Христианская основа в поэтическом наследии Пушкина

Огромное счастье для русской классической литературы в том, что начало ей положил гений великого Пушкина — гений жизнерадостный, сугубо земной, не тронутый мистицизмом и религиозными иллюзиями, ге­ний, по выражению Горького, «психически здоровый и оздоровляющий». Благодаря этому вся последующая русская литература получила ярко выраженный реали­стический, атеистический отпечаток.

Это всегда радовало поборников прогресса и приво­дило в ярость мракобесок, охранителей самодержавного правопорядка. «Посмотрите! — восклицал архиепископ одесский и херсонский преосвященный Никанор, высту­пая в церкви Новороссийского университета в день 50-й годовщины смерти Пушкина. — Посмотрите, до него все наши лучшие писатели — Ломоносов, Державин, Карам­зин, Жуковский — были истинные христиане. С него же, наоборот, лучшие писатели стали прямо и открыто со­вращаться в язычество… Даровитейшие, самые модные из писателей взывают к общественному перевороту… Помолимся, да сгонит господь эту тучу умственного омрачения, нагнанную отчасти и предосудительным при­мером поэта…»

У рясоносных защитников алтаря и царского престо­ла были все причины метать громы и молнии против Пушкина и при жизни его, и долгие десятилетия после смерти. Вся его жизнь, поэта и мыслителя, все богатей­шее творческое наследие провозглашают и утверждают идеи добра, справедливости, свободы — свободы от все­го, что угнетает человека, ставит на колени, в том числе и от духовных уз, от «мглы предрассуждений», от «предрассудков вековых», от «ложной мудрости», как называл Пушкин религию.

Атеизм Пушкина — неотъемлемая часть его мате­риалистического мировосприятия, его здорового нравст­венного облика. И весьма существенная. Нельзя забы­вать, что Пушкин жил и творил в мрачную эпоху, когда официальная религия — православие — была прочной уздой, державшей в рабстве трудящиеся массы, когда безбожие и богохульство карались как тягчайшее пре­ступление. Какое же богатырское мужество надо было иметь, чтобы через всю жизнь пронести верность свобо­долюбивым идеалам, см’ело провозглашать их каждой написанной и напечатанной строкой!

Пушкин всегда был безбожником. Воспитанный в семье, весьма равнодушной к религии, еще в детстве приобщившийся к идеям французских просветителей, зачитывавшийся Вольтером, вдохнувший в Царскосель­ском лицее свободолюбивого и антирелигиозного «лицей­ского духа», Пушкин очень рано определил для себя от­ношение к религии, к духовенству, к «священным» кни­гам. Это явственно отразилось уже в первых его стихо­творных опытах. В 14 лет он пишет шутливую по форме, антирелигиозную по сути поэму «Монах». В первое уви­девшее свет стихотворение «К другу стихотворцу» вклю­чает едкую и остроумную, несомненно восходящую к на­родному анекдоту басню о лицемерии религиозной мо­рали. «Городок», «Бова», «Тень Фонвизина», «Из письма к В. Л. Пушкину» — в этих и многих других лицейских стихах Пушкин так или иначе выражает свое отрица­тельное, насмешливое отношение к религии, ее догмам, ее служителям.

Пушкинский атеизм не просто умозрительное, рацио­налистическое отрицание бога, а часть материалистиче­ского восприятия окружающего мира — мира матери­ального, в котором для бога не остается места.

Вот юношеская «Элегия». Поэт, будто бы в предчув­ствии смерти, прощается с миром:

Прости, светило дня, прости, небес завеса,

Немая ночи мгла, денницы сладкий час,

Знакомые холмы, ручья пустынный глас,

Безмолвие таинственного леса…

Это материальный, земной мир, об уходе из него скорбит поэт. И никаких мыслей о божестве, о его власти над жизнью и смертью человека, об утешении веры. На­оборот: «вера тихая меня не утешала». Поэт ясно со­знает, что такое смерть: «хладная могила», «сумрак роковой», «ничтожества спокойный мрак», «вечная тьма». Скорбная минута прощания с жизнью не освещена для него верой в потустороннее бытие: «последний взор моих очей луча бессмертия не встретит», «тихий дух умрет в изнеможенье». «Дух умрет» — умрет бессмертная, божественная, по учению церкви, душа! Поэт начисто от­рицает важнейшие религиозные представления о душе, о загробном воздаянии.

В послелицейские, преддекабристские, годы в Петер­бурге и в ссылках мужает вольнолюбивая, гражданст­венная муза Пушкина, осмысленнее, активнее, целена­правленнее становятся и его атеистические убеждения. Поэт глубже осознает социальную роль религии как по­собницы тиранов в угнетении народа. «Мои элегии пи­саны против религии и правительства», — сообщает он одному из друзей. В свободолюбивых стихах этого периода рядом с призывами к ниспровержению тронов стоят и гневные строчки против охраняющих их алтарей. Трон и алтарь, «неправедная власть» и «мгла предрассужде­ний», религия — вот главные враги свободы. «Насчет небесного царя, а иногда насчет земного» — так опре­деляет сам Пушкин точный адрес своей политической сатиры, достигающей вершины гневной, бунтарской силы в известном четверостишье:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Ядовитые эпиграммы на архимандрита Фотия, бо­гохульные ноэли, гимн человеческому разуму «Вакхиче­ская песня», полное скрытого смысла «Послание цензо­ру» и откровенно антирелигиозное и революционное по­слание В. Л. Давыдову, лирическая «Птичка» и поэти­ческие «Подражания Корану», кощунственные шутки «Христос воскрес», «Десятая заповедь», «Письмо к Ви-гелю» и знаменитая «Гавриилиада» — эти и еще многие произведения той поры вышли из-под пера зрелого, глу­боко и смело мыслящего атеиста.

В «Гавриилиаде» Пушкин с убийственным вольтеров­ским сарказмом издевается над богом, который в его изображении оказывается, по сути, вовсе и не нужным («не правил он ничем — и без него все шло своим по­рядком»), высмеивает самые основополагающие догматы христианского вероучения — о первородном грехе, о непорочном зачатии Христа. Насколько меткими были сатирические стрелы «Гавриилиады», свидетельствует хотя бы донесение полковника Бибикова шефу жандар­мов Бенкендорфу о том, что Пушкин «нападает с опас­ным и вероломным оружием насмешки на святость ре­лигии, этой узды, необходимой для всех народов, а осо­бенно для русских».

Интересно стихотворение этого периода «Свободы сеятель пустынный», которое сам Пушкин назвал «по­дражанием басне умеренного демократа Иисуса Хри­ста». В нем ярко выражена несостоятельность религиоз­ных нравственных поучений, не способных принести освобождение угнетенным народам. Тот, кто глубже за­думается над этим стихотворением, поймет, что как раз евангельская проповедь и превращает людей в бессло­весное стадо, которое «должно резать или стричь».

Важным этапом формирования атеистического миро­воззрения Пушкина стало его пребывание в Одессе. От­сюда он писал одному из друзей: «…Беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единст­венный умный афей, которого я еще встретил. Он испи­сал листов 1000, чтобы доказать, что не может сущест­вовать разумного существа, творца и вседержителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмер­тия души».

Пушкина ссылают в Михайловское, причем в допол­нение к обычному полицейскому надзору был установ­лен еще и надзор по духовному ведомству. Эта ссылка- не только два года напряженных творческих трудов, но и дальнейшие раздумья над проблемами религии, беседы с духовными лицами, внимательное чтение религиозной литературы. Об этом с особым умилением рассказывают те, кто поверил усиленно насаждавшейся церковниками легенде, будто грешивший в юности богохульством Пуш­кин в зрелых годах обрел веру в бога. По этой легенде, сосланный в Михайловское Пушкин, потрясенный печаль­ным примером декабристов, наконец раскаялся в своих заблуждениях, возлюбил царя небесного (а заодно и земного, нового самодержца — Николая II и стал право­верным христианином, даже воспел свою веру в бога во многих стихах.

На самом же деле Пушкин, читая в Михайловском «священные» книги, все больше утверждался в мысли, что они всего лишь поэтические памятники. Он ходил в церкви, в монастыри, на ярмарки и проникался народ­ным, стихийно-атеистическим духом, так замечательно переданным впоследствии в «Сказке о попе и о работнике его Балде». Пушкин здесь убедился, как глубоко коре­нится «в нашем народе презрение к попам и равноду­шие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как меж­ду нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного», и пришел к выводу, которого не изменил до конца жизни: «Религия чужда нашим мыс­лям и нашим привычкам, к счастью…»

В бумагах, писанных в Михайловском, сохранился интересный отрывок, который пушкинисты условно на­звали «Создание мира». Это — материалистическое по своей сущности, поэтическое переложение библейской легенды о сотворении мира, причем из этой легенды исключен… бог. Такая «безбожная», откровенно анти­религиозная полемика со «священным писанием» харак­терна для Пушкина, для которого в материальном мире не было места для бога.

В Михайловском Пушкин размышлял о социальной роли религии, ее значении в истории русского народа. Печатью этих раздумий ярко отмечен написанный здесь «Борис Годунов», а позже они отразились в «Истории Пугачева», в неоконченной «Истории Петра».

В последние годы жизни Пушкин много раздумывал и над нравственной стороной религии. В «священной истории», в «житиях святых» он искал сюжеты и образы для своих произведений. Об этих раздумьях и поисках свидетельствуют и лирические стихотворные циклы 30-х годов, и публицистические, критические статьи, и на­броски незаконченных произведений, и многочисленные письма, и дневниковые записи, и журнал «Современник», который Пушкин издавал в течение последнего года сво­ей жизни, и обширная подборка специальной литературы в его библиотеке.

Интерес Пушкина к религии несомненен. Но за этим интересом мы не находим того, что делает человека верующим, — веры в бога. Это интерес поэта, интерес историка, социолога, этнографа, лингвиста, и нет ни од­ного стихотворения, ни одного прозаического произведе­ния, ни одной статьи, ни одного даже частного письма, где Пушкин представал бы перед нами как человек, верящий в бога. Да, он умел — и гениально умел — проникать в душевный мир верующего, передавать его мысли и чувства. Передавать, но не сливаться с изобра­жаемым — в этом все дело. Герой, изображенный художником, и сам художник — ведь не одно лицо, даже если этот герой — «я» лирического стихотворения. И когда такой герой восклицает, к примеру: «Туда б, в заоблачную келью, в соседство бога скрыться мне!», то вряд ли правомерно делать из этого вывод, что напи­савший это поэт и вправду верит, будто бог обитает за облаками, и всерьез намерен уйти в монастырь. Вдум­чивый анализ приводит к выводу, что все, даже самые «религиозные» стихотворения Пушкина, такие, как «Про­рок», «Странник», «Отцы пустынники и жены непороч­ны», «Мирская власть», вовсе не свидетельствуют о том, что к концу жизни Пушкин уверовал в бога.

Советская литературоведческая наука начисто раз­венчала легенду о религиозности Пушкина, о «блудном сыне» Пушкине, вернувшемся якобы в лоно церкви. И ошибочны утверждения, которые и сейчас еще порой можно встретить в нашей литературе, — будто Пушкин «не был последовательным атеистом», будто у него в этом вопросе были «колебания» (правда, тут обычно до­бавляют «отдельные»). Конечно, Пушкин не был и не мог быть атеистом в нашем смысле слова — марксист­ским атеистом, но он был атеистом — и атеистом после­довательным!- в том смысле, что в бога не верил, всем своим творчеством отвергал религию.

Религиозность
Пушкина — глубина его духовной природы. К нему и можно и должно подойти
с вопросом, во что верить и как жить. Его значение в этом отношении для
характеристики русского художественного слова — огромно. Он стоит во
главе той литературы, которая «никогда не замыкалась в сфере чисто
художественных интересов, а всегда была кафедрой, с которой раздавалось
учительное слово». К нему, быть может, наиболее приложимо мнение
западноевропейской критики о русских писателях, старых высоких мастерах
русского слова: «нас поражает эта серьезность русских во всем: они как
будто не пишут, а священнодействуют, не пьют, а причащаются. Они
постоянно в заколдованном кругу вопросов: «зачем» и «почему», выйти из
которого зачастую не могут иначе, как с помощью креста или молитвы».
К
такому поэту, как Пушкин, естественно подойти с религиозными запросами.
Что он творил не только временного, интересного и важного в социальном,
бытовом, эстетическом отношении, но и что оставил он миру вечного,
непреходящего, какие законы и основы души человеческой он отобразил и в
своей личности и в своем творчестве? В широких массах, не имеющих
возможности проникать в глубь художественных созданий поэта, существует
совершенно ошибочный взгляд, что Пушкин в своем творчестве не имеет
никакого отношения к религии, а если известно о нем что-либо, то скорее
отрицательное и легкомысленное. Правда, поэт в минуты понижения своей
духовной напряженности и утонченности духовного зрения обронил несколько
вольных стихотворений, заметок, анекдотов. Но в них ли Пушкин, в них ли
его подлинный гений прозорливости духовной и его красоты творческой?
Бывают минуты и целые периоды в жизни не только великих художников
слова, но и кисти, и звуков, и форм, минуты слабости духа, торжества
греховного в человеческой природе, какой-то искусительной охоты и
посмеяться и пошутить над тем, что божественно прекрасно, бывают минуты
кощунства и лукавства и обольщения у святых людей — и, может быть, у них
еще сильнее и ужаснее, чем у «детей ничтожных мира», но жития их полны
самобичевания и упреков за дерзновения и богохульство.
Величайшие
образы евангельские горят перед человечеством влекущей и зовущей силой
любить человека во грехе его; и мытарь, и грешница, и блудный сын, и
разбойник на кресте — у всех у них всегда в глубине души горел святой
огонь любви к Богу и человеку. И для нас, земных, эти образы начертаны в
вечное руководство жизни. Не минуты их греха и потемнения нравственной
природы, а восторги прозрения, высокие созерцания святыни — это есть их
подлинное величие — источник нашей бодрости и утешения. Пушкин велик не в
мелких прегрешениях плоти и духа, а в тех творениях, где подлинно горит
божественный свет его поэтических озарений, и да простит ему Господь
его слабости и падения, за которые он от всей полноты души платил
раскаянием и жаждой примирения и прощения (стихотворение митрополиту
Филарету).
«Я думаю, — замечает Смирнова в своих воспоминаниях, — что
он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка
рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин
сказал ему: «Вот единственная книга в мире, — в ней все есть». Барант
сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: «Я и
не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много
размышлял над Евангелием». «Религия, — говорит сам Пушкин, — создала
искусство и литературу, — все, что было великого с самой глубокой
древности: все находится в зависимости от религиозного чувства. Без него
не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности». Незадолго до
смерти он увидел в одной из зал Эрмитажа двух часовых, приставленных к
«Распятию» Брюллова. «Не могу вам выразить, — сказал он Смирновой, —
какое впечатление произвел на меня этот часовой; я подумал о римских
солдатах, которые охраняли гроб и препятствовали верным ученикам
приблизиться к Нему». Он был взволнован и по своей привычке начал ходить
по комнате. Когда он уехал, Жуковский сказал: «Как Пушкин созрел и как
развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем
я».
Как мог Пушкин написать своего знаменитого «Пророка», которого
так любил читать в собраниях Достоевский, голос которого звенел и
потрясал при последних словах:

            • Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
              Исполнись волею Моей
              И, обходя моря и земли,
              Глаголом жги сердца людей!

Как
можно при отсутствии или при неглубоком религиозном чувстве так
проникновенно понять и в таких чеканных стихах воссоздать по VI главе
книги пророка Исайи этот глубочайший библейский образ?
Какое
мистическое постижение божественности поэтического творчества носил в
своей патетически религиозной душе Пушкин, если он написал свое «верую» —
в стихотворении «Поэт», и доселе дышащем правдой определения сущности
поэта и его служения. Каким отшельническим величием учителя жизни, его
одиночества, подобного одиночеству анахоретов, уходивших от мира и
уносивших мир в своей душе, любя его и молясь за него и отзываясь на все
его скорби и муки, дышат другие лирические произведения Пушкина («Эхо»,
«Поэту»)!
Печать глубочайшего религиозного понимания лежит на
стихотворении «Отцы пустынники», — в этом поэтическом переложении
великопостной молитвы св.Ефрема Сирина видна та умиляющая сила
благодатных воздействий Церкви, о которой поэт говорит, что она его,
падшего, свежит неведомою силой.
Достоевский на открытии памятника
Пушкину в Москве дал почти целиком исповедническое истолкование
внутреннего смысла всех основных поэм Пушкина: «Смирись, гордый
человек… не вне тебя правда, а в тебе самом, найди себя в себе,
подчини себя себе, овладей собой и узришь правду. Не в вещах эта правда,
не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем
собственном труде над собой. Победишь себя в себе, усмиришь себя и
станешь свободен, как никогда и не воображал себе».
В изображении
Пушкина Татьяна — олицетворение нравственной силы, религиозного
понимания долга. «Я другому отдана и буду век ему верна». Если бы она
поступила и сказала иначе, это был бы не Пушкин. Очевидно, нравственное
чутье Пушкина, его природная моральная красота вложила эти слова
самоотвержения, как высшего религиозного закона, в уста любимого поэтом
женского образа.
Подлинное величие Пушкина в изображении им красоты
человеческого духа, в религиозном понимании жизни и в той бодрости
духовной, которая излучается из его верующей души и говорит в его
бессмертных творениях.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *