Глупость или измена?

Nota Bene: Речь в Думе, разрушившая Империю // Fontanka Ru

Что это — глупость или измена? — известное выражение П. Н. Милюкова, сказанное им во время произнесения разоблачительной речи на заседании Государственной Думы Российской империи 1 ноября 1916 года.

Предыстория

Павел Милюков был одним из основателей Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы), которая появилась в октябре 1905 года. В 1907 году вошел в состав III Госдумы России, в 1912 году — IV Госдумы. После начала Первой мировой войны вошел в лагерь сторонников войны до победного конца, в 1915 году перешел в оппозицию к правительству, так как последнее, по его мнению, находилось в анархии и было не в состоянии обеспечить нормальное ведение войны. После того, как ситуация стала особо критической, началась министерская чехарда, а власть оказалась сконцентрированной в руках Александры Федоровны и Распутина, Милюков в день открытия новой сессии государственной думы 1 ноября 1916 года выступил с «разгромной» речью.

Речь

Милюков с трибуны Думы вещал о том, что правительство находится в параличе: оно неспособно управлять страной и находится во власти «темных сил». Он говорил о бестолковых действиях правительства, а затем потребовал отставки председателя Совета министров и министра иностранных дел Штюрмера, а также министра внутренних дел Протопопова. Он подробно говорил о каждом распоряжении правительства, которое казалось ему бестолковым и подытоживал словами «Что это — глупость или измена?».

После выступления многие депутаты бурно аплодировали Милюкову, некоторые назвали его изменником и клеветником. Как оказалось потом, Милюков сознательно использовал клевету для того, чтобы подготовить почву к государственному перевороту.

Последующее употребление

Выражение «глупость или измена?» после выступления Милюкова стало очень популярным в Думе и вскоре почти каждый выступающий упоминал это выражение, говоря о положении дел в правительстве России. В конечном счете Штюрмер был отправлен в отставку (9 ноября), на его место назначен Трепов.

Впоследствии выражение «глупость или измена?» стало крылатым, оно используется в СМИ.

Другие варианты

  • Выражение «Что это — глупость или измена?» было перефразированным вариантом выражения военного министра Д. С Шугаева, который сказал «Я, может быть, дурак, но я — не изменник!», после того как его обвинили в шпионаже в пользу Германии.

См. также

  • Бритва Хэнлона
  • Кругом измена, трусость и обман

Ссылки

  • Речь Милюкова в Госдуме 1 ноября 1916 года
  • Статья о Милюкове
  • О фразе
  • Глупость или измена? — исследование про викисреду в энциклопедии «Викиреальность»

1 (14) ноября 1916 года депутат и лидер кадетской партии Павел Милюков произнес в Государственной думе свою знаменитую антиправительственную речь: «Глупость или измена?». Его выступление до предела подогрело и без того взбудораженное общественное мнение и, по существу, стало сигналом для начала активной подготовки революции, разразившейся уже через 3 месяца. Милюков, поначалу ставший в новом правительстве министром иностранных дел, уже через два месяца потерял и свой пост, и всякое влияние на политическую ситуацию в России. Он умер в Париже в 1943 году. До самого недавнего времени историки полагали, что он пал жертвой собственной глупости. Однако, вновь открытые архивные документы, говорят о другом…

Иван Лопатин

Речь П. Н. Милюкова на заседании Государственной думы

1 ноября 1916 г.

…После значительного перерыва в работе Дума все же собралась 1 ноября 1916 г. К этому времени в стране сложился такой политический климат, что даже правые депутаты начали критиковать «бездарных министров», в своей нашумевшей речи на осенней сессии 1916 г. в Думе , текст которой распространялся по стране в списках, П.Н. Милюков показал очевидность того, что политика правительства была продиктована «либо глупостью, либо изменою».

П.Н. Милюков. — Господа члены Государственной Думы. С тяжелым чувством я вхожу сегодня на эту трибуну. Вы помните те обстоятельства, при которых Дума собралась больше года тому назад, 10 июля 1915 г. Дума была под впечатлением наших военных неудач. Она нашла причину этих неудач в недостатках военных припасов и указала причину недостатка в поведении военного министра Сухомлинова.
Вы помните, что страна в тот момент под впечатлением грозной опасности, ставшей для всех очевидной, требовала объединения народных сил и создания министерства из лиц, к которым страна могла бы относиться с доверием. И вы помните, что тогда с этой кафедры даже министр Горемыкин признал «что ход войны требует огромного, чрезвычайного подъема духа и сил». Вы помните, что власть пошла тогда на уступки. Ненавистные обществу министры были тогда удалены до созыва Думы. Был удален Сухомлинов, которого страна считала изменником (голос слева: «Он и есть»). И в ответ на требования народных представителей в заседании 28 июля Поливанов объявил нам, при общих рукоплесканиях, как вы помните, что создана следственная комиссия и положено начало отдаче под суд бывшего военного министра.
И, господа, общественный подъем тогда не прошел даром: наша армия получила то, что ей было нужно, и во второй год войны страна перешла с тем же подъемом, как и в первый. Какая, господа, разница, теперь, на 27-м месяце войны, разница, которую особенно замечаю я, проведший несколько месяцев этого времени за границей. Мы теперь перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьезны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого года. Правительству понадобились героические средства для того, чтобы бороться с общим расстройством народного хозяйства. Мы сами те же, что прежде. Мы те же на 27-м месяце войны, какими были на 10-м и какими были на первом. Мы по-прежнему стремимся к полной победе, по-прежнему готовы нести необходимые жертвы и по-прежнему хотим поддерживать национальное единение. Но я скажу открыто: есть разница в положении.
Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… (голоса: «Верно»), ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. Все союзные государства призвали в ряды власти самых лучших людей из всех партий. Они собрали кругом глав своих правительств все то доверие, все те элементы организации, которые были налицо в их странах, более организованных, чем наша. Что сделало наше правительство? Наша декларация это сказала. С тех пор, как выявилось в Четвертой Государственной Думе то большинство, которого ей раньше не доставало, большинство, готовое дать доверие кабинету, достойному этого доверия, с этих самых пор все почти члены кабинета, которые сколько-нибудь могли рассчитывать на доверие, все они один за другим систематически должны были покинуть кабинет. И если мы говорили, что у нашей власти нет ни знаний, ни талантов, необходимых для настоящей минуты, то, господа, теперь эта власть опустилась ниже того уровня, на каком она стояла в нормальное время нашей русской жизни (голоса слева: «Верно, правильно»), и пропасть между нами и ею расширилась и стала непроходимою. Господа, тогда, год тому назад, был отдан под следствие Сухомлинов, теперь он освобожден (голоса слева: «Позор»). Тогда ненавистные министры были удалены до открытия сессии, теперь число их увеличилось новым членом (голоса слева: «Верно», голоса справа: «Протопопов»). Не обращаясь к уму и знаниям власти, мы обращались тогда к ее патриотизму и к ее добросовестности. Можем ли мы это сделать теперь.? (голоса слева: «Конечно нет»).
Во французской желтой книге был опубликован германский документ, в котором преподавались правила, как дезорганизовать неприятельскую страну, как создать в ней брожение и беспорядки. Господа, если бы наше правительство хотело намеренно поставить перед собой эту задачу, или если бы германцы захотели употребить на это свои средства, средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство (Родичев с места: «К сожалению, это так»). И вы, господа, имеете теперь последствия, Еще 13 июня 1916 г. с этой кафедры я предупреждал, что «ядовитое семя подозрения уже дает обильные плоды», что «из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене». Я цитирую свои тогдашние слова. Я указывал тогда, — привожу опять мои слова, — что «слухи эти забираются высоко и никого не щадят». Увы, господа, это предупреждение, как все другие, не было принято во внимание. В результате, в заявлении 28-ми председателей губернских управ, собравшихся в Москве 29 октября этого года, вы имеете следующие указания: «мучительное, страшное подозрение, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел.
Естественно, что на этой почве возникают слухи о признании в правительственных кругах безцельности дальнейшей борьбы, своевременности окончания войны и необходимости заключения сепаратного мира. Господа, я не хотел бы идти навстречу излишней, быть может, болезненной подозрительности, с которой реагирует на все происходящее взволнованное чувство русского патриота. Но как вы будете опровергать возможность подобных подозрений, когда кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами? (аплодисменты слева, голоса: «Верно»). У меня в руках номер «Берлинер Тагеблатт» от 16 октября 1916 г. и в нем статья под заглавием: «Мануйлов, Распутин. Штюрмер»: Сведения этой статьи отчасти запоздали, отчасти эти сведения неверны. Так немецкий автор имеет наивность думать, что Штюрмер арестовал Манасевича-Мануйлова, своего личного секретаря. Господа, вы все знаете, что это не так и что люди, арестовавшие Манасевича-Мануйлова и не спросившие Штюрмера, были за это удалены из кабинета.

Нет, господа, Манасевич-Мануйлов слишком много знает, чтобы его можно было арестовать. Штюрмер не арестовал Манасевича-Мануйлова (аплодисменты слева, голоса «Верно». Родичев с места: «К несчастью, это правда»). Вы можете спросить: кто такой Манасевич-Мануйлов? Почему он нам интересен: Я вам скажу, господа. Манасевич-Мануйлов — это бывший чиновник тайной полиции в Париже, известная «Маска» «Нового Времени сообщавшая этой газете пикантные вещи из жизни революционного подполья. Но он, что для нас интереснее, есть также исполнитель особых секретных поручений. Одно из этих поручений вас может заинтересовать сейчас. Несколько лет тому назад Манасевич-Мануйлов попробовал было исполнить поручение германского посла Пурталеса, назначившего крупную сумму, говорят около 800 000 руб., на подкуп «Нового Времени». Я очень рад сказать, что сотрудник «Нового Времени» вышвырнул Манасевича-Мануйлова из своей квартиры и Пурталесу стоило немало труда затушевать эту неприятную историю. Вот, личного секретаря министра иностранных дел Штюрмера, господа, на какого рода поручения употребляли не так давно (голоса слева: «Верно», продолжительный шум).

Председательствующий. — Покорнейше прошу прекратить шум.

Председательствующий. — Прошу г.г. членов Думы соблюдать спокойствие

П.Н.Милюков. — Манасевич, Распутин, Штюрмер. В статье называются еще два имени. — князя Андронникова и митрополита Питирима, как участников назначения Штюрмера вместе с Распутиным (шум). Позвольте мне остановиться на этом назначении подробнее. Я разумею Штюрмера министром иностранных дел. Я пережил это назначение за границей. Оно у меня сплетается с впечатлением моей заграничной поездки. Я просто буду рассказывать вам по порядку то. что я узнал по дороге туда и обратно, а выводы вы уже сделаете сами. Итак, едва я переехал границу, несколько дней после отставки Сазонова, как сперва шведские, а затем германские и австрийские газеты принесли ряд известий о том, как встретила Германия назначение Штюрмера. Вот что Говорили газеты. Я прочту выдержки без комментариев.

Особенно интересна была передовая статья в «Нейе Фрейе Пресс» от 25 июня. Вот что говорится в этой статье: «Как бы не обрусел старик Штюрмер (смех), все же довольно странно, что иностранной политикой в войне, которая вышла из панславистских идей, будет руководить немец (смех). Министр-президент Штюрмер свободен от заблуждений, приведших к войне. Он не обещал, — господа, заметьте, — что без Константинополя и проливов он никогда не заключит мир. В лице Штюрмера приобретено орудие; которое можно употреблять по желанию. Благодаря политике ослабления Думы, Штюрмер стал человеком, который удовлетворяет тайные желания правых, вовсе не желающих союза с Англией. Он не будет утверждать, как Сазонов, что нужно обезвредить прусскую военную каску».

Откуда же берут германские и австрийские газеты эту уверенность, что Штюрмер, исполняя желание правых, будет действовать против Англии и против продолжения войны? Из сведений русской печати. В московских газетах была напечатана заметка по поводу записки крайне правых (Замысловский с места: «И всякий раз это оказывается ложью»), доставленная в Ставку в июле перед второй поездкой Штюрмера. В этой записке заявляется, что, хотя и нужно бороться до окончательной победы, но нужно кончить войну своевременно, а иначе плоды победы будут потеряны вследствие революции (Замысловский с места: «Подписи, подписи»). Это — старая для наших германофилов тема, но она развивается в ряде новых нападок.

Замысловский (с места) — Подписи. Пускай скажет подписи.

Председательствующий. — Член Думы Замысловский, прошу вас не говорить с места.

П.Н. Милюков. — Я цитирую московские газеты.

Замысловский (с места). — Клеветник. Скажите подписи. Не клевещите.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Замысловский, прошу вас не говорить с места.

Замысловский. — Подписи, клеветник.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Замысловский. призываю вас к порядку.

Вишневский (с места). — Мы требуем подписи. Пусть не клевещет.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Вишневский, призываю вас к порядку.

П.Н. Милюков. — Я сказал свой источник — это московские газеты, из которых есть перепечатка в иностранных газетах. Я передаю те впечатления, которые заграницею определили мнение печати о назначении Штюрмера.

Замысловский (с места). — Клеветник, вот ты кто.

Марков 2-й (с места). — Он только сообщил заведомую неправду.

(Голоса слева: «Допустимы ли эти выражения с места, господин председательствующий?»).

Председательствующий. — Я повторяю, что призываю вас к порядку.

П.Н. Милюков. — Я не чувствителен к выражениям г. Замысловского (голоса слева: «Браво, браво»). Повторяю, что старая тема развивается на этот раз с новыми подробностями. Кто делает революцию? Вот кто: оказывается, ее делают городской и земский союзы, военно-промышленные комитеты, съезды либеральных организаций. Это самое несомненное проявление грядущей революции. «Левые партии», утверждает записка, «хотят продолжать войну, чтобы в промежуток организоваться и подготовить революцию».

Господа, вы знаете, что, кроме подобной записки, существует целый ряд отдельных записок, которые развивают ту же мысль. Есть обвинительный акт против городской и земской организации, есть и другие обвинительные акты, которые вам известны. Так вот господа, та идефикс революции, грядущей со стороны левых, та идефикс, помешательство на которой обязательно для каждого вступившего члена кабинета (голоса: «Правильно!»), и этой идефикс приносится в жертву все: и высокий национальный порыв на помощь войне, и зачатки русской свободы, и даже прочность отношений к союзникам. Я спрашивал тогда себя, по какому рецепту это делается? Я поехал дальше в Швейцарию отдохнуть, а не заниматься политикой, во и тут за мной тянулись те же темные тени. На берегах Женевского озера, в Берне я не мог уйти от прежнего ведомства Штюрмера — от министерства внутренних дел и департамента полиции.
Конечно, Швейцария есть место, «где скрещиваются всевозможные пропаганды, где особенно удобно можно следить за махинациями наших врагов. И понятно, что здесь особенно должна быть развита система «особых поручений», но среди них развита система особого рода, которая привлекает к себе наше особое внимание. Ко мне приходили и говорили: «Скажите пожалуйста, там, в Петрограде, чем занимается известный Ратаев?» Спрашивали, зачем сюда приехал какой-то неизвестный мне чиновник Лебедев. Спросили, зачем эти чиновники департамента полиции оказываются постоянными посетителями салонов русских дам, известных своим германофильством. Оказывается, что Васильчикова имеет преемниц и продолжательниц. Чтобы открыть пути и способы той пропаганды, о которой недавно еще откровенно говорил нам сэр Джордж Бьюкенен. Нам нужно судебное следствие, вроде того, какое было произведено над Сухомлиновым, Когда мы обвиняли Сухомлинова, мы ведь тоже не имели тех данных, которые следствие открыло. Мы имели то, что имеем теперь: инстинктивный голос всей страны и ее субъективную уверенность (аплодисменты).

Господа, я может быть не решился бы говорить о каждом из моих отдельных впечатлений, если бы не было совокупных, и в особенности, если бы не было того подтверждения, которое я получил, переехав из Парижа в Лондон. В Лондоне я наткнулся на прямое заявление, мне сделанное, что с некоторых пор наши враги узнают наши сокровеннейшие секреты и что этого не было во время Сазонова (возгласы слева: «Ага»). Если в Швейцарии и в Париже я задавал себе вопрос, нет ли за спиной нашей официальной дипломатии какой-нибудь другой, то здесь уже приходилось спрашивать об иного рода вещах. Прошу извинения, что, сообщая о столь важном факте, я не могу назвать его источника, но если это мое сообщение верно, то Штюрмер быть может найдет следы его в своих архивах. (Родичев с места: «Он уничтожит их»).
Я миную Стокгольмскую историю, как известно, предшествовавшую назначению теперешнего министра и произведшую тяжелое впечатление на наших союзников. Я могу говорить об этом впечатлении, как свидетель; я хотел бы думать, что тут было проявление того качества, которое хорошо известно старым знакомым А.Д. Протопопова — его неумение считаться с последствиями своих собственных поступков (смех, голоса слева: «Хорош ценз для министра»). По счастью, в Стокгольме он был уже не представителем депутации, так как депутации в то время уже не существовало, она частями возвращалась в Россию. То что Протопопов сделал в Стокгольме, он сделал в наше отсутствие (Марков 2-й с места: «Вы делали то же самое в Италии»). Но все же, господа, я не могу сказать, какую именно роль эта история сыграла в той уже известной нам прихожей, через которую, вслед за другими, прошел А.Д.Протопопов на пути к министерскому креслу (голоса справа: «Какая прихожая?»). Я вам называл этих людей — Манасевич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер. Это та придворная партия, победою которой, по словам «Нейе Фрейе Прессе», было назначение Штюрмера: «Победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы».

Во всяком случае, я имею некоторое основание думать, что предложения, сделанные германским советником Варбургом Протопопову, были повторены более прямым путем и из более высокого источника. Я нисколько не был удивлен, когда из уст британского посла выслушал тяжеловесное обвинение против того же круга лиц в желании подготовить путь сепаратному миру. Может быть, слишком долго остановился на Штюрмере? (Возгласы: «Нет, нет!»).
Но, господа, ведь на нем преимущественно сосредоточились все чувства и настроения, о которых я говорил раньше. Я думаю, что эти чувства и настроения не позволили ему занимать это кресло. Он слышал те возгласы, которыми вы встретили его выход. Будем надеяться вместе с вами, что он сюда больше не вернется. (Аплодисменты слева. Шум. Возгласы слева: «Браво!»). Мы говорим правительству, как сказала декларация блока: мы будем бороться с вами, будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете. Говорят, что один член совета министров, услышав, что на этот раз Государственная Дума собирается говорить об измене, взволнованно вскрикнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник». (Смех.) Господа, предшественник этого министра был несомненно умным министром так же как предшественник министра иностранных дел был честным человеком. Но их теперь ведь нет в составе кабинета. Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или с изменою?

Когда вы целый год ждете выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы еще раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, — как вы назовете это: глупостью или изменой? (голоса слева: «Одно и то же»). Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям, начиная с февраля 1916 г. и кончая июлем 1916 г., причем уже в феврале я говорил о попытках Германии соблазнить поляков и о надежде Вильгельма получить полумиллионную армию, когда, вопреки этому, намеренно тормозится дело, и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш, наконец, пользуется нашим промедлением, — то это: глупость или измена? (голоса слева: «Измена»). Выбирайте любое. Последствия те же.

Когда со все большею настойчивостью Дума напоминает, что, надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать, — значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию — что это, глупость или измена? (голос слева: «Измена». Аджемов: «Это глупость». Смех). Мало того. Когда на почве общего недовольства и раздражения власть намеренно занимается вызыванием народных вспышек — потому что участие департамента полиции в последних волнениях на заводах доказано, — так вот, когда намеренно вызываются волнения и беспорядки путем провокации и при том знают, что это может служить мотивом для прекращения войны, — что это делается, сознательно или бессознательно?

Когда в разгар войны «придворная партия» подкапывается под единственного человека, создавшего себе репутацию честного у союзников (шум) и когда он заменяется лицом, о котором можно сказать все, что я сказал раньше, то это… (Марков 2-й: «А ваша речь — глупость или измена?»). Моя речь — есть заслуга перед родиной, которой вы не сделаете. Нет господа, воля ваша, уж слишком много глупости. (Замысловский: «Вот это верно».) Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью.

Нельзя поэтому и население обвинять, если оно приходит к такому выводу, который я прочитал в заявлении председателей губернских управ. Вы должны понимать и то, почему у нас сегодня не раздается никакой другой речи, кроме той, которую я уже сказал: добивайтесь ухода этого правительства. Вы спрашиваете, как же мы начнем бороться во время войны? Да ведь, господа, только во время войны они и опасны. Они для войны опасны: именно потому-то во время войны и во имя войны, во имя того самого, что нас заставило объединиться, мы с ними теперь боремся. (Голоса слева: «Браво». Аплодисменты.)

Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством. Если у нас будет время, мы их скажем. И все частные причины сводятся к одной этой: неспособность и злонамеренность данного состава правительства (Голоса слева: «Правильно»).
Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании. (Голоса слева: «Верно!».) Поэтому, господа, во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся той настоящей ответственности правительства, которая определяется тремя признаками нашей общей декларации: одинаковое понимание, членами кабинета ближайших задач текущего момента, их сознательная готовность выполнить программу большинства Государственной Думы и их обязанность опираться не только при выполнении этой программы, но и во всей их деятельности на большинство Государственной Думы.
Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти: (Шумные аплодисменты)».

Примечания:

Андроников Михаил Михайлович (1875-1919), князь, в 1896 г. причислен к Министерству внутренних дел; в 1914 г. уволен со службы в связи с ее непосещением и назначен чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода, где числился до 1917 г. Аферист и мошенник, пытался использовать в своих махинациях Григория Распутина, который его уличил и с позором изгнал, а в декабре 1916 года даже способствовал его высылке из Петрограда.

Приложение

В ответ на поставленный Вами вопрос, как я смотрю теперь на совершенный нами переворот, чего я жду от будущего и как оцениваю роль и влияние существующих партий и организаций, пишу Вам это письмо, признаюсь, с тяжелым сердцем. Того, что случилось, мы не хотели. Вы знаете, что цель наша ограничивалась достижением республики или же монархии с императором, имеющим лишь номинальную власть; преобладающего в стране влияния интеллигенции и равные права евреев.
Полной разрухи мы не хотели, хотя и знали, что на войне переворот во всяком случае отразится неблагоприятно. Мы полагали, что власть сосредоточится и останется в руках первого кабинета министров, что временную разруху в армии и стране мы остановим быстро и если не своими руками, то руками союзников добьемся победы над Германией, заплатив за свержение царя некоторой отсрочкой этой победы.
Надо признаться, что некоторые даже из нашей партии указывали нам на возможность того, что и произошло потом. Да мы и сами не без некоторой тревоги следили за ходом организации рабочих масс и пропаганды в армии.
Что же делать: ошиблись в 1905 году в одну сторону – теперь ошиблись опять, но в другую. Тогда недооценили сил крайне правых, теперь не предусмотрели ловкости и бессовестности социалистов.
Результаты Вы видите сами.
Само собою разумеется, что вожаки Совета рабочих депутатов ведут нас к поражению и финансовому экономическому краху вполне сознательно. Возмутительная постановка вопроса о мире без аннексий и контрибуций помимо полной своей бессмысленности уже теперь в корне испортила отношения наши с союзниками и подорвала наш кредит. Конечно, это не было сюрпризом для изобретателей.
Не буду излагать Вам, зачем все это было им нужно, кратко скажу, что здесь играла роль частью сознательная измена, частью желание половить рыбу в мутной воде, частью страсть к популярности. Но, конечно, мы должны признать, что нравственная ответственность за совершившееся лежит на нас, то есть на блоке партий Государственной Думы.
Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войною для производства переворота было принято нами вскоре после начала этой войны. Заметьте также, что ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования.
Вы понимаете теперь, почему я в последнюю минуту колебался дать согласие на производство переворота, понимаете также, каково должно быть в настоящее время мое внутреннее состояние. История проклянет вождей наших, так называемых пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю.
Что же делать теперь, спрашиваете Вы…
Не знаю. То есть внутри мы оба знаем, что спасение России в возвращении к монархии, знаем что все события последних двух месяцев ясно доказали, что народ не способен был воспринять свободу, что масса населения, не участвующая в митингах и съездах, настроена монархически, что многие и многие агитирующие за республику делают это из страха.
Все это ясно, но признать этого мы просто не можем.
Признание есть крах всего дела нашей жизни, крах всего мировоззрения, которого мы являемся представителями. Признать не можем, противодействовать не можем, не можем и соединиться с теми правыми, подчиниться тем правым, с которыми так долго и с таким успехом боролись.
Вот все, что могу сейчас казать.
Конечно, письмо это строго конфиденциально. Можете показать его лишь членам известного Вам кружка.

Из письма лидера кадетской партии, бывшего министра первого Временного правительства
Павла Николаевича Милюкова
бывшему члену Совета монархических съездов
Иосифу Васильевичу Ревенко
конец декабря 1917-начало января 1918

Дело «Каморры народной расправы». Т.3, конверт с изъятыми у И.В. Ревенко письмами.
Архив ФСК. Санкт-Петербург

Печатается по книге: Коняев Н.М. Гибель красных Моисеев. Начало террора. 1918 год. М.: Вече, 2004.

14 ноября 1916 года лидер кадетов П. Милюков на открытии осенней сессии Думы произнес свою знаменитую речь: «Что это? Глупость или измена?»
Описывая предысторию революции 1917 года, редкий автор не упомянет речь, которую произнес в Государственной Думе Российской Империи глава фракции кадетов Паве Николаевич Милюков. Ее главный рефрен – «глупость или измена»? – стал нарицательным. Эту речь часто называют «спусковым крючком революции», но, к сожалению, ее непосредственное содержание подробно рассматривают редко, а в соотнесении с историческим контекстом — и того реже. Между тем и содержание речи, и обстоятельства, приведшие к ее произнесению, весьма важны для понимания политической ситуации в России накануне февральского переворота. Попробуем взглянуть на них внимательно.
Павел Николаевич Милюков был типичным русским либералом. Окончил Императорский московский университет, был оставлен для подготовки к профессорскому званию, но оного звания так и не получил, остался лишь приват-доцентом. Как ученый он избегал узкой специализации, а потому и не смог получить докторскую степень, как писал о нем современник:
Необыкновенная широта его научных интересов. Археология, этнография, лингвистика, история хозяйства, социального быта, политических учреждений и политической мысли, история культуры в тесном смысле этого слова, история церкви, школы и науки, литературы, искусства, философии — все это привлекало внимание Милюкова и останавливало на себе его пытливый взгляд исследователя, все эти далеко стоящие один от другого ряды явлений подвергал он своему анализу. И, надо прибавить, во всех этих областях он являлся не случайным гостем, а хозяином, всюду охватывал все, что сделано было исторической наукой до него, и стоял на высоте современных её достижений.
То есть, Павел Николаевич был, говоря современным языком, популяризатором, а не ученым. Либеральные убеждения привели его в круги земской оппозиции, а после событий 1905 года популярный оратор возглавил свежеобразованную Конституционно-Демократическую партию России (Кадетов).
Революционером сам Милюков не был, но душою всегда сочувствовал именно им, а не властям. Власти, с его точки зрения, не давали пути для широкого развития России в мирное время, и плохо воевали в военное. В отличие от нынешних сторонников либеральных идей, лидер кадетов миролюбием не отличался. За громкие требования (с думской трибуны) завоевания черноморских проливов газеты прозвали его «Милюков-Дарданельский.
Вот и 1 ноября 1916 года, выйдя на думскую трибуну, он начал критиковать власть, за то, что она по сию пору не выиграла войну:
Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе, ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными.
Во французской желтой книге был опубликован германский документ, в котором преподавались правила, как дезорганизовать неприятельскую страну, как создать в ней брожение и беспорядки. Господа, если бы наше правительство хотело намеренно поставить перед собой эту задачу, или если бы германцы захотели употребить на это свои средства, средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство.
Далее оратор обрушился с критикой на премьер-министра России Бориса Владимировича Штюрмера. И тут начинается интересное. Казалось бы, для критики нужна конкретика, что не так сделал министр и его подчиненные. А ее нет. Главный аргумент против главы правительства – австрийские(!) и немецкие (!!!) газеты написали, что новый русский премьер-министр вспомнит свою германскую кровь и поможет Германии. Немцев понять можно. К концу 1916 года положение Центральных держав было весьма сложным, а перспективы безрадостными. Верденская мясорубки и Брусиловский прорыв дорого обошлись Берлину и Вене. Сил оставалось все меньше, а союзники, напротив, усиливались. Тут и за соломинку ухватишься, и, чтобы поднять дух населения, напишешь о новом русском министре с немецкой фамилией.
За тем последовало прямое обвинение Бориса Штюрмера в измене:
В Лондоне я наткнулся на прямое заявление, мне сделанное, что с некоторых пор наши враги узнают наши сокровеннейшие секреты и что этого не было во время Сазонова. Прошу извинения, что, сообщая о столь важном факте, я не могу назвать его источника
Т.е. «одна бабка (то есть не бабка а, леди) сказала», что немцы знают «сокровеннейшие секреты» Российской Империи. Возникает вопрос, — а откуда та леди имеет информацию о том, чего знаю или не знают немцы? Джеймс Бонд рассказал? Так он вроде еще не родился….
Но вопрос серьезный. Оратор обвиняет главу правительства не в недостатках, а в государственной измене, не пытаясь даже представить каких-либо доказательств.
А зачем он это делает?
Ответ мы находим чуть ниже по тексту речи. Милюкову стало известно (откуда он отказался отвечать, сославшись на некие московские газеты – т.е. на заборе написано), что в ставку поступила докладная записка, в которой сообщалось о подготовке революции в России.
Кто делает революцию? Вот кто: оказывается, ее делают городской и земский союзы, военно-промышленные комитеты, съезды либеральных организаций. Это самое несомненное проявление грядущей революции. «Левые партии», утверждает записка, «хотят продолжать войну, чтобы в промежуток организоваться и подготовить революцию».
Господа, вы знаете, что, кроме подобной записки, существует целый ряд отдельных записок, которые развивают ту же мысль. Есть обвинительный акт против городской и земской организации, есть и другие обвинительные акты, которые вам известны. Так вот господа, та идефикс революции, грядущей со стороны левых, та идефикс, помешательство на которой обязательно для каждого вступившего члена кабинета, и этой идефикс приносится в жертву все: и высокий национальный порыв на помощь войне, и зачатки русской свободы, и даже прочность отношений к союзникам.
Напомним, что в России существовали партии и группы деятельно использовавшие ослабление государства в условиях войны, чтобы осуществить свои замыслы по осуществлению революции и захвату власти в стране. Правоохранительные структуры Российской Империи вели с ними деятельную борьбу, с момента занятия должности главы правительства опытным чиновником Министерства внутренних дел Борисом Штюрмером, эта борьба усилилась, и революционеры не на шутку забеспокоились. По-видимому, некоторые из секретных докладных Департамента полиции или контрразведки были кем-то переданы лидерам думской оппозиции. Кем? Как мы сейчас знаем, сторонники революции были не только в подпольных ячейках.
Был сам Милюков участником революционного заговора? В последствие он писал в своих мемуарах:
«Не мы (кадеты) на этот путь вступили, и не от нашего согласия это вступление зависело конкретно. Переворот случился не тогда и не так, как мы бы того хотели.»
То есть, хотя к конкретному перевороту 1917 года кадеты вроде как непричастны, но сама идея революции никакого протеста у них не вызывала. Они лишь хотели сделать ее в другое время и как-то по-другому, но ведь хотели.
Во времена Столыпина Дума, в которой заседал все тот же Милюков, отказалась осудить революционный террор как метод. Ведь революционеры убивали людей «во имя светлых идеалов». Теперь они вновь пришли на помощь революции. И совершенно не важно, участвовал ли сам лидер кадетской партии в одном из многочисленных заговоров против власти или был «полезным идиотом», он сделал все, чтобы нанести власти сильнейший удар в критическое для русской истории время.
Милюков и его сторонники требовали «ответственного министерства», т.е. правительства, ответственно не перед Государем, а перед Государственной Думой. Эта мера рассматривалась Николаем II и не отвергалась с ходу. Ради победы над внешним врагом, Государь допускал возможность компромисса с оппозицией. Но сам характер речи, с обвинениями в адрес власти, основанными на слухах и вражеской прессе, делал диалог с думской оппозиций в принципе невозможной.
Милюков часто повторял – что это глупость или измена.
Его речь была глупостью, хотя бы потому, что ставила крест на политических планах и амбициях самого лидера кадетов.
И изменой, поскольку прямо помогала тем, кто стремился уничтожить Россию.
Александр Музафаров
Общество «Двуглавый Орел», rusorel.info
#история_России #революция #Милюков #либерализм #политика #измена

Судьба оппозиционера

Павел Милюков родился в 1859 году в семье архитектора Николая Милюкова и дворянки Марии Султановой. После окончания гимназии в 1877 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где и начал свою политическую деятельность. В 1881 году он был отчислен за участие в студенческой акции, но через год руководство университета пересмотрело своё решение. В 1886 году Милюков стал приват-доцентом и начал преподавательскую карьеру, но в 1895 году был уволен с последнего места работы из-за прочитанной им лекции по истории общественного движения XVIII—XIX веков. По мнению начальства и слушателей, в лекции содержались «намёки на общие чаяния свободы и осуждение самодержавия».

После увольнения Павел Милюков приступил к написанию своего главного исторического труда — «Очерки по истории русской культуры», а в 1897 году возглавил кафедру истории в Софийском высшем училище.

После возвращения в Россию в 1899 году Милюков начал принимать активное участие в политической жизни страны. В 1901 году за участие в собрании, посвящённом памяти Петра Лаврова — одного из главных идеологов народничества — Милюкова арестовали и запретили проживать в России. Как следствие, до 1905 года Милюков с семьёй находился за границей. Именно в эти годы он зарекомендовал себя в качестве одного из главных идеологов российского либерализма, возглавил Союз освобождения, публиковался в оппозиционном эмигрантском журнале «Освобождение».

Прогрессивный блок

В мае 1905 года Павел Милюков возглавил Союз союзов — объединение организаций, находящихся в оппозиции к действующему правительству. А уже в октябре 1905 года, за несколько дней до обнародования Высочайшего манифеста об усовершенствовании государственного порядка 17 октября 1905 года, на основе Союза союзов создал конституционно-демократическую партию — партию кадетов. Партия, которую он возглавил, принимала активное участие в деятельности Государственной думы первого, второго и третьего созывов. Для того чтобы объединить все оппозиционно настроенные думские фракции, в 1915 году был создан Прогрессивный блок. В него вошли более 300 человек. С трибун Государственной думы от лица депутатов блока раздавалась критика в адрес правительства и выступления против участия России в Первой мировой войне. Результатом деятельности Прогрессивного блока в IV Государственной думе стала отставка председателя Совета министров Российской империи Ивана Горемыкина. Но останавливаться на этом Павел Милюков и его сторонники по блоку не собирались.

«Я получил сведения о русских германофильских салонах»

К 1915 году Россия терпела крупные поражения и несла существенные потери в Первой мировой войне. Результатом провала на начальном этапе войны стали две знаковые отставки, произошедшие летом 1915 года: военного министра Владимира Сухомлинова и верховного главнокомандующего сухопутными и морскими силами Российской империи великого князя Николая Николаевича. Смена командования помогла стабилизировать положение на фронте и наладить снабжение армии боеприпасами и оружием.

По словам доктора политических наук Юрия Пивоварова, «главным раздражителем среди общественности являлась Первая мировая война, в которой участвовала Российская империя. Но на фоне положения других стран-участниц в России было не всё так катастрофично: у нас не были введены карточки на питание, не было никаких признаков голода. К началу 1917 года Россия преодолела все проблемы и готова была с новыми силами вести военные действия».

Сложившаяся ситуация не устраивала Милюкова. Он прекрасно понимал, что в случае победы России в войне императорская власть окрепнет и о реформах и либерализации можно будет забыть. Оппозиционер продолжал оказывать давление на правительство. В августе-сентябре 1916 года он отправился в путешествие по Европе — в Англию, Норвегию, Швейцарию. Во время поездки общался с зарубежными либеральными политиками, читал иностранную прессу, в которой активно обсуждались председатель Совета министров Борис Штюрмер и императорская семья. В частности, после возвращения из поездки Милюков в своих мемуарах отмечал:

«На меня посыпался целый букет фактов — достоверных, сомнительных и неправдоподобных: рассортировать их было нелегко. Я получил сведения о русских германофильских салонах, руководимых дамами с видным общественным положением».

Полученные Милюковым сведения из-за рубежа указывали на то, что Штюрмер готовил сепаратный мир с Германией и снабжал врага информацией о планах русского военного командования. Для Милюкова это стало поводом выступить с разоблачительной речью на возобновлённом заседании Государственной думы четвёртого созыва.

«Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе»

14 ноября 1916 года открылась пятая сессия IV Думы. Первым, кто ступил на трибуну парламента, был Павел Милюков. Его речь произвела неизгладимое впечатление на собравшихся. Основываясь на увиденном и прочитанном во время своего путешествия по Европе, он начал со следующего:

«Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе, ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. Все союзные государства призвали в ряды власти самых лучших людей из всех партий. Они собрали кругом глав своих правительств всё то доверие, все те элементы организации, которые были налицо в их странах, более организованных, чем наша. Что сделало наше правительство? Наша декларация это сказала. С тех пор, как выявилось в четвёртой Государственной думе то большинство, которого ей раньше недоставало, большинство, готовое дать доверие кабинету, достойному этого доверия, — с этих самых пор все почти члены кабинета, которые сколько-нибудь могли рассчитывать на доверие, все они один за другим систематически должны были покинуть кабинет».

В своей речи политик критиковал действующую власть, в частности главу правительства Бориса Штюрмера. Основываясь на статьях иностранных газет, Милюков убеждал членов Думы в том, что Штюрмер передавал немецкому командованию планы наступления российской армии, что он являлся предателем и изменником. Неоднозначную реакцию среди думцев, а впоследствии и во всём обществе вызывало высказывание Милюкова «глупость или измена»:

«Когда вы целый год ждёте выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы ещё раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, — как вы назовёте это: глупостью или изменой? Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям, начиная с февраля 1916 года и кончая июлем 1916 года — причём уже в феврале я говорил о попытках Германии соблазнить поляков и о надежде Вильгельма получить полумиллионную армию — когда, вопреки этому, намеренно тормозится дело и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш, наконец, пользуется нашим промедлением, — то это: глупость или измена? Выбирайте любое. Последствия те же».

«Сигнальный выстрел»

По мнению кандидата исторических наук Фёдора Гайда, речь Милюкова была направлена исключительно на улучшение положения оппозиции:

«Павлу Милюкову нужно было спасать единство рядов либеральной оппозиции. Оппозиционный фронт на то время разваливался. Было очевидно, что их способы борьбы с режимом не давали желаемых результатов. Необходимо было вывести оппозиционный накал на новый уровень, что Павел Милюков и сделал. На основе германских газет он намекнул на то, что императрица и премьер-министр Штюрмер — изменники, что они передавали информацию нашим врагам и готовили сепаратный мир. При этом, спасая оппозицию такой разоблачительной речью, Милюков создал ситуацию, при которой ей стало ещё тяжелее договориться с властью. Потому что договариваться с изменниками, как следовало из речи Милюкова, — невозможно».

Помимо этого, по мнению Пивоварова, «речь была направлена на развал существующего тогда режима, и кто-то воспринял её как сигнальный выстрел».

«Но это произошло случайно. Ни Милюков, ни его сторонники не планировали, что это произойдёт именно 14 ноября», — добавляет он.

В конце своей речи Милюков действительно призвал правительство уйти в отставку:

«…Во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьёмся той настоящей ответственности правительства, которая определяется тремя признаками нашей общей декларации: одинаковое понимание членами кабинета ближайших задач текущего момента, их сознательная готовность выполнить программу большинства Государственной думы и их обязанность опираться не только при выполнении этой программы, но и во всей их деятельности, на большинство Государственной думы. Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной думы и должен уйти».

«Для театра эффект чрезвычайно сильный»

На политиков, министров и активную общественность речь Милюкова произвела сильное впечатление. Многие из них опасались, что в стране может начаться революция. Член Государственного совета Павел Менделеев так отреагировал на выступление политика:

«По моему мнению, она (речь. — RT) дала последний толчок революционному движению. Я сам вернулся в этот день из Думы совершенно удручённый. В ушах звучала постоянно повторяемая в речи Милюкова трагическая присказка: «Что это — глупость или измена?» Ведь это спрашивал известный профессор, лидер кадетской партии и Прогрессивного блока! Значит, он располагал действительно бесспорными данными, дававшими ему право с трибуны Государственной думы бросать обвинения, или хотя бы подозрения, в измене, да еще, против кого? Против русской царицы!»

Не все депутаты разделяли позицию Милюкова, озвученную в речи. Многих смущал тот факт, что политик ссылался на немецкие газеты и выдавал информацию из них за неопровержимые доказательства предательства и измены со стороны Штюрмера и императрицы. Особенно на это обращал внимание один из лидеров русского монархизма Николай Марков:

«Вся линия поведения члена Думы Милюкова базировалась на вырезках из иностранных газет — германских, английских и, кажется, итальянских… Это очень красочно, это для театра эффект чрезвычайно сильный, но позвольте вас спросить, господа… Представьте себе всю эту картину наоборот, представьте себе, что в Англии один из депутатов возьмёт и огласит какую-нибудь вырезку из «Русского знамени» о депутате Милюкове и скажет, что в России о Милюкове вот что говорят, а потом спросит английский парламент, что это — глупость или измена?»

Юрий Пивоваров считает, что речь Милюкова была подстрекательской и лживой, так как в ней политик основывался исключительно на материалах зарубежной прессы и преследовал свои корыстные цели. «На мой взгляд, после этой речи Милюкова и его коллег по партии следовало бы арестовать», — прокомментировал RT историк.

«Революции он не исключал»

По словам историка Фёдора Гайда, после выступления Милюкова в Думе «ситуация настолько обострилась, что необходимо было либо выходить на улицу с революционными лозунгами, что позже и произошло, либо полностью прекращать оппозиционную деятельность, признавая своё поражение. Последнего Милюков допустить не мог никак». Также собеседник RT отметил, что «своей речью Милюков хотел оказать давление на власть, в результате которого она оказалась бы послушной Государственной думе. Конечно, он рассчитывал на то, что всё обойдётся мирным переходом власти в руки думского большинства. Но революции он не исключал».

В свою очередь, Пивоваров предположил, что изначально целью речи Милюкова не было свержение режима: «Да, он выступал против царя, может, метил в премьер-министры, но при всех последующих раскладах он не занял высокой должности (два месяца являлся министром иностранных дел в составе первого коалиционного Временного правительства. — RT)». Историк отмечает, что по мемуарам Милюков казался очень сдержанным, осторожным, рациональным человеком. «Я не думаю, что он ожидал революции после своего выступления», — говорит Пивоваров.

До сих пор сложно сказать, стала ли речь Милюкова в Государственной думе 14 ноября 1916 года поводом для начала революции. Так или иначе спустя несколько недель после выступления председатель Совета министров Борис Штюрмер был отправлен в отставку, а самодержавие просуществовало ещё три месяца, до конца февраля 1917 года.

Эдуард Эпштейн

Это сейчас мерят у всех рейтинги: у Трампа, у Путина, у Пугачевой, у новогодних огоньков… Прежде не было этого. Но если бы было: какой у государя был бы рейтинг в 1917 г.? Никакой! Как у Ельцина в 96-м. Как у Чубайса с его «Волгами», планшетами и лампочками сегодня. После Ходынки, после русско-японской войны, после тяжелейших поражений в 1915 г., после «чехарды» с министрами, после запущенного кем-то слуха о замышляемой в кружке императрицы измене, как тут ему можно было отмыться? У Думы, напротив, был в это время пик популярности. Ей верили, за ней готовы были пойти.

Первым «штурмовым сигналом» к атаке на власть, хвалится в воспоминаниях лидер кадетов П. Милюков, стала вошедшая в историю речь, произнесенная им с думской трибуны 1 (14) ноября 1916 г. В ней он заявил, что у русской власти «нет ни знаний, ни талантов, необходимых для настоящей минуты», что она не только не сможет привести страну к победе, но что внутри нее готовится и прямое предательство. Сославшись на французскую «Желтую книгу», в которой был опубликован немецкий документ по дезорганизации в неприятельских странах, Милюков провозгласил, что германцы, если бы захотели употребить на это «свои средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего не могли бы сделать, как поступать так, как поступает русское правительство». Из края в край расползаются темные слухи о предательстве и измене, развивает свою мысль Милюков, слухи эти забираются высоко и никого не щадят… Естественно, делает он вывод, что на этой почве возникают слухи (на слухи это у него упор во всей речи) о признании в правительственных кругах бесцельности дальнейшей борьбы и необходимости заключения сепаратного мира. Подчеркивая свое нежелание идти навстречу «болезненной подозрительности», Милюков восклицает в то же время с пафосом, что трудно опровергнуть возможность подобных подозрений, когда «кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами».

Темные личности, на которых указывает лидер кадетов, это императрица, Распутин, митрополит Питирим, Манусевич-Мануйлов (управляющий канцелярией премьер-министра) и Б. Штюрмер (обруселый немец, председатель правительства и министр иностранных дел). Характеризуя этого последнего, Милюков обращается к одной немецкой газете (прием, как мы знаем, сомнительный: можно вляпаться в провокацию), где в передовой статье задаются вопросом: как иностранной политикой в войне, которая вышла из панславистских идей, будет руководить немец? А так, рубит с плеча Милюков, будет служить орудием для удовлетворения тайных желаний правых, не желающих союза с Англией. Откуда же берут германские и австрийские газеты эту уверенность, что Штюрмер будет действовать против Англии и против продолжения войны, вопрошает с подъемом Милюков, — из сведений русской печати. В московских газетах была напечатана заметка по поводу записки крайне правых. В этой записке заявляется, что хотя и нужно бороться до окончательной победы, но нужно кончить войну своевременно, а иначе плоды победы будут потеряны вследствие революции…

Речь Милюкова часто прерывалась одобрительными «браво» и «верно», но были и возмущенные выкрики с мест, объявлявшие оратора клеветником. «Подписи, подписи, скажите подписи, — остановили Милюкова и при упоминании о записке правых. «Я сказал свой источник, — уклонился он от ответа, — это московские газеты. Я передаю те впечатления, которые за границею определили мнение печати о назначении Штюрмера. Но повторяю: старая тема развивается на этот раз с новыми подробностями. Кто делает революцию? А вот кто! Оказывается (здесь, думаем, на лице Милюкова появилась усмешка, призванная показать глупость авторов записки), ее делают городской и земский союзы, военно-промышленные комитеты, съезды либеральных организаций. «Левые партии», утверждает записка, «хотят продолжать войну, чтобы в промежуток организоваться и подготовить революцию». Вот, господа, та идефикс (одержимость) революции, грядущей со стороны левых, та идефикс, помешательство на которой обязательно для каждого вступившего члена кабинета, и этой идефикс приносится в жертву все…»

Не будем более мучить читателя пересказом «штурмовой» речи, подведем здесь ее итог, заключающийся в том, что главное зло не в немцах, что причина всех тягот и бед, постигших Россию, — в ее бездарном правительстве и «придворной партии, группирующейся вокруг императрицы». Милюков уточняет, что поэтому он и нисколько не удивился, когда из уст британского посла Бьюкенена выслушал обвинение в подготовке к сепаратному миру против того же круга лиц. Каких‑то определенных доказательств измены у Милюкова не оказалось (один только Манусевич-Мануйлов, и тот взят был под стражу не за измену, а за банальную взятку), и вся его речь, как он сам и признается, была основана на «инстинктивном голосе всей страны и ее субъективной уверенности». (Следует заметить здесь, что и «инстинктивный голос», и «субъективная уверенность» страны переданы в речи Милюкова довольно верно, но нужно только иметь в виду, что сформированы они были, главным образом, откровенным зомбированием населения распускаемыми слухами, фейками, как бы теперь сказали, в том числе озвучиваемыми и в думских речах.) «Мы говорим правительству, — завершает свою речь лидер кадетов, — мы будем бороться с вами, бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете, во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови». «Но как же мы начнем бороться во время войны? — задает себе вопрос Милюков и сам же на него отвечает: — Да, господа, именно и нужно бороться во время войны, потому что борьба будет вестись во имя войны, во имя того самого, что нас заставило здесь объединиться…» Тут, думаем, прозвучали в адрес оратора особенно бурные аплодисменты. Слушателям не мог не понравиться и усиливающий значимость произносимого жгучий рефрен. «Что это? Глупость или измена?» — вопрошал Милюков каждый раз, когда озвучивал какой‑либо факт, за которым скрывалась, по его мнению, несуразность действий правительства. «А ваша речь — глупость или измена?» — вдруг задал оратору вопрос один из депутатов. «Моя речь — заслуга перед родиной, которой вы не сделаете!» — с гордостью отвечал ему Милюков…

В конце мы скажем, как по‑новому, хотя и строго конфиденциально, была оценена им собственная его роль в совершенном вскорости перевороте, теперь же просто обратим внимание на то влияние, которое оказала речь Милюкова на общество. Запрещенная к печати, она, всюду переписываемая, разлетелась по стране в миллионах экземпляров. Как песни Высоцкого в советское время. Не было в России дома в тылу, землянки, штаба, полка на фронте, в которых бы о ней не слышали. И ни у кого в обществе не возник почему‑то вопрос: а не является ли сама эта речь «изменой» (бороться с собственным правительством во время войны)?! И Штюрмера царь сменил, пойдя на поводу у Милюкова, чем косвенно подтвердил правоту прозвучавших обвинений. И Распутина потому, может быть, совсем невыносимо стало уже терпеть. Кстати уж и о Распутине. Слухи о его влиянии при дворе были сильно преувеличены. А. Вырубова, ближайшая подруга императрицы, утверждает, ссылаясь на записи полицейских книг, что к Их Величествам Григорий Ефимович приезжал два-три раза в год, позднее чуть чаще: четыре-пять раз. С началом войны Распутин действительно послал две телеграммы царю, умоляя его «не затевать войны». Вырубова пишет, что государь тогда порвал телеграммы и, как ей показалось, стал к Григорию Ефимовичу холодно относиться. В 1916 г. государь лично видел старца всего два раза. Последний раз приблизительно за месяц до убийства, в доме у Вырубовой. «Здесь, — вспоминала она, — я лишний раз убедилась, каким пустым вымыслом был пресловутый разговор о желании при дворе сепаратного мира». «Ну, Григорий, помолись хорошенько; мне кажется, что сама природа идет против нас сейчас», — обратился тогда к Распутину государь, пожаловавшись, что из‑за снежных заносов не успевают подвозить хлеб в Петроград. Ободрив его, Григорий Ефимович сказал, что главное теперь — не заключать мира, что та страна победит, которая покажет более стойкости и терпения. Государь согласился, заметив, что у него есть сведения, что и в Германии сейчас плохо с продовольствием. Затем Григорий Ефимович перевел разговор на сирот и инвалидов, надобно, мол, чтобы после войны никто из них не остался обиженным. «Ну, Григорий, перекрести теперь всех нас», — стал собираться уходить государь. «Сегодня ты благослови меня», — ответил Григорий Ефимович. Государь так и сделал. Чувствовал ли Распутин, что видятся они в последний раз, Вырубова не берется утверждать, но в последние месяцы Григорий Ефимович все ожидал, что его скоро убьют…

У проруби на Крестовском острове нашли вначале галошу Распутина, а потом водолазы наткнулись и на его тело: руки и ноги были запутаны веревкой; правую руку он, вероятно, высвободил, когда его кидали в воду, пальцы на ней были сложены крестом. Он, вероятно, был еще жив, когда его кинули в прорубь, так как легкие были полны водой. «Зверь раздавлен, — слышалось теперь по всему Петербургу, — злого духа не стало». И от нечаянной радости все сходили с ума, впадая даже и в истерику.

С несчастным Штюрмером, посаженным Временным правительством в Петропавловку и умершим в заключении, тоже Милюков сильно напутал. Ни о каком сепаратном мире, даже «самом заманчивом и выгодном», он даже и не думал помышлять, полагая, что навязанная стране война должна быть выиграна «какой угодно ценой» и в единении с Англией и Францией. Вырубова пишет, что в заключении Штюрмер сидел недалеко от нее и сильно мучился от болезни. «Когда мы решили настоять на освобождении Штюрмера, — вспоминал следователь образованной Временным правительством Чрезвычайной следственной комиссии, — то Керенский, чуть только прослышал об этом, прибежал в Комиссию и стал уверять всех, что такое освобождение произведет на «широкие демократические массы» тяжелое впечатление». Слова еще одного члена Комиссии Н. Соколова приводит та же Вырубова. Он высказался в том смысле, что если бы в ту пору существовало уже Учредительное собрание, то Милюков сидел бы на скамье подсудимых за клевету на Штюрмера.

Не одного Штюрмера допрашивали в Комиссии. Через нее прошли многие десятки человек, занимавших высшие посты при царском режиме. Что же в результате? В результате оказалось, что и при всей разоблачительной позиции председателя Комиссии Н. Муравьева, науськиваемого Керенским, и при всем проявленном старании следователей каких‑либо следов «замышлявшейся измены» обнаружено не было. Даже и в коррупции никому не было предъявлено обвинение. Состава преступления ни в действиях министров, ни в действиях «Николая Романова с супругой» (обнаружение в действиях императора и императрицы «с ее кружком» фактов государственной измены поручено было отдельному энергичному и талантливому следователю) Комиссия не нашла. Это вынужден был признать и Керенский, когда отчитывался перед Временным правительством и английским послом. Когда в 1920 г. с Керенского снимались показания по делу, касающемуся расстрела царской семьи, он и тогда повторил, что никаких фактов измены найдено не было, прибавив к сему, что и сам он убежден, что Николай II не стремился к сепаратному миру. Этот свой вывод Керенский даже и обосновал фактом обнаружения в документах письма Вильгельма к государю, в котором предлагалось заключение сепаратного мира. По поручению Николая Вильгельму был отправлен ответ, в котором говорилось, что государь не желает отвечать на полученное письмо.

С Александрой Федоровной — тут у Керенского остались сомнения. Он почему‑то был уверен, что в отношении нее следствие должно было вестись «чисто криминальными методами», тогда бы, мол, не было «проволочек и потери доказательств». «Без проволочек и потери доказательств», мы знаем, вели следствие большевики. Попадись им в руки Александр Федорович, в отношении вины его уж точно не было бы потом никаких сомнений. В интернете сегодня масса отсылок к секретному расследованию, проведенному по приказу государя, установившему, что «слухи о желании императрицы сепаратного мира, о передаче им ею русских военных планов распространялись германским генеральным штабом» (и английским посольством, и подхватившими их русскими заговорщиками, прибавили бы мы тут). Не знаем, был ли такой приказ и такое расследование, но за сто лет, прошедших со времени революции, никаких доказательств о связи государыни с немцами так и не было найдено. Хотя не одному Керенскому, но и большевикам очень бы хотелось их отыскать. В Германии тоже могли бы обнаружиться какие‑то следы — не обнаружились нигде. Может, потому, что подобный поиск как поиск в темной комнате кошки, в которой ее нет?

Получается, и Александру Федоровну «с ее кружком» Милюков оклеветал? Получается, что не следовало ему полагаться на «инстинктивный голос» и «субъективную уверенность»? Получается, что не только за Штюрмера Милюкова судили бы, «если бы существовало Учредительное собрание», но и за клевету на императрицу и на все царское правительство? Получается, что это навет у него был «в миллионами распространенной речи»? С императрицей, правительством, Штюрмером, Распутиным Милюков, как видим, положился на одну только «субъективную уверенность», а со своим «идефиксом», опровержением подготовки революции левыми партиями, прямо соврал. Верно утверждалось в «записке правых». Готовили они революцию! Тут дошло до нас множество всяких свидетельств, но мы вновь обратимся к Милюкову, на этот раз к его «Войне и второй революции», в которой он говорит о себе почему‑то в третьем лице. Мол, Милюков дважды предупреждал правительство — и 1 ноября в думской речи, и 17 декабря, что атмосфера насыщена электричеством, но что было ему делать, если «все попытки указать царю на возрастающую опасность народного недовольства наталкивались на пассивное сопротивление человека, потерявшего способность и желание прислушиваться к доводам»? Тут замечаем мы у Милюкова некоторую нелогичность. То обещает он не уставать бороться с правительством, а то вдруг берется его предупреждать, что кто‑то может «взорвать опасную мину». С императрицей в этой своей работе Милюков совсем уж не церемонится. «Шайка крупных и мелких мошенников и аферистов, — пишет он, — окружила царицу, чтобы, пользуясь своим влиянием, за денежную мзду обходить закон и доставлять частные изъятия и льготы: назначение на должности, освобождение от суда, от воинской повинности и т. д. Слухи об этих сделках распространились в обществе и совершенно уронили уважение ко двору»…

И тут, как видим, на первый план выходят у него «слухи». Близко к слухам об императрице приводит Милюков и слухи о государе: «Ходили слухи, что это состояние умственной и моральной апатии поддерживается в царе усиленным употребление алкоголя». Что‑то есть здесь от известной истории с М. Ганапольским, объяснявшим слушателям, как правильно работать с интернетом. «Если мы видим, — вещал он, — что сообщение разошлось в пяти или шести источниках и в течение суток не появилось официального опровержения, то это значит, что опровержения и давать нельзя, ибо так оно дело и обстоит». Слухи о мошенниках, окруживших царицу, и об «усиленном употреблении царем алкоголя» исходили из тысяч источников, но опровержений со стороны государя и императрицы так и не поступило. Как следовало понимать это отсутствие опровержений Милюкову? Что так оно дело и обстоит? Блогер и журналист А. Шарий считает, что тут уж слишком далеко можно зайти. Он, в качестве примера, предложил вывесить сообщение, что Ганапольский носит женское белье, которое, разумеется, разошлось бы по интернету. «Если через сутки опровержения не последует, — обратился Шарий к предложенному «мэтром» правилу, — то так оно дело и обстоит…»

В обществе, пишет далее Милюков, широко распространилось убеждение, что следующим шагом, который предстоит в ближайшем будущем, будет дворцовый переворот. Генерал Крымов обсуждал в начале 1917 г. в тесном кружке подробности предстоящего переворота. В феврале уже намечалось его осуществление. В то же время, продолжает свой рассказ Павел Николаевич, другой кружок, ядро которого составили некоторые члены бюро Прогрессивного блока с участием некоторых земских и городских деятелей, ввиду очевидной возможности переворота, хотя и не будучи точно осведомлен о приготовлениях к нему, обсуждал вопрос о том, какую роль должна сыграть после переворота Государственная Дума. Значительная часть членов первого состава Временного правительства участвовала в совещаниях этого второго кружка; некоторые знали и о существовании первого…

Тень на плетень. Первый кружок, второй кружок, не были точно осведомлены, но некоторые знали, а те, кто не знали, тоже обсуждали, что должна делать Дума после переворота… Ясно только, иначе нельзя понять, что переворот готовился и готовился, как и утверждалось в заплеванной Милюковым записке, левыми партиями, теми, по крайней мере, что входили в Прогрессивный блок Думы. О подготовке к революционной вспышке среди солдат и рабочих, призванной зажечь фитиль у заложенной мины, Милюков говорит уже много яснее: такая, мол, работа велась и велась «весьма деятельно». В застрельщики определили рабочих. Подойдя к Думе, они должны были выставить требования, в том числе и об образовании ответственного министерства. В одном частном совещании общественных деятелей, пишет Милюков, этот проект обсуждался подробно, но в назначенный день выступление рабочих не состоялось из‑за провокатора, служившего в охранке. Однако отложенным оно оказалось ненадолго…

Сказано в Евангелии, что если слепой поведет слепого, то оба упадут в яму. То, что должно было случиться потом, то и случилось. Государь отрекся, и власть майданным образом перешла к тем, кто тайно готовил переворот: к Львовым, Милюковым, Гучковым, Керенским и прочим, пользующимся общественным доверием лицам, но еще большим слепцам, чем арестованные ими царские министры. Общественное доверие оказалось недолгим, а прозрение — ужасающим. Уже в конце 1917 г. Милюков писал покаянно в одном из писем, отвечая на поставленные вопросы и расставляя все по местам, что «полной разрухи они не хотели, хотя и знали, что на войне переворот во всяком случае отразится неблагоприятно». «Мы полагали, — убеждает он получателя письма, — что временную разруху в армии и стране мы остановим быстро и если не своими руками, то руками союзников добьемся победы, заплатив за свержение царя некоторой отсрочкой этой победы. Что же делать: ошиблись в 1905 г. в одну сторону — теперь ошиблись опять, но в другую. Результаты Вы видите сами. Но, конечно, мы должны признать, что нравственная ответственность за совершившееся лежит на нас, то есть на блоке партий Государственной Думы.

Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войною для переворота было принято нами вскоре после начала войны. Заметьте также, что ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования… История проклянет вождей наших, так называемых пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю.

Что же делать теперь, спрашиваете Вы… Не знаю. То есть внутри мы оба знаем, что спасение России в возвращении к монархии, знаем, что все события последних двух месяцев ясно доказали, что народ не способен был воспринять свободу, что масса населения, не участвующая в митингах и съездах, настроена монархически… Все это ясно, но признать этого мы просто не можем. Признание есть крах всего дела нашей жизни, крах всего мировоззрения, которого мы являемся представителями… Конечно, письмо это строго конфиденциально…»

Вот теперь и не осталось у нас никаких вопросов к Павлу Николаевичу, кроме одного, разве. Да, своей думской речью он более многих подготовил общество к смене власти; да, оболгал при этом правительство и императрицу; да, призывал к борьбе не во имя пролитой крови, а во имя революции («гидности»); да, спешил с ней не во имя победы, а чтобы не отбросила его эта близкая уже победа на обочину истории; да если бы германцы (или британцы, с которыми, как известно, хуже вражды может быть только дружба) захотели бы употребить «свои средства влияния или средства подкупа» на уничтожение России, то никакого другого плана не могли бы они придумать, чем план, осуществленный заговорщиками, но здесь и скрывается главный вопрос: что ими руководило? Глупость или предательство?

Материал подготовлен отделом «РКБ. Экономика и духовность»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *