это тень смерти является ему?… Моцарт не сомневается в дружбе Сальери. И никакое сомнение в добром расположении друга не омрачает его уверенности. Моцарт не подозревает, что Сальери которого он считал другом, всыпал в стакан яд. И на миг Сальери охватывает ужас перед содеянным. Слова Моцарта о том, что «гений и злодейство – две вещи несовместимые» заставляют Сальери задуматься. Сальери пытается оправдаться сам перед собой, вспоминая предание о Микелянджело Буонаротти, о котором говорили, будто он убил натурщика, чтобы естественнее изобразить умирающего Иисуса Христа. Однако Сальери слишком умен, чтобы легко поверить в это или найти в этом успокоение для своей нечистой совести, которая, видимо, не совсем еще умолкла в его душе. Пушкин написал трагедию «Моцарт и Сальери» в 1830 году, а в 1832 году он сделал следующую заметку «О Сальери»: «В первое представление «Дон Жуана», в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистью… Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – а отравлении великого Моцарта. Завистник который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить и его творца». В этих словах заключена идея трагедии Пушкина. Многие ученые, занимающиеся исследованием жизни и творчества Моцарта, не подтверждают гипотезу о его отравлении. Но это и не важно, ведь Пушкин прежде всего стремился показать открытость и искренность истинно гениального человека, не способного на низость и не подозревающего коварства, скрытого под личиной притворной дружбы.

Великие не вписываются в рамки обыденной морали

Что такое гений в вашем понимании?

— Гений — это человек, причем не только деятель искусства, но и ученый, который совершает открытия или делает какие-то неожиданные вещи, прокладывающие для его последователей совершенно новые пути. Например, Достоевский в 1844 году оканчивает Высшее инженерное училище в Петербурге. У него нет никаких средств к существованию. У него есть профессия военного инженера и больше ничего. И он совершает поступок, казалось бы, бытовой. Он садится за письменный стол в нанимаемой им вместе с Григоровичем квартире и пишет брату: «Я буду первый русский писатель». Вот этот юноша, без гроша за душой, не опубликовавший ни строки, происходящий из семейства московского лекаря Мариинской больницы для бедных, говорит: «Я буду первый русский писатель». Это пример гениального жеста, основанный на прозорливой уверенности человека в том, что есть какая-то сила, глашатаем которой он является.

Вы сказали — художник, ученый. А правитель может быть гением?

— В каком-то смысле — да. Потому что еще одно важное условие идентификации гения — его совпадение с какой-то тенденцией, которую остальные пока не замечают.

Он ее выявляет, эту тенденцию?

— Да, впервые для себя и одновременно для других он делает ее явной. Иногда это происходит даже вопреки его частным намерениям. Наполеон, возможно, просто стремился к карьере, не более того. Но его частный эгоистический импульс настолько совпадал с какой-то глобальной тенденцией, что положил начало переустройству Европы. Можно даже предположить почему. Наверное, потому, что Франция, а, может, и вся Европа нуждались в какой-то антитезе Великой французской революции. Революционеры перестраивали мир. Наполеон тоже перестраивает и переустраивает Европу, но — на совсем других началах. На имперских, то есть антиреволюционных.

А, скажем, Иван Грозный? Он какую тенденцию проявил и выразил своим правлением?

— Я думаю, что и здесь есть некое соотношение между личностью с очень сложным характером и государственными деяниями, беспримерными по своей жестокости. То, что делал этот русский царь, возможно, было созвучно каким-то тысячелетним, объективно существующим тенденциям к распространению православной империи в большие пределы. Хотел ли этого Иван Грозный как правитель или он просто решал свои эгоистические задачи — об этом нужно спрашивать историков и психиатров.

Иван Грозный, на ваш взгляд, был воплощением того типа гения, в котором гениальность и злодейство совмещаются?

— По-видимому, так. Думать, что выдающиеся поступки всегда имеют под собой добротную нравственную основу, — очень приятно, это созвучно бытовому воззрению, но так бывает далеко не всегда. В какой-то момент гениальный деятель поднимается над тем, что принято считать допустимым. В том числе и в сфере морали.

С точки зрения обыденной морали Иван Грозный — злодей?

— Да, наверное. В каком-то смысле и Христос действовал абсолютно вне рамок общепринятой морали. Ведь фарисеи упрекают Христа и его спутников в том, что они в нарушение правил вкушают в субботу. Евангельские события не вписываются в моральные нормы, которые были актуальны для современников Христа.

Чтобы открыть мировой закон, надо быть внутренне очень свободным

Кто для вас бесспорный гений?

— Не думал над этим. Но если порассуждать, то бесспорным гением может быть назван человек, который не вынужден «прорастать из сора в стихи». То есть тот, кто изначально несет добро. Это очень серьезный критерий. Возьмем, казалось бы, бесспорный случай: Пушкин. Легкий, жизнелюбивый, жизнеутверждающий человек. Но даже о Пушкине Владимир Соловьев писал статьи, в которых не то чтобы обвинял, но уличал Александра Сергеевича в поступках, которые не достойны его гения.

Гениальное открытие не должно быть прагматичным. Где начинается прагматика, там возникает зло

Возьмем вообще русских писателей. В быту это были люди, мягко говоря, сложные. А многие — просто невыносимые. Есть, пожалуй, три-четыре фигуры, на мой взгляд, безупречные в смысле доброты, расположенности к людям. Это Жуковский, Алексей Константинович Толстой и Короленко. Ну, может быть, еще Волошин. Наверное, они могут быть названы гениями добра.

То есть гениальность предполагает и нравственную составляющую?

— Обязательно. Но это не тот императив, про который говорил Кант. Императивно добрые люди имеют полное право вовсе не быть гениальными.

При наличии малейших признаков «злодейства» вы бы отказали человеку в гениальности?

— Здесь уже все сказал Достоевский в разговоре Ивана Карамазова с братом Алешей — насчет того, что всеобщая гармония не стоит слезинки ребенка. Есть поступки, которые нельзя оправдать даже самыми высокими достижениями в науке или культуре. Принято думать, что открыть закон всемирного тяготения или теорию относительности мог любой человек — и добрый, и злой. Но, мне кажется, чтобы открыть мировой закон, надо быть внутренне очень свободным, не отягощенным сознанием своей неправедности, греховности. То есть быть человеком моральным. Иначе — Сальери.

Нет, ему не все дозволено

Многие гении всех времен и народов были атеистами: Гераклит, Эйнштейн, Фрейд, Сартр, Камю… Может, в каких-то случаях именно безверие позволяет гению нарушать Божьи заповеди?

— Я так не думаю. Вера или безверие сами по себе не могут служить ни стимулятором гениальных деяний, ни, наоборот, гарантией творческого бесплодия. Я не возьмусь судить, как, например, атеизм Менделеева сказался на открытии им Периодической системы элементов. Думаю, что никак.

Все же гений обязан соблюдать закон Божий? Или гению дозволено все — он не «тварь дрожащая», он «право имеет»?

— Нет, ему, как и любому человеку, не все дозволено. И, как любой человек, он обязан соблюдать закон Божий. Но впрямую сопоставлять гениальность с ежедневным кругом человеческих действий, наверное, не стоит. У Лескова есть замечательный рассказ «Однодум». Там очень хорошо показано, что как раз стремление буквально следовать библейским заповедям может вести к неприятным последствиям.

Можно ли измерять поступки гения обывательской меркой? Или в этом нам тоже лучше довериться Пушкину? Я имею в виду знаменитые строчки из письма Вяземскому — о толпе, которая «радуется унижению высокого, слабостям могущего»: «При открытии всякой мерзости она в восхищении: он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе».

— Мне кажется, вообще не стоит никого осуждать за грехи. Сказано же: «Не судите да не судимы будете». И там же сказано: «Кто без греха, пусть бросит в нее камень». Ну, например, как относиться к случаям многоженства среди поэтов? С позиций приземленной морали это дурно. Но чем человек самобытнее, тем его поступки более подчиняются каким-то мотивировкам и стимулам, которые со стороны не видны. Нельзя сводить дело к прямолинейным упрекам, типа: «Как он может спокойно спать?» Откуда вы знаете, что он спокойно спит? По словам Пушкина, которого мы с вами здесь то и дело цитируем, художника надо «судить по законам, им самим над собой признанным». Я думаю, это универсальный подход к оценке человека, который является творцом, а гений — несомненно, творец. И законы, им над собой признанные, наверное, не будут законами Раскольникова. Творческий человек не признает над собой законы ненавистнические, которые могут побудить его совершить грех.

Всякий избыток ума и таланта — это бремя ответственности

Гениальность — благо или бремя?

— Бремя. Снова Пушкин, «Моцарт и Сальери». Сальери говорит: «Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь. Я знаю, я». Сальери за него знает, почему он гений. Сам гений может этого не знать. Но чем яснее ты осознаешь свою неординарность, тем выше у тебя ответственность. Ты обладаешь властью над умами людей, их настроениями, поступками. Пользоваться этим нужно с большой осторожностью. Всякий избыток ума и таланта — это бремя ответственности.

За свою гениальность гении чем-то расплачиваются?

— Универсальный сюжет здесь — фаустовский. Согласно ему, есть у гениальности какие-то границы, за которыми следует неизбежная расплата, упраздняющая все достижения гения. В гетевском сюжете Фауст просто хотел обрести молодость и любовь. У Томаса Манна в «Докторе Фаустусе» модель та же, но на карту поставлено другое, а именно — гениальная музыка. Ее создает Адриан Леверкюн, который потом наказан смертью своего любимого племянника и отсутствием любви. Но музыка-то остается.

Бесспорным гением может быть назван человек, который изначально несет добро. Это очень серьезный критерий

Получаются два варианта. Либо как у Гете: наказание Фауста уничтожает все его достижения, и тогда Фауст — не гений. Либо как у Манна: музыкальные достижения Леверкюна никуда не деваются, и значит, сам он — гений.

Где начинается прагматика, так возникает зло

Бывают великие открытия и достижения, само предназначение которых — творить зло. Самый банальный тому пример — термоядерный синтез, повлекший создание атомной бомбы. Можно ли на этом основании отказать в гениальности академикам Сахарову, Тамму, Арцимовичу?

— Да, гениальное научное открытие иногда отзывается страшным технологическим изобретением, которое значительную часть этого открытия дискредитирует. Хотя, с другой стороны, гениальное открытие предназначается для гениального, а не бездарного использования. Если сушить пуделя в микроволновой печи, то результат этой процедуры никаким образом не дискредитирует микроволновую печь. Очень часто расплата за гениальные открытия наступает не в силу каких-то грехов, ценой которых добывается это открытие, а из-за неправильного применения. Таких случаев очень много. Есть же известное изречение: что бы ученые ни изобретали, все равно получается оружие.

Но не каждый ученый обязан прикладывать руку к таким изобретениям. Это всегда личный выбор. Эйнштейн, например, отказался от участия в разработке атомной бомбы. Только истинный гений может позволить себе такой поступок?

— Такой поступок может себе позволить действительно великий ученый, который велик еще и потому, что осознает свою ответственность. Но мало кто способен последовать примеру Эйнштейна. К сожалению, технологическая цивилизация так устроена, что наибольшую прибыль здесь приносят изобретения в сфере разрушения, а не созидания. И вся прогрессистская логика — она ущербна. Ущербна хотя уже потому, что вызывает противодействие в виде антиглобалистских акций и мирового терроризма. Гениальное открытие не должно быть прагматичным. Где начинается прагматика, так возникает зло.

С любым незаурядным человеком трудно ужиться

С гением трудно сосуществовать, он не удобен для окружающих?

— По-разному бывает. Возьмите Пушкина и Лермонтова. Жили неподалеку друг от друга: Пушкин — на Арбате после счастливой женитьбы на Наталье Николаевне, а молодой Лермонтов — на Малой Молчановке. Но совершенно разные люди. И один гораздо легче другого. Достаточно взять в руки письма Пушкина к жене, в которых он очень непринужденно с ней общается: «Ты, женка, снова брюхата и пляши на балах». Этот гений оберегает окружающих от себя. Бывает, что с чела гения падают некие демонические слезы, которые невыносимы для окружающих. Но это до тех пор, «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон». Как только Аполлон потребовал его к священной жертве, поэт тут же в «широкошумные дубравы» удаляется. То есть деликатно освобождает близких людей от себя. Вообще с любым незаурядным человеком трудно ужиться.

От них исходит свет

Помните, у Давида Самойлова: «Вот и все. Смежили очи гении». А в конце: «Нету их. И все разрешено». Гений служит неким, если так можно сказать, духовным контролером для современников? Пока он жив — не все разрешено?

— Я бы сузил это до гениев нравственности. До праведников, до святых, до блаженных. Потому что от этих людей исходит свет. Те, кто гениален в морально-нравственной, религиозной сфере, — они-то и являются духовными контролерами. А художники — нет. Невозможно представить, чтобы к художнику, пусть даже гениальному, люди ходили за советом, как поступить. А прийти к батюшке — это для верующего человека обычное дело. И в этой сфере тоже есть свои гении — например, Серафим Саровский и Сергий Радонежский. Без этих гениев нравственности нельзя вообразить русский космос.

Ключевой вопрос

А может, вековой спор о совместности или несовместности гения и злодейства не стоит выеденного яйца? Может, это надуманная, искусственная антитеза?

— Нет, это антитеза реальная.

А как же тогда выражение — «злой гений»?

— Гений зла описан в мировой мифологии и литературе. Это тот, кого к ночи лучше не поминать. Это Мефистофель, дьявол, демон, сатана… Это падший ангел, который бросает вызов Богу. Поэтому так важен пример Достоевского, который задумывает в середине 60-х годов два произведения. Одно, так и не созданное, — о положительном, прекрасном человеке. А другое — о великом грешнике. Но не о том, чье имя всуе не поминается, а о человеке, который сознательно, отрефлексированно стремится к злу. Это, например, Ставрогин, который старается совершить такой поступок, который Господь бы не простил и которому не было бы никакого оправдания. Потому что оправдание через покаяние означает возвращение к Господу, возвращение в круг нравственности.

Все-таки гений и злодейство — совместимы?

— Они совместимы. Потому что в противоположность гению зла есть гений добра. Потому что есть святые люди. Хотя чем выше степень святости, тем неодолимее искушение, тем сильнее соблазн. Вплоть до «сойди с креста». Здесь каждому человеку важно угадать свое. Не сопоставлять себя напрямую с какими-то внешними образцами, будь то даже заповеди Нагорной проповеди, а просто понять, что тебе доступно и что тебе запрещено. Найти свою внутреннюю меру — это тоже гениальность. Но эту меру не так-то просто найти. Потому что гений — тайна. Гений — вещь непознаваемая.

Визитная карточка

Дмитрий Бак — филолог, литературный критик, переводчик; профессор Российского гуманитарного университета, директор Государственного литературного музея.

Родился в семье военного врача. В 1983 г. с отличием окончил филологический факультет Черновицкого университета. В 1983-1984 гг. преподавал на кафедре теории литературы и зарубежных литератур Черновицкого университета, был научным редактором университетского издательства. С 1991 года — в Российском гуманитарном университете. Разработал и реализовал несколько научных и прикладных проектов по изучению современной прозы и поэзии. Читал лекции в Университете Гумбольдта (Берлин), Университете Лексингтона (США), Ягеллонском университете (Краков). Член Союза писателей России. Участник литературных программ на радио «Эхо Москвы», «Радио России — Культура», «Сити ФМ», научно-образовательных и просветительских телепрограмм на телеканале «Культура» («Культурная революция», «Апокриф», «Тем временем», «Большие», «Разночтения» и др.). Входит в состав жюри литературной премии «Русский Букер».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *