Гумилев Христос

Поделиться ×

Поделиться

А. Горский

Добровольный скиталец и пилигрим, Гумилёв исколесил и исходил тысячи вёрст, побывал в непроходимых джунглях Центральной Африки, пробирался сквозь чащи мадагаскарского леса, изнемогал от жажды в песках Сахары, увязал в болотах северной Абиссинии, прикасался руками к развалинам Междуречья… Постоянное напряжение сил, риск, лишения… Чем объяснить всё это? Неуёмной страстью к перемене мест, жаждой приключений? Желанием испытать свой характер, волю? Или бегством из цивилизованного «рая», описанного в романах Кнута Гамсуна «Пан” и «Смерть Глана”? Скорее всего и тем, и другим, и третьим. С единственной лишь поправкой, что в отличие от гамсуновского героя — лейтенанта Глана, черпавшего силы в собственной гордыне и презрении к людям, духовной опорой поэта в его скитаниях и лишениях были глубокое религиозное чувство и любовь к ближнему.

Я в лес бежал из городов,
В пустыню от людей бежал…
Теперь молиться я готов,
Рыдать, как прежде не рыдал.
Вот я один с самим собой…
Пора, пора мне отдохнуть:
Свет беспощадный, свет слепой
Мой выпил мозг, мне выжег грудь.
Я грешник страшный, я злодей:
Мне бог бороться силы дал,
Любил я правду и людей,
Но растоптал я идеал…
«Я в лес бежал из городов…»

Не случайно значительную часть поэтического наследия Гумилёва составляют стихотворения и поэмы, наполненные евангельскими сюжетами и образами, проникнутые любовью к главному действующему лицу Нового Завета — Иисусу Христу. Примечателен в этом смысле поэтический этюд «Христос», выполненный в нежных пастельных тонах, в истинно импрессионистском духе:

Он идёт путём жемчужным
По садам береговым,
Люди заняты ненужным,
Люди заняты земным.
«Здравствуй, пастырь!
Рыбарь, здравствуй:
Вас зову я навсегда,
Чтоб блюсти иную паству
И иные невода.
Лучше ль рыбы или овцы
Человеческой души?
Вы, небесные торговцы,
Не считайте барыши:
Ведь не домик в Галилее
Вам награда за труды,—
Светлый рай, что розовее
Самой розовой звезды.
Солнце близится к притину,
Слышно веянье конца,
Но отрадно будет Сыну
В Доме Нежного Отца».
Не томит, не мучит выбор,
Что пленительней чудес?!
И идут пастух и рыбарь
За искателем небес.

Явственно ощущается в этом стихотворении мастерски созданная пространственная перспектива: бегущая вдоль берега морского дорога, уткнувшиеся в песок рыбацкие челны, спокойная гладь моря, сливающаяся на горизонте с небом, приближающееся «к притину» солнце… Всё это наполнено прозрачным, «жемчужным» воздухом, тёплыми красками: белым цветом весенних садов, голубоватыми полутонами безоблачного неба, синевой морских волн, розоватыми лучами заходящего солнца…

Интересно сравнить стихотворение Гумилёва с небезызвестным евангельским сюжетом:

«Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы; и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставивши сети, последовали за Ним» (Матф. 4, 18-20).

Как видим, поэт из довольно сухого сообщения одного из евангелистов создал удивительную по красоте картину, передающую его искреннюю любовь к центральному образу Нового Завета. Как тут не вспомнить мемуары А. Гумилёвой, жены старшего брата поэта — Дмитрия, «Забытой повести листы”, в которых говорится об истоках возникновения этой симпатии, об атмосфере, окружавшей братьев в родительском доме: «Дети воспитывались в строгих принципах православной религии. Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нравилось Коле. С детства он был религиозным и таким же оставался до конца своих дней — глубоковерующим христианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свечку и иногда долго молился перед иконой Спасителя» (Семья. — 1989. — № 47. — С. 8). И в этих же воспоминаниях находим слова самого поэта: «Как осторожно надо подходить к ребёнку! Как сильно меня потрясло, когда я впервые услышал о страданиях Спасителя!»

Иисус Христос становится нравственно-этическим идеалом Гумилёва, а Новый Завет, повествующий о жизни и деяниях Спасителя, — его настольной книгой.

Мировоззренческая концепция Гумилёва получила предельно ясное выражение в заключительной строфе поэтической новеллы «Фра Беато Анджелико»:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
А жизнь людей — мгновенна и убога.
Но всё в себе вмещает человек,
Который любит мир и верит в бога.

Не один десяток стихотворений и поэм Гумилёва создан на основе евангельских легенд, притч, наставлений. Достаточно вспомнить поэму «Блудный сын”; стихотворение «Ворота рая», «Христос сказал: «Убогие блаженны»…”, «Рай», «Рождество в Абиссинии», «Храм твой, господи, в небесах…» и др.

Анализируя эти произведения поэта, нельзя не заметить, какая постоянная борьба происходит в его душе, как мечется она между двумя непримиримыми чувствами — гордостью (гордыней) и смирением. Как тут не вспомнить Достоевского, воскликнувшего однажды: «Смирись, гордый человек!»

Несмотря на частые заверения в том, что душа его безропотно приемлет Божий мир, стремится быть смиренной и покорной — «Читатель книг, и я хотел найти мой тихий рай в покорности созданья…» («Читатель книг»); «Только усталый достоин молиться богам…» («Покорность»); «Ведь я не грешник, о боже, не святотатец, не вор, и я верю, за что же тебя не видит мой взор?” («Счастье») и др., — поэт неожиданно для себя самого вступает в острую полемику с тем, кому «дороже нищий Лазарь великолепного волхва”:

Христос сказал: «Убогие блаженны,
Завиден рок слепцов, калек и нищих,
Я их возьму в надзвёздные селенья,
Я сделаю их. рыцарями неба
И назову славнейшими из славных… «
Пусть! Я приму! Но как же те, другие,
Чьей мыслью мы теперь живём и дышим,
Чьи имена звучат нам как призывы?
Искупят чем они своё величье,
Как им заплатит воля равновесья?
Иль Беатриче стала проституткой,
Глухонемым — великий Вольфганг Гёте
И Байрон — площадным шутом… О ужас!

Апогея человеческая гордыня лирического героя достигает в первой части поэмы «Блудный сын», своеобразной интерпретации известной евангельской притчи. Восстановим завязку этого незамысловатого дидактического фрагмента Священного писания: «Ещё сказал: у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней, младший сын, собрав всё, пошёл в дальнюю сторону и там расточил имение своё, живя распутно» (Лук. 15, 11-13). И сравним его с началом поэмы Гумилёва:

Нет дома, подобного этому дому!
В нём книги и ладан, цветы и молитвы!
Но видишь, отец, я томлюсь по иному:
Пусть в мире есть слёзы, но в мире есть битвы.
На то ли, отец, я родился и вырос,
Красивый, могучий и полный здоровья,
Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос
И гул изумлённой толпы — славословья.
Я больше не мальчик, не верю обманам,
Надменность и кротость — два взмаха кадила,
И Пётр не унизится пред Иоанном,
И лев перед агнцем, как в сне Даниила.
Позволь, да.твоё приумножу богатство,
Ты плачешь над грешным, а я негодую,
Мечом укреплю я свободу и братство,
Свирепых огнём научу поцелую.
Весь мир для меня открывается внове,
И я буду князем во имя господне…
О счастье! О пенье бунтующей крови!
Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!..

Переосмыслив евангельскую притчу, поэт наполняет её содержанием, имеющим непосредственную связь с происходящим в его душе: непрекращающейся борьбой религиозного чувства, взывающего к смирению духа, «кротости», и генетической тяги к вечной перемене мест, к открытиям новых земель, немыслимой без «пенья бунтующей крови», гордыни и «надменности”, а также отчаянной попытки примирить две эти враждующие силы. Как видим, начало поэмы «Блудный сын» свидетельствует о безоговорочной капитуляции смирения. Оно было надолго спрятано в глубине души того, кто воспевал в своих стихах «открывателей новых земель», охотников на львов и носорогов, бесшабашных мореплавателей, «сильных, злых и весёлых», готовых вслед за ним воскликнуть:

И умру я не на постели.
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,
Чтоб войти не во всём открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: «Вставай!»
«Я и вы»

И всё-таки нет-нет, а вырывается наружу «глас вопиющего в пустыне” — смирения, как случилось в стихотворении «Вступление», открывающем сборник «Шатёр», посвященный африканским странствиям поэта:

Обречённый тебе, я поведаю
О вождях в леопардовых шкурах,
Что во мраке лесов за победою
Водят полчища воинов хмурых;
О деревнях с кумирами древними,
Что смеются улыбкой недоброй,
И о львах, что стоят над деревнями
И хвостом ударяют в рёбра.
Дай за это дорогу мне торную,
Там, где нету пути человеку,
Дай назвать моим именем чёрную,
До сих пор неоткрытую реку.
И последняя милость, с которою
Отойду я в селенья святые, —
Дай скончаться под той сикоморою,
Где с Христом отдыхала Мария.

Не вызывает сомнения, что к поклонению Музе Дальних Странствий, многократно прославляемой Гумилёвым, примешивалась надежда отыскать тот первозданный, нетронутый цивилизацией «райский» уголок на земле, который когда-то был назван Гесиодом в «Трудах и днях» Блаженными Островами.

Из-под пера поэта появляются строки, в которых слышится овеянная романтикой песня-надежда, песня-мечта, предлагающая читателю поверить в существование подобного «земного рая»:

Я знаю весёлые сказки таинственных стран
Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.
«Жираф»

Однако довольно скоро приходит разочарование: в экзотический мир с его богатыми красками, буйной растительностью, удивительными обычаями и нравами туземцев, основанными на естественных справедливых законах человеческого сосуществования, ворвался ураганный шквал цивилизации со всеми её ужасами и гримасами. И тогда появляются «Абиссинские песни», в которых звучат боль и отчаяние африканского невольника:

По утрам просыпаются птицы,
Выбегают в поле газели
И выходит из шатра европеец,
Размахивая длинным бичом.
Он садится под тенью пальмы,
Обернув лицо зелёной вуалью,
Ставит рядом с собой бутылки виски
И хлещет ленящихся рабов.

Где же тот первозданный мир, адамова обитель, где «нету слов обидных и властных»? Где прекрасные «девы-жрицы с эбеновой кожей”, поклоняющиеся «странным богам»? От гогеновского «древнего рая» осталось лишь «золотое воспоминание»… «Занзибарские девушки пляшут и любовь продают за деньги».

Как результат переживаний рождается стихотворение «Я не прожил, я протомился…»:

Я не прожил, я протомился
Половину жизни земной,
И, господь, вот ты мне явился
Невозможной такой мечтой.
Вижу свет на горе Фаворе
И безумно тоскую я,
Что взлюбил и сушу и море,
Весь дремучий сон бытия;
Что моя молодая сила
Не смирилась перед твоей…

Обнаруживается спрятанное в недрах души стремление искупить грехи человеческие, освободиться от пут мирской суеты, пороков и соблазнов цивилизованного «рая»:

В мой самый лучший, светлый день,
В тот день Христова Воскресенья,
Мне вдруг примнилось искупленье,
Какого я искал везде.
Мне вдруг почудилось, что, нем,
Изранен, наг, лежу я в чаще,
И стал я плакать надо всем
Слезами радости кипящей.
«Счастье»

Если раньше всё было скрыто за юношеской бравадой, романтикой приключений, увлечением экзотикой, то теперь уже нет желания притворяться и ёрничать, хочется исповедоваться, говорить о сокровенном:

Я молод был, был жаден и уверен,
Но дух земли молчал, высокомерен,
И умерли слепящие мечты,
Как умирают птицы и цветы.
Теперь мой голос медлен и размерен,
Я знаю, жизнь не удалась…
«Пятистопные ямбы»

Неувенчавшиеся успехом поиски «земного рая» трансформировались в лирических откровениях Гуми­лёва в поиски обещанного религией «рая небесного». Особенно это заметно в стихотворениях «Рай” и «Ворота рая», в основу которых положена евангельская легенда о хранителе ключей от рая апостоле Петре, одном из любимых учеников Христа.

Мне часто снились райские сады,
Среди ветвей румяные плоды,
Лучи и ангельские голоса,
Внемировой природы чудеса.
И знаешь ты, что утренние сны
Как предзнаменованья нам даны.
Апостол Пётр, ведь если я уйду
Отвергнутым, что делать мне в аду?
«Рай»

Но и здесь поэта подстерегает разочарование:

Не семью печатями алмазными
В божий рай замкнулся вечный вход,
Он не манит блеском и соблазнами,
И его не ведает народ.
Это дверь в стене, давно заброшенной,
Камни, мох и больше ничего,
Возле — нищий, словно гость непрошеный,
И ключи у пояса его.
Мимо едут рыцари и латники,
Трубный вой, бряцанье серебра,
И никто не взглянет на привратника,
Светлого апостола Петра.
«Ворота рая»

«Рыцари и латники», «конквистадор в панцире железном», «мечтатель и царь, генуэзец Колумб», «укротитель зверей», «лейтенант, водивший канонерки»… Всё это та же «суета сует», нисколько не приближающая к душевной гармонии, к которой стремился на протяжении долгих лет поэт. Мечты о «земном» и «небесном» рае — это тот самый поиск совершенных жизненных обстоятельств, способных привести в порядок хаотические душевные порывы, исключить смятение и шатания, которые вызывают всплески непомерной человеческой гордыни.

Постепенно поэт приходит к мысли, что человек — игрушка в руках неба, и надежды иной раз перечёрки­ваются мгновенною волей всемогущего рока:

Все мы, святые и воры,
Из алтаря и острога,
Все мы — смешные актёры
В театре господа бога.
«Театр»

В статье «Жизнь стиха» Гумилёв горько вопрошает: «Кому не приходилось склоняться над своей мечтой, чувствуя, что возможность осуществить её потеряна безвозвратно?» Казалось бы, положение безвыходное. И всё-таки… Выбор оказывается совершенно неожиданным: монастырское затворничество! Разве оно не способствует укрощению раздирающих душу страстей, гордыни, честолюбия? Разве не укрепляет смирение? Не помогает самоусовершенствованию? Творчеству? Подобные размышления вылились в строки стихотворения «Фра Беато Анджелико», посвященного флорентийскому живописцу, монаху-доминиканцу фра Джованни да Фьезоле (ок. 1400-1455):

На всём, что сделал мастер мой, печать
Любви земной и простоты смиренной.
Ода, не всё умел он рисовать,
Но то, что рисовал он,— совершенно.

Своеобразным итогом долгих и мучительных поисков, самоанализа и самобичевания явилась поэтическая исповедь «Пятистопные ямбы», в заключитель­ной строфе которой и выразилась идея, способная, по Гумилёву, принести столь необходимые творческой натуре нравственное очищение и душевный покой:

Есть на море пустынном монастырь
Туда б уйти, покинув мир лукавый,
Из камня белого, золотоглавый,
Смотреть на ширь воды и неба ширь…
Он озарён немеркнущею славой.
В тот золотой и белый Монастырь!

Л-ра: Всесвітня література та культура в в навчальних закладах. – 2005. — № 1. – С. 24-27.

Биография

Произведения

  • Волшебная скрипка
  • Жираф
  • Шестое чувство

Критика

  • В плену у Музы Дальних Странствий. Поэзия Николая Гумилёва
  • Евангельские сюжеты и образы в поэзии Н. Гумилёва
  • Концепт «слово» в метафорическом осмыслении Н. Гумилева (на материале поэтического творчества)

Ключевые слова: Николай Гумилёв, евангельские сюжеты, евангельские образы, критика на творчество Николая Гумилёва, критика на стихи Николая Гумилёва, анализ стихов Николая Гумилёва, скачать критику, скачать анализ, скачать бесплатно, русская литература 20 века

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *