Гонения на церковь

Положение религии и церкви в советский период

Главная страница / В помощь учителю / Положение религии и церкви в советский период

Свободное религиозное развитие, начавшееся после Февральской революции, было прервано с установлением советской власти. И если поначалу некоторые неправославные конфессии почувствовали улучшение своего положения и расширение возможностей для проповеди, то уже с конца 1920х гг. ни у каких религиозных организаций не осталось возможностей для свободного функционирования. 23 января (5 февраля) 1918 г. советское правительство приняло декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Нормы декрета вполне соответствовали конституционным основам светских государств того времени. Однако его последний параграф принципиально отличался от этих норм и ставил церковь в бесправное положение. Этот параграф лишал религиозные организации права юридического лица и запрещал им владеть собственностью. Имущество религиозных организаций объявлялось народным достоянием.

В 1920е гг. против Русской православной церкви был начат настоящий террор (на другие религиозные организации репрессии обрушились несколько позже). Миллионы православных людей из числа духовенства и мирян были расстреляны, посажены в тюрьмы или высланы. Тысячи священнослужителей и монахов подверглись жестоким издевательствам. Многие храмы были уничтожены или закрыты. Большое количество икон и церковных книг было сожжено.

В первое десятилетие советской власти, когда государство было сконцентрировано на борьбе с РПЦ, баптисты и другие евангельские деноминации оказались относительно свободными в своей деятельности и сумели обратить довольно много новых последователей. В начале 1920х гг. наблюдался также рост числа последователей пятидесятничества. Советская власть в этот период не препятствовала их пропаганде.

Однако в конце 1920х гг. положение изменилось. Репрессии распространились на все религиозные организации. Ужесточение отношения ко всем религиозным организациям было закреплено в принятом в 1929 г. постановлении ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях». Оно ставило религию под жёсткий контроль государства и практически не оставляло ей места в советском обществе. Деятельность религиозных организаций ограничивалась лишь богослужебной практикой. В 1920—1930е гг. были закрыты почти все католические приходы. К 1940 г. в РСФСР продолжали действовать только два католических храма (в Москве и Ленинграде), официально зарегистрированные как институты французского посольства. В послевоенное время они утратили статус посольских церквей и были переданы в юрисдикцию Рижского и Каунасского диоцезов. В 1930е гг. лютеранская церковь фактически прекратила своё официальное существование в РСФСР. В советское время перестали действовать в России и некоторые другие протестантские конфессии: методисты, квакеры, Армия спасения и пр. В 1930—1940е гг. репрессиям подверглись меннониты.

Большинство российских мусульман установление советской власти встретили с энтузиазмом, надеясь на улучшение своего положения при новом режиме. И в самом деле, в начале 1920х гг. положение мусульман было весьма прочным. Продолжали работать мусульманские начальные школы. В ряде мест действовали шариатские суды, мечети были вправе владеть собственностью. Представители мусульманского духовенства могли даже состоять в большевистской партии. Это продолжалось до середины 1920х гг., когда Советское государство изменило своё отношение к исламу. Мусульманская религиозная жизнь стала подавляться. В 1920—1930е гг. были закрыты многие мечети.

Первые годы советской власти были относительно благоприятными и для религиозной жизни буддистов, хотя многие представители калмыцкого духовенства всё же покинули Россию в годы Гражданской войны. Видя, как драматично развиваются отношения между новыми властями и Русской православной церковью, представители реформаторского крыла буддийской сангхи поспешили заявить о своей лояльности советской власти. Это давало им шанс на сохранение легального существования, но спровоцировало внутренние конфликты между традиционалистами и реформаторами.

В 1927 г. в Москве прошёл Всесоюзный съезд буддистов, который избрал Представительство буддийского духовенства в СССР (переименованное затем во Всесоюзное духовное управление буддистов). Оно расположилось в Ленинграде в буддийском храме, построенном в 1915 г. (это был первый буддийский храм за пределами традиционно буддийских регионов). Положение буддистов в СССР ухудшилось в 1929 г., когда ламы были объявлены капиталистическим элементом и лишены гражданских прав. Религиозные буддийские школы были закрыты.

Тува в 1921 г. провозгласила независимость. Однако с приходом к власти в 1929 г. коммунистов, которых вскоре возглавил Салчак Тока, получивший образование в Москве, Тува оказалась под сильным влиянием Советского Союза. А в 1944 г. Тува официально вошла в СССР. Салчак Тока проводил жёсткую политику по отношению к буддийской религиозной жизни, закрывая буддийские храмы и монастыри.

Ограничения иудаизма в советский период начались в 1919 г., когда было запрещено преподавать иврит. Вместе с тем в 1925 г. в Москве были открыты две новые синагоги. Серьёзные репрессии против иудаистов начались с конца 1920х гг., когда многие синагоги были закрыты, раввины подверглись арестам, а религиозные школы прекратили своё существование.
В годы Великой Отечественной войны улучшилось положение некоторых российских конфессий, а также изменилось отношение государства к Русской православной церкви. Церковь с первых дней войны заняла патриотическую позицию. Сотни священнослужителей, в том числе и отбывшие до войны сроки в лагерях и тюрьмах, ушли на фронт и сражались в армии, защищая Родину. Советское правительство, видя патриотические устремления Церкви, имея сведения о возросшей религиозности населения и стремясь использовать Церковь для поднятия морального духа народа, пошло ей навстречу. Церковь была официально признана Советским государством.

Одновременно для установления связей между правительством и Московской патриархией (а также для осуществления контроля за деятельностью Церкви) советское руководство учредило Совет по делам Русской православной церкви при Правительстве СССР. В 1965 г. Совет по делам РПЦ вместе с созданным в 1944 г. Советом по делам религиозных культов, ведавшим остальными религиозными организациями, был преобразован в Совет по делам религий при Совете министров СССР.

В 1940е гг. произошли изменения в религиозной сфере, связанные с появлением больших возможностей для деятельности религиозных организаций. В 1944 г. баптисты и евангельские христиане России объединились, образовав Союз евангельских христианбаптистов. В 1945— 1947 гг. в него вошла часть пятидесятников, а в 1965 г. — часть меннонитов. В 1961 г. от cоюза откололся Совет церквей евангельских христианбаптистов, критиковавший Союз евангельских христианбаптистов за слишком лояльное отношение к власти. В отличие от cоюза cовет вплоть до 1988 г. действовал нелегально.

В 1940е гг. в России появились свидетели Иеговы, одна из групп так называемых маргинальных протестантов. Общины свидетелей Иеговы имелись на присоединённой в 1939 г. к СССР территории Западной Украины и Западной Белоруссии, а оттуда распространились в другие регионы страны.

В годы Великой Отечественной войны произошло некоторое улучшение положения российских мусульман. Им было разрешено открыть мечети, закрытые в 1920—1930е гг. Почувствовали некоторое улучшение своего положения и буддисты Бурятии. После войны в 1946 г. им позволили восстановить два монастыря: один в Бурятии и один в Агинском бурятмонгольском национальном районе. Была возобновлена деятельность Центрального духовного управления буддистов СССР (бывшего Всесоюзного духовного управления буддистов), которое теперь размещалось в Бурятии. Калмыцкая сангха после депортации калмыков в 1943 г. прекратила своё существование. К концу 1940х гг. в Туве также не осталось ни одного буддийского храма или монастыря.

Во время Великой Отечественной войны от рук нацистов погибло около двух миллионов советских евреев, многие из которых придерживались иудаизма. На территории, не оккупированной немцами, положение иудаистов в годы войны, наоборот, несколько улучшилось в связи с общим изменением религиозной политики советской власти. Было разрешено вновь открыть некоторые синагоги.

В период правления Н. С. Хрущёва государственная политика по отношению к религиозным организациям вновь ужесточилась. Определённое потепление в государственноцерковных отношениях сменилось новым наступлением на религию. Во время антирелигиозной кампании начала 1960х гг. были опять закрыты многие из открытых в годы войны церквей, мечетей и синагог.

В начале 1970х гг. среди верующих евреев Советского Союза развернулось движение, требовавшее от советской власти разрешения для евреев выехать в Израиль. Первоначальным ответом на это требование было усиление репрессий по отношению к иудаистам. Однако под нажимом международных организаций и правительств западных государств евреям стали позволять эмигрировать из Советского Союза. К концу 1970х гг. ежегодный отток евреев составлял около 600 тыс. человек. В результате этой эмиграции произошло ослабление иудаистской религиозной жизни в СССР, поскольку большинство верующих иудаистов покинули страну. Надо помнить, что в тот период эмигрировавшие не имели никаких шансов вернуться, так как они должны были отказаться от советского гражданства.

С конца 1980х гг. Русской православной церкви стали повсеместно возвращаться отнятые у неё и разорённые храмы. Деятельность Церкви стала выходить за богослу жебные рамки: делались первые шаги на ниве благотворительности, создавались первые воскресные школы. В 1991 г. государство объявило Рождество Христово выходным днём, т. е. праздник стал официально признанным.

При М. С. Горбачёве, особенно после его встречи на Мальте в 1989 г. с папой римским Иоанном Павлом II, началось восстановление католических приходов. На рубеже 1980—1990х гг. происходило также возрождение деятельности католических орденов на территории России. Были также установлены дипломатические отношения между СССР и Ватиканом.
В конце 1980х гг. началось также возрождение лютеранской церкви. Стали действовать евангелическолютеранская церковь, объединяющая в основном немцев, и евангелическолютеранская церковь Ингрии, окормляющая преимущественно финнов.

В период перестройки изменились возможности эмиграции, что повлияло на динамику численности некоторых деноминаций. Так, с конца 1980х гг. многие российские меннониты стали уезжать в Германию. Стали также эмигрировать из страны немцы — католики и лютеране, финнылютеране.

В период горбачёвских реформ резко возросла мусульманская активность. С конца 1980х гг. стали строить новые мечети и открывать медресе (мусульманские религиозные школы), верующие получили возможность совершать хадж (паломничество к святым местам). В 1989 г. в Татарстане и Башкортостане торжественно отпраздновали 1100ю годовщину принятия ислама в Волжской Булгарии и 200ю годовщину основания Мусульманского духовного собрания.

В конце 1980х гг. происходит активизация буддийской религиозной жизни в Бурятии и её официальное возрождение в Калмыкии и Туве.

В период перестройки ещё более усилилась еврейская эмиграция. Однако особенностью этого периода стала возвратная миграция, что позволило иудаистам Советского Союза совершать поездки в Израиль, посещать религиозные центры и поклоняться религиозным святыням. Всё это способствовало усилению религиозности традиционно иудаистского населения. В 1990 г. был создан Всесоюзный совет иудейских религиозных общин. До этого времени действовавшие в Советском Союзе синагоги не имели координирующей структуры.
Подводя итог советского периода, следует отметить, что на протяжении его большей части религию стремились вытеснить не только из общественной сферы, но и из частной жизни. Религии не отводилось места в социалистическом обществе, она рассматривалась как чуждая идеология и вредный пережиток. Но коль скоро этот пережиток всётаки сохранялся, государство стремилось поставить религию под свой контроль. Преследования и жёсткое государственное регулирование не оставляли религиозным организациям возможности занять активную позицию в социальном и политическом плане. Перед ними стояла задача выжить, не уйти в катакомбы, сохраниться как официальные институты.

Советское государство стремилось убрать из жизни религиозную практику и обрядность, с тем чтобы стёрлась религиозная идентичность. Однако решение этой задачи провалилось, поскольку религиозная практика оставалась частью культурной традиции. Тем не менее, хотя определённая религиозность в советский период сохранялась, в результате советской антирелигиозной политики не мог не измениться её характер. К концу советского периода у большинства людей был опыт антирелигиозной социализации, а религиозного образования не было совсем. Религиозность часто была скрытой. Она не опиралась на знание религиозной догматики и обрядности, а брала своё начало в традиционной культуре и исторической памяти. Эта скрытая религиозность тем не менее способствовала религиозному возрождению конца 1980х — начала 1990х гг. Одновременно недостаточность религиозных знаний и опыта делала религиозную структуру рубежа 1980— 1990х гг. подвижной: новообращённые нередко переходили из одной деноминации в другую, не очень себе представляя различия между ними (религиозная структура стала более стабильной только к середине 1990х гг.).

Как в СССР изучали религию, чтобы с ней бороться

4 декабря исполняется 70 лет со дня смерти знаменитого Емельяна Ярославского, одиозного председателя Союза воинствующих безбожников, главного идеолога и организатора борьбы с религией в Советском Союзе. О том, как в СССР изучали религию, и какие последствия программа научного атеизма имела для научной и человеческой совести его приверженцев, мы беседуем с Константином Антоновым, доктором философских наук, заведующим кафедрой философии религии и религиозных аспектов культуры Богословского факультета ПСТГУ.

Безбожники у станка

– Зачем вообще советской власти было нужно религиоведение?

– Чтобы успешнее бороться с религией.

– Как начиналась такая борьба?

– Одной из первых дискуссий по поводу религии была дискуссия между всем известным Емельяном Ярославским (Минеем Губельманом) и гораздо менее известной Марией Костеловской, старой большевичкой, прошедшей в свое время тюрьмы и каторги. Она была главным редактором журнала «Безбожник у станка». И случилась полемика между газетой «Безбожник» Емельяна Ярославского и журналом «Безбожник у станка». Смысл полемики был в том, нужно ли религию сразу выкорчевать самыми суровыми методами, как считала Костеловская, или делать это бессмысленно, потому что невозможно. Ведь религия имеет определенные социальные корни, поэтому чрезмерное преследование Церкви и верующих будет давать обратный эффект.

Емельян Ярославский. Фото 1920-х гг.

– Это и было позицией Ярославского? То есть он был из «умеренных»?

– Да. И с этой точки зрения для того чтобы успешно вести антирелигиозную работу, религию надо знать и изучать. Более того, стремление сразу уничтожить религию считалось очень вредной, троцкистской идеей. А правильная позиция – ленинская, естественно, диалектическая. Ведь считалась вредной и противоположная позиция, что религиозные предрассудки отомрут сами по себе по мере построения социализма и развития научно-технического прогресса. Нет, мы не будем сидеть сложа руки. Надо вести атеистическую пропаганду, но ее надо вести умно и выдержанно.

– Как возникло само название – «религиоведение»?

– Само слово «религиоведение» употреблялось в то время очень редко. Его впервые употребил, как это недавно выяснил П.Н. Костылев, Лев Толстой. Во время разговора с кем-то из посетителей Лев Николаевич сказал, что сейчас занимается религиоведением, это самая нужная наука, а у нас ее до сих пор нет.

Как крестьяне трактор освящали

– А когда появился термин «научный атеизм»?

– Это уже после Великой Отечественной войны, в 50-е годы. Его появление было связано с хрущевскими гонениями на верующих, с той идеей, что антирелигиозную пропаганду и изучение религии необходимо поставить на солидную научную основу. Хотя аналоги этого термина существовали и раньше. Например, возьмите обычное для тех времен название книги «Марксизм-ленинизм как воинствующий атеизм», написанной в конце 1930-х годов. Это была фактически книга по марксисткой философии религии, написанная Александром Тимофеевичем Лукачевским, заместителем Ярославского в «Союзе воинствующих безбожников». Он был одним из немногих людей, кто тогда сформулировал целостную программу того, что после войны стало называться научным атеизмом.

– Научный атеизм – это тоже религиоведческая система?

– Научным атеизмом называлось сразу несколько разных вещей. Это и определенная дисциплина, которую студенты слушают в вузе, это и направление религиоведческих исследований, то есть некая научная исследовательская программа в рамках мирового религиоведения. Понятно, что в Советском Союзе это была единственная религиоведческая программа.

При этом, вопреки нашим представлениям о примитивной совдеповской обязаловке, надо сказать, что она довольно серьезно обсуждалась, дискутировались такие вопросы, как что такое научный атеизм, каков его статус? Это философская дисциплина или частно-научная? Религиоведение – это часть научного атеизма или отдельный комплекс дисциплин, который подчиняется научному атеизму как философской дисциплине?

По всем этим вопросам существовали разные мнения, однако еще в конце 1920-х – начале 1930-х были люди, которые сформулировали основные исходные позиции. Это, прежде всего, Лукачевский, Николай Михайлович Маторин, также Николай Михайлович Никольский, известный своей «Историей Русской Церкви» и работами по востоковедению. Еще дореволюционный марксист, он в 1922 году произносит речь «Религия как предмет науки», где пытается сформулировать основы марксистского подхода к религии.

Эти первые попытки показательны своей переходностью от дореволюционного марксизма, который еще пытается быть направлением академической науки, к принципиально новому положению дел, которое сложилось после революции, когда марксизм возвели в догму. В 1918 году произошел разгон духовных академий, в 1922 году из Советской России высылают известных философов (знаменитый «философский пароход»), и марксисты остаются одни.

И сразу начинается трансформация научной ментальности. Искажается сам менталитет ученого. В конце 1920-х – начале 1930-х годов происходит формирование новой системы мышления. Из ее представителей Лукачевский – наиболее систематичный. Он написал ряд книг по марксистской философии религии. Еще он является редактором антирелигиозного учебника и автором учебных программ для антирелигиозных кружков.

– Он сам вел занятия?

– Их мог вести кто угодно по составленной им программе. Кружок был второй ступени, для продвинутых рабочих. И, что любопытно, был построен на идее самостоятельной работы студента, пробуждении его творческой и интеллектуальной активности.

– Атеистической, разумеется?

– Да. Это пробуждение активности и самостоятельности мышления человека было очень жестко увязано с атеистической установкой. Через эти кружки тогда прошли очень многие люди.

– В чем выражался творческий характер этих программ?

– Обязательным было чтение Библии, других религиозных текстов. Студенты готовили доклады. На основе подготовленных сообщений предусматривалась дискуссия, причем сам ведущий в нее не вступает, а лишь ее ведет. В реальности, правда, могло быть по всякому, но в самой программе эта роль ведущего специально оговаривается.

Также Лукачевский был сторонником конкретных эмпирических исследований религий. У него есть интересный доклад «Методологические аспекты изучения корней религий в СССР». Его основная идея – необходимость эмпирических исследований и неоднозначность, что интересно, их результатов.

Лукачевский говорит: бесспорно, что религия играет контрреволюционную роль. Но в реальности мы не знаем, что именно происходит в Советском Союзе в религиозной сфере. А то, что знаем, говорит о неоднозначных и сложных процессах. Он приводит такой пример. Долгое время большевики думали, что если в деревню придут трактора, то это будет великой победой над религией в деревне. Однако оказалось, что это не так. Например, крестьяне не будут заводить трактор, пока его не освятят. В одной деревне так и было: крестьяне не могли завести трактор, пока не пришел священник и не освятил его.

– Фактически не могли завести или не хотели?

– У них не получалось.

– Как он оценивал этот факт?

– Он его оценивал с точки зрения влияния религии в обществе. Для него это социальный факт. Как для атеиста, для него тут нет проблемы. Это не чудо, естественно. Это то, что производит на крестьян впечатление чуда, и то, что ставит под вопрос религиозную политику. Поэтому он говорит, что необходимо изучать историю религии и современную религиозную ситуацию.

“Я – безбожник”. Издательский плакат журнала «Безбожник у станка». 1924

Емельян Ярославский выступает в Москве 1 мая 1926 г.

Ненормальная наука

– Какие вообще сегодня существуют подходы к изучению советского религиоведения?

– Есть несколько неадекватных подходов к тому, что происходило в советское время в религиоведении. Первый, характерный для части верующих, – что это был сплошной атеизм, поэтому там по определению не может быть ничего хорошего и достойного для изучения. Это наши враги, которых надо лишь побыстрее забыть.

Другой подход, который можно назвать либеральным, считает, что это была сплошная идеология, поэтому там тоже по определению не может быть никакой науки. В крайнем случае, могут признавать, что были отдельные люди вроде Сергея Сергеевича Аверинцева, которые противостояли системе – либо скрытым, либо открытым образом. Но в самой системе ничего хорошего не было и не могло быть.

И есть еще третий подход, который говорит: ну что вы, это была нормальная наука. Конечно, там были отдельные перегибы, идеологи и бюрократы портили жизнь, но это не мешало ученым заниматься наукой. Ведь создали целую систему кафедр, многие религиоведы были вписаны в международные научные структуры, среди них были выдающиеся ученые. Например, Сергей Александрович Токарев. Он был искренним марксистом, вписанным в систему, при этом занимался своим научным делом и даже порой вступал с системой в конфликты по причине идиотизма начальства.

– Третий вариант верный?

– Нет. Все три подхода необходимо отставить, чтобы добраться до того, что же там на самом деле происходило. Они, понятное дело, могут в чем-то между собой пересекаться, как-то между собой взаимодействовать, но эти три взгляда – определяющие. Тем не менее, все они не вполне адекватны.

– А какой подход правильный?

– На мой взгляд, подход исследователя, который пока говорит: я не знаю, что там было.

– Почему неверен третий взгляд?

– Потому что это не было нормальной наукой. Да, среди советских ученых были люди, которые делали науку на высоком уровне. Более того, те конкретные идеи, которые они предлагали, были не лучше и не хуже тех, что предлагали их коллеги в Европе или США.

Тем не менее советское религиоведение ни в коем случае нельзя считать нормальной наукой. Например, взять речи того же Лукачевского на съездах Союза воинствующих безбожников и подобных организаций. Это не просто идеологические тексты, они политические. Что очень важно, в сознании самого Александра Тимофеевича эти вещи были абсолютно неразрывны. Для него научное исследование религии, которое он практиковал и которому обучал, было связано не только с его личным атеизмом, но и с определенной политической практикой.

Но при этом я не хочу утверждать, что Лукачевский был злой и нехороший человек. Относительно многих воинствующих атеистов известно, что они очень заботились о своих учениках, мужественно себя вели, когда попадали в лагеря. Эти люди часто демонстрировали достаточно высокие человеческие качества. Но в данном случае интереснее отказаться от вынесений моральных суждений и осуждений в чей-либо адрес.

– Почему интереснее?

– Это даст возможность увидеть факторы, которые работали независимо от их личной порядочности или непорядочности. Да, иногда делаются попытки разделить советских религиоведов на порядочных и непорядочных или, например, на ученых и бюрократов. Но это разделение тоже не работает. Например, я могу в опубликованных текстах религиоведа Маторина найти примеры, где он фактически доносит на своих оппонентов: говорит, что кто-то притворяется марксистом, но на самом деле он мелкобуржуазный ученый. А в те жестокие годы подобные обвинения могли повлечь за собой крах карьеры, арест и даже гибель.

Поэтому, увы, способ мышления и поведения этих людей был в общем-то людоедский. Но в том то и дело, что кривизна существовала не только в их личном сознании, была искривлена научная и человеческая ментальность. У них порой невозможно провести разграничительную линию между нормальной научной полемикой и доносом. Одно естественным образом переходило в другое.

При этом возникшая система была для них чем-то естественным. Они сами ее создавали, не представляя себе, чем это в итоге окажется на деле. Они думали, что строят дивный новый мир, а оказались в концлагере. Их судьба трагична.

Брошюры Емельяна Ярославского. Фото Shakko/wiki

Как «Союз воинствующих безбожников» стал обществом «Знание»

– Как понимали религию в советском религиоведении?

– Во-первых, как чисто общественный феномен. Религия – часть надстройки над базисом, идеология. Как идеология – это всегда реакционная идеология. Иногда отмечалась прогрессивная роль некоторых маргинальных религиозных течений, например, разных сектантов, но это уже особенность послевоенного времени.

До революции тоже пытались в некоторой степени использовать маргинальную религиозность как ресурс, и после революции по инерции какое-то время продолжали так думать. Но потом это прекратили, и просто сказали, что вся религия как реакционная идеология всегда контрреволюционна.

– А иной природы у нее и нет…

– Да. Поэтому, что бы там ни говорили церковники, они все равно контрреволюционеры.

Сейчас есть такой современный антицерковный тренд – говорить, что гонений на религию в СССР не было, а представителей Церкви сажали по политическим обвинениям. Отчасти это правда, потому что формально тебя сажали не за то, что ты христианин. Тебя сажали за то, что ты участник церковного монархического заговора. Но в то время по-другому просто не могло быть. Религиозный человек априори считался контрреволюционером. Советская власть не могла не бороться с религией, которую надо победить, в крайнем случае, загнать в гетто.

Следующий период в истории советского атеизма начинается после смерти Сталина. Сразу после войны ничего особенного не происходило. Во-первых, не было достаточных сил. Во-вторых, не очень было понятно, что вообще делать: Союз воинствующих безбожников стал обществом «Знание», о чем оно сейчас вспоминать не любит.

Хотя с религией еще во время войны начались заигрывания. Вообще тогда было не очень понятно, как вождь относился к Православию. На местах антирелигиозная атеистическая работа продолжалась, но она становилась менее энергичной и наступательной.

Однако после смерти Сталина выходит сразу несколько постановлений ЦК на религиозную тему. Говорится о том, что надо поставить атеистическую пропаганду на научную основу. И, начиная с 1959 года, создаются университетские кафедры научного атеизма. В 1964 году основывается целый институт научного атеизма. Организуются многочисленные «полевые» исследования, мониторинг религиозной ситуации.

Советский антирелигиозный плакат. 1924

– А чем занимался Институт научного атеизма?

– Он просуществовал до 1991 года. Последний год его переименовали в Институт религиоведения, а потом просто прикрыли. Но наукой в нем помимо идеологии тоже занимались, и довольно серьезно. При институте дважды в год выходил журнал «Вопросы научного атеизма». В нем были рубрики по научному атеистическому воспитанию, философским вопросам религии и атеизма, конкретным социологическим исследованиям и т. д. Вышел отдельный номер, посвященный второму Ватиканскому собору, сборник, посвященный исламу.

Тем не менее, несмотря на некоторые послевоенные смягчения, идея контрреволюционности и реакционности религии сохранялась практически до конца советского режима, хотя были и определенные вариации. Ведь начали с конца 1960-х годов заигрывать с марксистско-христианским диалогом, идеологией освобождения, печатать Грэма Грина. К началу 1980-х происходит смена риторики. Если раньше говорилось об антирелигиозной пропаганде и агитации, то потом риторика сменяется на оборонительную, говорится уже об антирелигиозной контрпропаганде. Я это недавно обнаружил, просматривая подборку «Вопросов научного атеизма».

Дальше, хотя религия – это социальный феномен для марксистов, тем не менее теория обмана в том смысле, который в это вкладывали атеисты 18 и 19 века, ими отвергается. Это не значит, что отвергается сам факт обмана, но что ему ищется объяснение. Для марксистов религия возникает из социальных противоречий. Человек, будучи не в состоянии осознать силы, управляющие его жизнью и жизнью общества, начинает фантазировать, искать утешения на Небе от земных неустройств.

И еще важный момент – религия не имеет собственной истории. Не существует истории религии как таковой. Например, известная книжка С. А. Токарева называется очень характерно – «Религия в истории народов мира». У религиозных представлений или религиозных практик как бы нет собственной логики развития. Есть история народов мира, в конечном итоге история производительных сил и производственных отношений. По отношению к ней история религии вторична, то есть религиозные представления меняются в зависимости от экономического базиса.

Для марксистов задача научной истории религии заключается в том, чтобы вывести ее из ее земной основы. Показать, как лишь в зависимости от нее меняются религиозные представления. Это, как они полагали, единственная подлинно научная история религии, но она фактически уничтожает религию как самостоятельный феномен.

Как Хрущев не смог упразднить религию

Однако советские религиоведы в то же время так понимали свой предмет изучения, что не допускали чрезмерного нигилизма, потому что старались строго следовать марксистской логике. Например, как известно, Хрущев загорелся идеей показать по телевизору последнего попа в день построения коммунизма в 1980 году. И он собирает самых умных тогдашних религиоведов и идеологов. Они в доме отдыха неделю хорошо проводят время за государственный счет, разрабатывая программу искоренения религии.

Эта история известна со слов Николая Семеновича Гордиенко, недавно умершего статусного советского религиоведа и одновременно довольно интересного ученого. Он участвовал в этом своеобразном семинаре. В итоге они на-гора выдали резолюцию, что эта программа неосуществима. Что в принципе вопрос поставлен неправильно. При этом они оставались научными атеистами. На них, конечно, наорали, группу разогнали и выпустили какой-то партийный документ по поводу религии к какому-то съезду, составленный уже чистыми идеологами.

То есть советские религиоведы обладали определенной автономией сознания. Они не переставали быть при этом марксистами. А последовательный марксист говорит, что есть определенные закономерности общественного развития. Пока в обществе есть предпосылки для того, чтобы существовала религия, она будет существовать. И еще некоторое время после этого она будет существовать – в силу инерции человеческого сознания. Поэтому очень вредно нарушать принцип свободы совести. Кстати, в само название закона об оскорблении чувств верующих уже заложена советская терминология. Именно советские религиоведы говорили, что чувства верующих нельзя оскорблять, т.к. это вызывает ответную реакцию.

Н. С. Горденко

– Потому что верующие злые и обидчивые?

– Даже если они не таковы, мы их сделаем такими. Зачем же мы будем способствовать укоренению религиозных предрассудков?

Тем не менее, несмотря на всю эту риторику, что нельзя оскорблять религиозные чувства, я считаю, что мы должны ставить вопрос о моральной ответственности религиоведов за гонения. Вопрос о моральной ответственности религиоведения как научного сообщества за гонения на веру в СССР должен быть поставлен.

– Вы же говорили, что Вы против вынесения моральных оценок. То есть, вы противоречите себе?

– Нет, потому что одно дело – методологический прием воздержания от суждений, другое – вопрос моральной ответственности, который не связан с вопросом о чьих-то частных нравственных качествах. Вопрос не только о моральной ответственности за гонения.

Дело также в искажении самого религиозного сознания, которое мы до сих пор расхлебываем. Когда в обществе существует консенсус, что религия – это реакционная форма общественного сознания, что она постепенно отмирает, верующие оказываются в неком гетто. Относительно того, что верующий человек находится в гетто и нигде больше находиться не может, существовал общественный консенсус, больше того, многие верующие сами начали так думать, и тогдашние религиоведы несут за это ответственность.

Кроме того, мне кажется, что этот советский способ мышления и поведения имеет тенденцию воспроизводиться до сих пор в части современного общества и в сегодняшнем религиоведении, в том числе и у части православных религиоведов. Те же полемические приемы, которые в советское время направлялись преимущественно против Церкви. Скажем, вопрос об историчности Христа, когда пытались доказать, что Иисус Христос не существовал, что христианство состоит из пережитков древних диких культов, этот же аргумент сейчас представителями одних конфессий иногда направляется в адрес других религий. Но ведь тогда никакое изучение религий становится невозможно, здесь научные нормы снова начинают приноситься в жертву каким-то идеологемам, которые понимаются скорее на старый партийный манер.

И, наконец, все таки остается вопрос о моральной ответственности за гонения на веру. Мне не интересно, были ли Лукачевский или Ярославский хорошими или плохими людьми в повседневной жизни. Но они и их товарищи создавали такой контекст существования и понимания религии, что гонения были неизбежны. Ведь их деятельность, несмотря на все оговорки, была идеологическим обоснованием гонений. Нужно наконец найти мужество, чтобы хотя бы сказать об этом прямо и откровенно.

Естественно, что на память этот случай воспроизведен здесь не очень точно. Подробности см.: Путь ученого. Николай Семенович Гордиенко. Сост. М.Ю. Смирнов. М., 2013. С. 40–41.

Православная церковь в советский период

Еще за несколько лет до октябрьских событий 1917 г. было решено восстановить патриаршество в России, повысив тем самым роль и влияние церкви в стране. Однако Поместный со­бор, на котором это осуществилось, открылся только в авгус­те 1917 г. В ноябре в Москве, буквально под аккомпанемент оружейной стрельбы, из трех кандидатов был избран по жре­бию патриарх Тихон (в миру В.И. Белавин, 1865-1925). От­ношение большевистской власти к церкви с самого начала ус­тановилось враждебное, более того, большевики почти сразу взяли курс на уничтожение церкви. Начались массовые репрес­сии против священников и монахов, закрывались храмы и мо­настыри, сжигались православные святыни, рушились древние памятники архитектуры. Национальной культуре был нанесен огромный непоправимый ущерб. Патриарх Тихон, пользуясь немалым духовным авторитетом, пытался противостоять этим злодеяниям Большевики использовали в своих интересах так называемых обновленцев -священников, начавших ради­кальные церковные реформы и поддерживавших советскую власть. Митрополиты-обновленцы Евдоким (до 1925 г.), Ве­ниамин и Виталий (Введенский) пользовались благосклоннос­тью властей, а некоторые церковные общины целиком перешли на позиции обновленчества. Тихон объявил анафему обновленцам, но сам был лишен сана и монашества «обновленческим» церковным собором. С 1923 г и до смерти он находился под домашним арестом в Донском монастыре в Москве, где и по­хоронен. Патриарх Тихон в наши дни канонизирован как свя­той русской православной церкви. Сами обновленцы не имели успеха, многие из них, в свою очередь, были репрессированы. Следующий фактический руководитель Русской православ­ной церкви (РПЦ) Сергий Старогородский (1867—1944) при­звал паству к лояльному отношению к советской власти (корот­кое время он сам примыкал к обновленцам, но позже раскаялся в этом). Сергий был местоблюстителем(временным главой в отсутствии патриарха)патриаршего пре­стола (до 1937 г заместителем другого местоблюстителя — митрополита Петра, которого арестовали за «контрреволюци­онную деятельность», сослали в Сибирь и расстреляли в 1937 г.) В 1921 г. произошел еще один раскол: группа священ­ников, стоявших на позициях непримиримой борьбы с советс­кой властью, создала в эмиграции (г. Сремски Карловцы в бывшей Югославии) Русскую Православную Церковь за границей (зарубежную, или карловацкую,как ее иногда называ­ют). Эта церковь, возглавляемая митрополитом, не отличалась ничем от РПЦ, кроме своей непримиримой антисоветской и ан­тикоммунистической позиции. Отношения зарубежной церкви с РПЦ после 1927 г. оказались разорваны. Ее деятели счита­ли, что РПЦ в Советской России пошла на поводу у комму­нистической безбожной власти. В свою очередь, иерархи РПЦ не без оснований обвиняли «зарубежников» в расколе. Сейчас Зарубежная православная церковь активизировала свою дея­тельность в России и имеет приходы в некоторых городах.

Еще одно ответвление от официальной церкви, возникшее на почве того, что РПЦ стала поддерживать большевистскую власть, — катакомбная церковь,которая существует авто­номно, хотя по богослужению и догматике ничем не отлича­ется от РПЦ. Во время Великой Отечественной войны положение РПЦ резко изменилось: жизнь заставила власть во главе со Стали­ным обратиться к авторитету церкви во имя победы. Церковь, традиционно стоящая на позициях патриотизма, внесла огром­ный моральный и материальный вклад в разгром фашизма. Начали вновь открываться храмы, а в 1943 г. Сергий был из­бран патриархом (за год до смерти). Новая волна гонений обрушилась на церковь в годы «хру­щевской оттепели». Хотя эти преследования были бескровны, но морально очень тяжелы. Несмотря на некоторую „свободу в искусстве, литературе, поэзии, религия в это время жесто­ко притеснялась. Н.С. Хрущев обещал вскоре «показать на­роду последнего попа». Во второй половине 60-х гг. отноше­ние к церкви снова смягчилось. Из длительного периода гонений РПЦ вышла сохранив­шей свое основное ядро, но ослабленной. Ее деятелей обвиня­ли и по сей день обвиняют в тайных связях с коммунистичес­кими властями, с органами безопасности, но на сегодняшний день мы не имеем (и, вероятно, долго еще не будем иметь) достаточных оснований, чтобы подтвердить или опровергнуть эти обвинения. Да не в этом, наверно, главное. Важно то, что церковь живет, имеет огромный авторитет и возможность вли­ять на процесс возрождения страны. После глобальных изме­нений в России в конце 80-х—начале 90-х гг. РПЦ, как и другие церкви, действующие в нашей многонациональной стране, стала важным фактором общественного развития. С 1990 г. ее возглавляет патриарх Алексий II (А. М. Ридигер, род. в 1929 г.). Церковь ищет пути активизации своей мисси­онерской деятельности, вносит немалый вклад в решение сложнейших вопросов современной жизни России.

Место и роль религии в СССР

В 1917 году в России произошла революция, которая коренным образом изменила положение религии в новом обществе. Хотя ее былое влияние было утрачено, окончательно искоренить религиозные чувства у населения не удалось – религия по-прежнему занимает важное место в сердцах многих людей.

Религия и Советская власть

В царской России религия занимала важное место в жизни общества, являясь частью государственного аппарата. Доминирующую роль среди многих вероисповеданий занимала Православная церковь, которая руководилась Синодом. Все религии на огромной территории страны верой и правдой служили русскому самодержавию, препятствуя и осуждая любые попытки свободолюбия.

А вы верите в Бога? ДАНЕТ

В результате большевистского переворота в 1917 году власть царя была свергнута, страна на долгие годы погрузилась в хаос. Разрушительное влияние революционных преобразований сполна ощутила на себе и некогда всесильная религия – коммунисты, захватившие власть, планировали полностью искоренить из людей любые религиозные чувства. Желание верующих просить помощи у небес высмеивалось, отрицалось и запрещалось. Отныне только коммунистическая идеология являлась непререкаемым авторитетом и основой всех преобразований.

Положение религии в СССР определялось декретом Совета Народных Комиссаров, принятом в 1918 году. Отныне все религиозные организации – а в дореволюционной России они были весьма многочисленными – потеряли ту роль, которую они имели в обществе. Они больше не являлись юридическими лицами, все вероисповедания были отделены от государства и образование от церкви.

Население России и территорий вблизи от нее издавна было религиозным. Авторитет церкви был непререкаемым. Извечное стремление к лучшему люди связывали только с Богом. Большевикам же (впоследствии – коммунистам) хотелось, чтобы все надежды людей были возложены на новую власть. Религия считалась пережитком прошлого, тормозом для перемен, «опиумом для народа». Предполагалось религию заменить всеобщим атеизмом – полным отрицанием существования Бога и его руководящей роли в жизни людей.

Религия в годы революции

Новая революционная власть, желая иметь абсолютное влияние на общество, заняла крайне враждебную позицию к религиозным организациям. Отрицая и высмеивая веру в Бога, новое государство объявило церквям настоящую войну, отнимая у них земли и храмы. Теперь все церковное имущество принадлежало государству; никакой деятельности, кроме религиозной, церкви осуществлять не могли.

Под видом «революционной необходимости» многие храмы были разрушены, их имущество разграблено. Тысячи священнослужителей лишились своих приходов, а некоторые – и жизни.

В период массовой организации колхозов – коллективизации – даже ставилась цель создания новых сельскохозяйственных объединений «без попов и храмов».

Религия в 1930-е годы

Террор в отношении религии значительно усилился после переписи 1937 года, по результатам которой более 70% населения открыто признало себя верующими. Незамедлительно последовали новые аресты: было осуждено более 32 000 «церковников и сектантов». Только епископов среди них было около 200 человек. Многие из мест заключения так и не вернулись.

Продолжилось и уничтожение церковного имущества. В результате на всей огромной территории СССР перед началом Великой Отечественной войны насчитывалось всего несколько сотен уцелевших храмов, многие из которых использовались не по назначению.

Мнение эксперта Ртутный Степан Игоревич Видный историк, эксперт в области исследований истории СССР, член археологического общества, академик. В Белоруссии функционировала всего одна церковь в отдаленном селе – видимо поэтому и сохранилась.

Роль религии в войне 1941-1945 г.г

Понимая, что победа над фашизмом невозможна без небывалого сплочения советских людей, И. Сталин решает использовать религиозные чувства населения. Карательная роль государства в отношении религии значительно ослабевает. Используя религию в корыстных целях и стремясь понравиться военным союзникам (которые открыто осуждали притеснение религии в СССР), советское правительство в 1942 году официально разрешает проводить богослужения в праздник Пасхи, а в 1943 году под эгидой Сталина состоялись выборы нового православного Патриарха.

Очевидцы подтверждают проведение зимой 1941 года молебнов о победе во многих городах страны. Вокруг Москвы на самолете даже была пронесена Тихвинская икона. Все это – по мнению правительства – способствовало поднятию боевого духа советских людей. Как известно, на войне все средства хороши.

Часто антирелигиозная пропаганда в СССР была выгодна немцам – свое вторжение на нашу территорию они называли освободительным, чтобы активно восстанавливать на оккупированной части страны храмы. Советскому правительству нужно было немедленно исправлять эту ситуацию.

Религия в 1960-е годы

В послевоенное время атеистическую пропаганду попытались поставить на научную основу. В эти годы давление на религию ослабевает. С 1959 года проводится активная разработка новых методов воздействия на народные массы. Всей работой в этом направлении руководит специально созданный Институт научного атеизма. Организовывается выпуск журнала «Вопросы научного атеизма», повсеместно общество «Знание» проводит тематические лекции, обсуждая философские и религиозные вопросы.

Религия в современном обществе

В 1980-м году планировалось показать по телевидению последнего попа…Сейчас это может казаться смешным. Но еще живы те, кто помнит яростное сопротивление государства противиться вечному стремлению людей подчиняться божественной силе.

В современном обществе к разным вероисповеданиям относятся по-разному, но в целом религия сейчас переживает период активного возрождения.

Расшифровка Как Русская церковь выживала в СССР

Содержание девятой лекции из курса «История православной культуры»

С приближением мировой войны власть постепенно отказывалась от курса на уничтожение Церкви и религии в стране. Нужно сказать, что никакой еди­но­временной директивы, прекращающей репрессии, не было. Не в духе власти было связывать себя какими-то писаными обязательствами. Более того, даже на начальном этапе Великой Отечественной войны репрессии против духовен­ства идут параллельно с проявлениями этой новой, уже более терпи­мой к рели­гии политики. Так постепенно советская власть, большевистская политическая религия переходит ко второму модусу отношений политической религии и ре­ли­гии традиционной — к инструментализации последней. Начи­нается так на­зы­ваемый в историографии новый курс Сталина с Русской право­славной цер­ковью.

Первые проявления этого нового курса можно увидеть уже в конце 1930-х го­дов, когда к Советскому Союзу были присоединены по пакту Молотова — Риб­бентропа так называемые новые территории: Прибалтика, Западная Украи­­на, Западная Белоруссия, Бессарабия. На этих территориях существо­вали тыся­чи открытых православных приходов, и власть не перешла сразу к репрессиям против духовенства на новых территориях. Напротив, патриар­шей церкви было позволено назначить туда своих епископов, что было абсо­лют­но беспре­це­дент­но для 1930-х годов. Так оказалось, что в Русской церкви существует ми­тро­по­лит в Москве, митрополит Алексий (Симанский) в Ленин­граде, митро­по­лит Сер­гий (Воскресенский) в Риге, Николай (Ярушевич) в Киеве и епископ Алек­сий (Сергеев) в Молдавии.

Переломным моментом в политике советской власти в отношении Церкви счи­тается 1943 год, когда состоялась знаменитая встреча в Кремле Сталина с тремя митрополитами — и вскоре выборы нового патриарха Московского и всея Руси, которые власть не давала осуществить с 1925 года. Но этот мо­мент, этот рубеж мы должны воспринимать скорее как публичное заявление Сталина о своей но­вой политике, которая потаенным образом уже осуществля­лась с начала Вто­рой мировой войны. Какие цели власть преследует в полити­ке нового курса? И бо­лее частный вопрос: какова роль лично Сталина в форми­ровании новой по­литики, какие были его личные мотивы? Прежде всего мы должны отбро­сить предположения о возможном религиозном обращении Сталина. Он был прагматик, и во всех документах 1940-х годов — а он внимательно следил за пери­петиями церковной политики — мы видим жесткую, четкую руку праг­матика, которого интересует прежде всего внешнеполитический потен­циал Православной церкви. Но вместе с тем он поощрял и определенную мифоло­ги­зацию собственной личности, и в том числе когда она исходила от церковных иерархов. Например, от достаточно специфической фигуры митрополита Гор Ливанских Илии (Карами), который неоднократно в этот период посещал Со­вет­­ский Союз и превозносил вождя народов.

Какие цели преследует власть в политике нового курса? Прежде всего, и это глав­ное, это мобилизация религиозного ресурса для целей внешней политики СССР. Напомню, что встреча с тремя митрополитами в Кремле состоялась в пред­дверии Тегеранской конференции, где должна была обсуждаться пробле­ма открытия второго фронта. Сталину было очень важно показать, что совет­ская власть терпима к проявлениям религиозности и даже в России восстанав­ли­вается патриаршество. На следующем этапе развития военных действий 1940-х годов речь уже шла не только об отношениях с союзниками, но и о при­вле­чении на сторону СССР православных жителей Восточной Европы — Поль­ши, Прибалтики, Болгарии, Чехословакии, Югославии. На всех этих террито­риях православные верующие составляли значительное число. Наконец, после окончания Великой Отечественной войны речь шла о том, чтобы использовать церковные каналы в сложной дипломатической игре по привлечению на сторо­ну Советского Союза восточных патриархатов. Сталин вступал в условиях хо­лод­­ной войны в борьбу с Соединенными Штатами и Великобританией за вли­я­­ние на Ближнем Востоке, в других регионах мира, и ему там тоже тре­­бо­­валась поддержка церковного ресурса.

Кроме того, еще в ходе войны власть была заинтересована в активизации па­трио­тических настроений верующих и использовала церковную организа­цию в фискальных целях, поощряя сборы, например в фонд обороны, со сторо­ны религиозных организаций и тому подобное. Но при этом (это была очень важ­ная особенность нового курса) власть понимала, что, привлекая Церковь для решения своих задач, нужно делать шаги навстречу иерархии, навстречу духо­венству. Все это позволило Церкви возродиться и фактически воскреснуть из не­бытия. В этот период действовало около 14 тысяч храмов, несколько де­сятков монастырей, две духовные академии и девять семинарий. Церковь вы­шла из изоляции на международной арене, восстановила связи с другими пра­вославными церквами, которые были полностью прерваны в 1930-е годы. И в этом выходе Церкви из изоляции было совпадение интересов власти и Цер­кви в 1940-е годы.

Лицом эпохи был патриарх Алексий I (Симанский), дворянин, еще в молодости принявший монашество по убеждению, по сердечному влечению. Он, с одной стороны, воплощал в себе вот эту осторожную позицию Церкви, а с другой сто­роны, достаточно дипломатично добивался новых уступок со стороны власти. А для верующих он запомнился как совершенно уникальный служитель Боже­ственной литургии, которая могла воспитывать верующих сама по себе, без слов, поскольку говорить какие-то проповеди или издавать литературу у Церкви, конечно, не было никакой возможности. Интересно, что еще одна фигура, которую нельзя не упомянуть в контексте разговора о 1940-х годах, наверное, это был архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), хирург и одновре­мен­но епископ Русской церкви, прошедший заключение, ссылки, пытки в тюрьме в эпоху Большого террора. Он, удостоенный в этот период Сталин­ской премии за свои медицинские труды, воплощал в себе очень важный модус жизни Цер­кви. Значительное число верующих и духовенства всеми силами продол­жало служить своими знаниями и профессиональными навыками своей стра­не — владыка Лука оперировал в красноярском госпитале для эвакуи­рован­ных — и одновременно несло церковное служение.

После смерти Сталина еще некоторое время Церковь пользуется определенной свободой в отношениях с государством. 1954 и 1955 годы были временем осо­бенно активного открытия церквей, которого, кстати, не было в позднеста­лин­ский период. Притом что новое, уже более враждебное отношение к Цер­кви хру­щевского руководства начинает проявлять себя с 1954 года. Но в полной мере новое наступление на Церковь начинается с 1958 года.

Предыдущий период, так называемый новый курс в отношениях с церковью, понимается новым советским руководством как отклонение от ленинской по­литики времен культа личности. При этом новое наступление достаточно хо­рошо спланировано. Начинается оно с финансовой реформы, которая факти­чески означала изъятие средств у епархий и патриархии через повыше­ние, единовременное повышение налога на свечи. У Церкви исчезает возмож­ность поддерживать финансово малые приходы, монастыри, семинарии, а у вла­сти появляется предлог для их закрытия: если верующие не могут их содержать, то зачем они нужны.

В 1961 году осуществляется так называемая административная реформа, в ходе которой священника, настоятеля прихода отстраняют от управления хозяй­ствен­ной деятельностью того же прихода. Существенно возрастает роль старо­сты, который управляет церковным хозяйством. И это был очень важный шаг советской власти по обретению инструментов контроля над церковным орга­низмом. Достаточно было подобрать кандидатуры для 200–300 наиболее зна­чимых, наиболее богатых церквей, а это прежде всего были соборные и кладби­щенские церкви каждой епархии. Староста в этих ключевых церквах очень помо­гал советской власти контролировать иерархию и Церковь, прежде всего осуществляя надзор за отчислениями этих церквей, приходов в епархию и в па­триархию. И таким образом косвенно советская власть могла держать под кон­тролем как епископа, так и центральное церковное управление.

Параллельно шла массированная пропагандистская кампания — и в том числе так называемый парад ренегатов, когда достаточно заметное число церковно­служителей, преподавателей семинарий заявили во всеуслышание с подачи советской власти о своем отречении от веры и Церкви.

В итоге к середине 1960-х годов была закрыта половина церквей, которые дей­ство­вали в СССР к концу нового курса. Закрыты были также десятки мона­сты­рей и шесть из девяти семинарий. Но одновременно власть продолжала ис­поль­­­зовать церковный ресурс во внешней политике, уже не очень считаясь с ее собственными запросами и нуждами. Ярким примером такого волюнта­ризма во внешней церковной политике было то, что Никита Хрущев настоял на том, чтобы Русская православная церковь отправила своих наблю­дателей в Ватикан на Второй Ватиканский собор, тогда как предварительно между православными церквами были достигнуты договоренности о том, что они никак не участвуют в этом католическом форуме.

После отставки Хрущева власть не собиралась отказываться от приобретенных инструментов давления на Церковь, хотя давление само было ослаблено. Более того, все попытки со стороны Церкви пересмотреть административную рефор­му 1961 года были властью блокированы. Продолжалось закрытие храмов, хотя уже не так интенсивно, как в хрущевское десятилетие. Но интересно, что 1970-е и первая половина 1980-х годов стали временем очень важным для вну­трен­ней жизни Церкви. В этот период, на рубеже 1960–70-х, появляются новые ве­рующие — молодые люди, выросшие вне традиционной религиозной среды, но искавшие новые формы церковной жизни и церковной деятельности. Од­ним из таких примеров была община Александра Огородникова, его рели­гиоз­ный семинар. В задачу Церкви входило найти для них новый язык, но, конечно, возможности ее в этом были очень ограниченны. В самиздате появ­ляются адре­­сованные новым верующим художественные произведения, пропо­веди священников или апологетика, пытающаяся отвечать на вызовы антире­лигиоз­ной пропаганды, в частности согласовать новые открытия, научные открытия, с библейской картиной мира.

В частности, примером такой самиздатской апологетики была книга крупного геолога и тайного священника отца Глеба Каледы «Библия и наука о сотворе­нии мира», которая имела подзаголовок: «Опыт естественно-научного толкова­ния Книги Бытия». Речь в ней шла о первой главе первой книги Библии, в кото­рой описываются семь дней творения, и показывалось, что подлинно современ­ные научные данные вполне могут быть согласованы с библейским повествова­нием. Это было очень важно для эпохи 1960–70-х годов, когда наука ставилась на службу антирелигиозной пропаганде.

Вообще православный самиздат тех десятилетий был исключительно разно­образен. В огромном количестве перепечатывались и распространялись, нередко даже на коммерческой основе, молитвословы и акафистники, жития святых, творения Святых Отцов, в частности сборники изречений Святых От­цов — «Добротолюбие» и «Древний патерик». Эта литература пользовалась широким спросом и была даже достаточно массовой. Но был и, так сказать, элитарный православный самиздат. Статьи, брошюры, в которых обсуждались различные стороны духовной жизни, а иногда и общественно-политической. С одной стороны, в самиздате ходила книга выдающегося отечественного пси­хиатра Дмитрия Евгеньевича Мелехова «Психиатрия и проблемы духовной жизни», в которой он демонстрировал синтез научно-медицинского и религи­оз­ного понимания личности. Фактически это был не законченный автором учебник по пастырской психиатрии для студентов семинарий. С другой сторо­ны, в самиздате шла полемика между православными либералами и консерва­то­рами, почвенниками. Выходили, но, как правило, недолго, почвеннические самиздатские журналы «Вече» и «Московский сборник» диссидента Леонида Бородина.

Идейным спорам уделялось большое внимание, но ими вовсе не ограничива­лось. Например, Татьяна Горичева издавала журнал «Мария» — православный журнал для женщин, в котором были публикации о литературе, искусстве и роли женщин в православии. Группа упомянутого мною Александра Огород­никова стала выпускать журнал «Община», в котором были в том числе мате­риалы исповедального характера о пути молодых членов этой группы к вере.

Новый поворот в религиозной политике советской власти происходит в период кризиса советской социально-политической системы, и в церковной истории он связывается прежде всего с празднованием юбилея — тысячелетия Креще­ния Руси. Церковь начала готовиться к этому событию почти за десять лет до 1988 года. Она всячески использовала кризис советской политической си­сте­мы для того, чтобы выйти из гетто и заявить о свом присутствии, так или иначе, в общественной жизни. Торжества, посвященные тысячелетию Креще­ния Руси, состоялись летом 1988 года. Прошел особый, юбилейный Помест­ный собор Русской православной церкви, на котором были прославле­ны девять свя­тых, которые олицетворяли собой весь ее тысячелетний истори­ческий путь. А уже в следующем году на особом Архиерейском соборе Церковь прославила святейшего патриарха Тихона и начала прославлять святых совет­ского периода. Нужно обратить внимание, что патриарх Тихон для советской власти в этот мо­мент был еще контрреволюционером, пререкаемой фигурой, но Церковь уже готова была заявить о нем как о святом, подтвердив то почита­ние, которое все­гда патриарх имел в народе. Прославление новомучеников, которое шло после этого в течение всех 1990-х годов, как бы подводило черту и давало нрав­ствен­ную оценку всему прошедшему столетию. В подвиге ново­мучеников она про­слав­ляла подвиг верности своему призванию, своей вере, который эти люди продемонстрировали в эпоху гонений, когда они жили как христиане вопреки общим условиям, вопреки тому, на чем настаивала власть.

В октябре 1990 года был принят новый закон СССР — «О свободе совести и ре­ли­­гиозных организациях», который фактически демонтировал советскую си­стему контроля, созданную декретом 1918 года и постановлением 1929 года.

Русская церковь в XX веке пережила самые масштабные гонения в своей исто­рии, а пожалуй, и в истории христианской церкви. Несмотря на это, мы можем сказать, что в какой-то своей части Россия оставалась христианской страной, потому что сотни тысяч, а возможно, и миллионы наших соотечественников в эту эпоху чудовищных преследований продолжали жить по-христиански. Свя­щенники оставались верны священнической присяге, монахи — обетам, миряне — своей вере. С другой стороны, Церковь долгие десятилетия находи­лась в гетто, подвергалась самым разнообразным изощренным ограниче­ниям. И это не могло не сказаться на ее жизни.

Если мы обратимся к сфере церковно-государственных отношений, то увидим, что сегодня церковь, как и сто лет назад, снова находится перед лицом свет­ского государства. Священный собор Русской церкви 1917–1918 годов предлагал будущему Российскому государству заключить правовой договор — конкордат, в котором были бы обозначены взаимные права и обязанности. Советский пе­риод прервал этот процесс выработки правовых норм взаимодействия Церкви и государства. Думается, что в обозримом будущем этот процесс будет возоб­нов­лен и начнется постепенная кристаллизация правовых, закрепленных в за­коне форм государственно-церковных отношений. Это нужно оценивать поло­жительно: любое правовое регулирование лучше волюнтаризма для обеих сторон.

С другой стороны, к наследию советского периода относится слабая вовлечен­ность верующих в деятельность церковных институтов — приходов, братств, различных христианских общественных организаций. Иногда, говоря об этом явлении, употребляют слово «расцерковление». При этом (и это тоже мировой тренд) во многих странах люди часто называют себя верующими, но часто не отождествляют себя с какой-либо церковной институцией или отожде­ствляют только формально, на деле не участвуя в жизни ее структур, например приходов. В связи с этим для духовенства в нашей стране, как и мире, возни­кает задача начать и постепенно углублять диалог с обществом, со своей па­ствой. Он был крайне затруднен в советские годы, но уже тогда начали дей­ствовать интересные тенденции, которые могли бы ему помочь.

Обратим внимание. Сегодня в России мы имеем дело не с механическим вос­становлением когда-то утраченного, а с процессом инкультурации, с творче­ским процессом вхождения Церкви в современную, модерную культуру России и всех стран постсоветского пространства. Этот процесс начался еще в 1970-е годы с пробуждением первого интереса к Церкви и к ее культуре у молодых об­ра­зованных горожан. В 1980-е годы, в период празднования 1000-летия Кре­ще­­ния Руси, этот интерес был как бы легализован, а в 1990-е и 2000-е полу­чил дальнейшее развитие. В ходе этого процесса рождается новая церков­ная куль­тура, а также вырабатывается новый язык коммуникации Церкви и обще­ства. Русская церковь впервые в своей истории имеет дело с таким обще­ством — городским, а не сельским, секуляризованным, или «расцерков­лен­ным», доста­точно высокообразованным, информационным. Эти харак­те­ри­стики совре­мен­ного общества являются объективной реальностью, и Церкви придется задействовать весь свой творческий потенциал, чтобы перевести на его язык свое вечное учение. Совершенно очевидно, что инкуль­турация (как и десекуля­ризация) относится к процессам большой длитель­ности, и ее явные плоды мы увидим только через несколько поколений. 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *