Христос и иуда

…предание, согласно которому Христос никогда
не смеялся, с точки зрения философии
смеха представляется достаточно
логичным и убедительным.
С. Аверинцев1

Понять художника, и эта мысль глубоко справедлива, призваны те «законы», которые он — художник — над собою поставил. Таким «законом» для Л. Андреева, рискнувшего создать художественный образ Иисуса Христа, был следующий: «Я знаю, что Бог и Дьявол только символы, но мне кажется, что вся жизнь людей, весь ее смысл в том, чтобы бесконечно, беспредельно расширять эти символы, питая их кровью и плотью мира»2. Именно таким — «напитанным кровью и плотью мира» — предстает перед нами андреевский Иисус, и это проявляется в повести, в частности, в его смехе.

С традиционной, психологической точки зрения открытый, жизнерадостный смех не связан с какими-либо негативными представлениями, скорее он обладает положительной коннотацией. Однако в христианской системе ценностей философия смеха понимается иначе. С.С. Аверинцев об этом пишет: «Мудреца всегда труднее рассмешить, чем простака, и это потому, что мудрец в отношении большего количества частных случаев внутренней несвободы уже перешел черту освобождения, черту смеха, уже находится за порогом… Поэтому предание, согласно которому Христос никогда не смеялся, с точки зрения философии смеха представляется достаточно логичным и убедительным. В точке абсолютной свободы смех невозможен, ибо излишен»3. С христианской точки зрения проявлением «абсолютной свободы» Иисуса Христа стало принесение им добровольной жертвы в искупление грехов человеческих, всякое другое проявление свободы, демонстрация свободы, в том числе — в смехе, была бы действительно излишней.

Но в повести Л. Андреева преобладает другая логика — не религиозно мистическая, но психологическая, культурно-историческая, укорененная в мировой культурной традиции и обоснованная М. Бахтиным. И смеющийся Иисус — казалось бы, совершенно незначительная деталь — свидетель ствует о принципиальном отличии образа Иисуса Христа у Л. Андреева от евангельского Иисуса, что тоже было отмечено исследователями: «Даже тот, кто мыслится как символ высшей идеальной цельности, в изображении Л. Андреева не свободен от двойственности», — утверждает Л.А.Колобаева4, характеризуя образ Иисуса Христа. Кажется невероятным, но Иисус у Л. Андреева не просто смеется (что уже являлось бы нарушением христианского предания, религиозного канона) — он хохочет:

С жадным вниманием, по-детски полуоткрыв рот, заранее смеясь глазами, слушал Иисус его порывистую, звонкую, веселую речь и иногда так хохотал над его шутками, что на несколько минут приходилось останавливать рассказ.

Здесь слово хохотал — сугубо андреевское, у других авторов, насколько нам известно, оно не приводится в связи с Христом. Сам Андреев был в жизни (о чем свидетельству ют воспоминания мемуаристов, в первую очередь литературный портрет Л. Андреева, созданный М. Горьким) человеком крайних настроений: и лириком-романтиком, и пессимистом-парадоксалистом. Иисус у Л. Андреева предстает, таким образом, не просто в своей человеческой (не божественной) ипостаси, но еще и обретает некоторые исконно русские национальные черты (лиризм, сентиментальность, открытость в смехе, которая может выступать как беззащитная открытость). Безусловно, образ Иисуса у Л. Андреева— это в какой-то мере проекция его (Андреева) художнической, русской души. В связи с этим вспомним еще раз слова автора о замысле его повести «Иуда Искариот» — это «совершенно свободная фантазия»5. Фантазия, заметим, определяемая особенностями мировосприятия, стиля художника.

По традиции, жизнерадостный смех расценивается как освобождающее начало — смеется внутренне свободный, раскованный человек, например, человек эпохи Возрождения в романе Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». «Настоящий смех, амбивалентный и универсальный, не отрицает серьезности, а очищает и восполняет ее. Очищает от догматизма, односторонности, окостенелости, от фанатизма и категоричности, от элементов страха или устрашения, от дидактизма, наивности и иллюзий, от дурной одноплановости и однозначности, от глупой истошности. Смех не дает серьезности застыть и оторваться от незавершимой целостности бытия. Он восстанавливает эту амбивалентную целостность. Таковы общие функции смеха в историческом развитии культуры и литературы», — утверждал М.М.Бахтин6. Л. Андреев в своей повести-фантазии о Богочеловеке, еще до появления работ М.М. Бахтина, интуитивно исповедует именно эту концепцию, философию смеха. Л. Андреев видит в Иисусе прежде всего ипостась человеческую, еще и еще раз ее подчеркивая и тем самым как бы освобождая пространство для утверждения человеческого, деятельного начала, уравнивания Бога и Человека. В андреевской концепции Иисуса смех («хохот») логичен еще и потому, что он уравнивает, сближает его участников, выстраивая отношения не по религиозной (готической) вертикали, а по земной, человеческой горизонтали.

Иисус Л. Андреева, как мы видим, также как и Иуда, представляет собой фантазию на евангельскую тему, и он близок в своем человеческом проявлении булгаковскому Иешуа из «Мастера и Маргариты». Это не «имеющий власть» (Евангелие от Матфея), знающий о своем божественном происхождении и своем предназначении Богочеловек, а отрешенный от реальной действительности, наивный, мечтательный художник, тонко чувствующий красоту и многообразие мира, и это знают его ученики:

Иоанн нашел между камней красивую, голубенькую ящерицу и в нежных ладонях, тихо смеясь, принес ее Иисусу; и ящерица смотрела своими выпуклыми, загадочными глазами в его глаза, а потом быстро скользнула холодным тельцем по его теплой руке и быстро унесла куда-то свой нежный вздрагивающий хвостик.

Иуда передает Иисусу прекрасные цветы:

Отдала ли ты Иисусу лилию7, которую нашел я в горах? — обращается Иуда к Марии… — Улыбнулся ли он? — Да, он был рад. Он сказал, что от цветка пахнет Галилеей. — И ты, конечно, не сказала ему, что это Иуда достал, Иуда из Кариота? — Ты же просил не говорить. — Нет, не надо, конечно, не надо, — вздохнул Иуда. — Но ты могла проболтаться, ведь женщины так болтливы8.

В своем очерке о Л. Андрееве М. Горький, как известно, утверждал: «Во всем, что касалось темных сторон жизни, противоречий в душе человека, брожений в области инстинктов, — он был жутко догадлив»9. Противоречивость, недосказанность выбранного евангельс кого сюжета, загадка взаимоотношений Учителя и ученика и привлекла прежде всего Л. Андреева в его повести.

Андреевский Иисус загадочен, но в чем его загадка? Она носит не столько религиозно-мистический, сколько подсозна тельно-психологический характер. В повести говорится о великой тайне «прекрасных глаз» Иисуса — почему молчит Иисус, к которому мысленно с мольбой обращается Иуда:

Велика тайна твоих прекрасных глаз… Повели мне остаться!.. Но ты молчишь, ты все молчишь? Господи, Господи, затем ли в тоске и муках искал я тебя всю мою жизнь, искал и нашел! Освободи меня. Сними тяжесть, она тяжелее гор и свинца. Разве ты не слышишь, как трещит под нею грудь Иуды из Кариота?

При чтении повести возникает логичный (в психологи ческой системе координат) вопрос: почему Иисус приблизил к себе Иуду: потому что он — отверженный и нелюбимый, а Иисус не отрекался ни от кого? Если отчасти эта мотивировка и имеет место в данном случае, то она должна расцениваться как периферийная в достоверно-реалисти ческой и в то же время не лишенной проникновения в глубины подсознательного повести Л. Андреева. Иисус, как свидетельствует Евангелие, пророчествовал о предстоящем предательстве его одним из апостолов: «…не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. А говорил Он об Иуде, сыне Симона Искариота, ибо предать Его должен был он, один из двенадцати» (Евангелие от Иоанна, гл. 6:70_71). Между Христом и Иудой в повести Л. Андреева существует таинственная подсознательная связь, не выраженная словесно и тем не менее ощущаемая Иудой и нами — читателями. Эта связь (предощущение соединившего обоих навечно события) ощущается психологически и Иисусом — Богочеловеком, она не могла не найти внешнего психологического выражения (в загадочном молчании, в котором ощущается скрытое напряжение, ожидание трагедии), причем особенно явственно — в преддверии крестной смерти Христа. Было бы не логично, если бы в этой повести было иначе. Еще раз подчеркнем, что речь идет о художественном произведении, где внимание к психологической мотивировке закономерно и даже неизбежно, в отличие от Евангелия — сакрального текста, в котором образ Иуды является символическим воплощением зла, персонажем с позиции художественной изобразительности условным, целенаправленно лишенным психологического измерения. Бытие евангельского Иисуса — это бытие в другой системе координат.

Евангельские проповеди, притчи, гефсиманская молитва Христа не упоминаются в тексте, Иисус находится как бы на периферии описываемых событий. Эта концепция образа Иисуса была свойственна не только Л. Андрееву, но и другим художникам, в том числе А. Блоку, который также писал о наивности «Исуса Христа» (в поэме «Двенадцать»), женственности образа, в котором действует не его собствен ная энергия, а энергия других.10 Наивно (с точки зрения современников Иисуса — жителей Иерусалима, отрекшихся от Учителя) и его учение, которое при помощи своего страшного «эксперимента» как бы проверяет и выявляет его нравственную силу Иуда: мир движим любовью, и в душе человека изначально заложена любовь, понятие о добре. Но коль учение Иисуса — великая правда, почему она оказалась бессильной в отношении его самого? Почему эта прекрасная мысль не находит отклика у жителей древнего Иерусалима? Поверив в правду Иисуса и восторженно приветство вав его при его въезде в Иерусалим, жители города затем разочаровались в ее могуществе, разочаровались в своей вере и надежде и тем с большей силой стали упрекать Учителя в несостоятельности его проповедей.

Божественное и человеческое начала предстают в повести Л.Андреева в еретическом взаимодействии: Иуда становится у парадоксалиста Андреева личностью, сыгравшей величайшую роль в истории, а Иисус представлен в своей телесности, человеческой плотскости, причем соответству ющие эпизоды (прежде всего, избиение Иисуса римскими стражниками) воспринимаются как чрезмерно натуралис тичные по отношению к Христу, но тем не менее возможные в той цепи аргументов, мотивировок, причин и следствий, которые были воссозданы художественной фантазией автора «Иуды Искариота». Эта сосредоточенность Л. Андреева на человеческой ипостаси Богочеловека оказалась востребованной, распространенной в литературе ХХ века, и, в частности, она определила концепцию образа Иешуа Га-Ноцри в романе «Мастер и Маргарита» М. Булгакова.

► Другие статьи по теме «Повесть «Иуда Искариот»: психологическая интерпретация евангельского сюжета»:

  • 1. Иуда — загадка Евангелия. Иуда Искариот — объект «нравственного расследования” писателя
  • 2. Повесть «Иуда Искариот» в оценках критики
  • 3. «И другие…» в повести
  • 4. Образ Иисуса, или Смеялся ли Христос?
  • 5. Иуда Искариот в изображении Л. Андреева, андреевская концепция человека
  • 6. Финал и его прочтение
  • 7. «Интуиция» и «психологические смыслы» в «Иуде Искариоте» Л. Андреева и «Иуде Искариоте — апостоле-предателе» С. Булгакова
  • 8. Иуда и Иисус Христос в рассказе Ю. Нагибина «Любимый ученик»
  • Вопросы по повести Л.Н. Андреева «Иуда Искариот»
  • Биография Л.Н. Андреева
  • Список литературы

► Перейти к оглавлению книги «Еретики» в литературе: Л. Андреев, Е. Замятин, Б. Пильняк, М. Булгаков

В небольшом селе Авдотьино Ногинского района с первой половины девятнадцатого века почитается чудотворная икона «Лобзание Христа Спасителя Иудой». Икона с необычным сюжетом в прошлом слыла одной из главных святынь восточной части Подмосковья. Слава об исцелениях, происходивших у образа, превратила до этого малоизвестную Николо-Берлюковскую пустынь в один из видных монастырей подмосковной земли.

Николо-Берлюковская пустынь в селе Авдотьино украшена грандиозной колокольней, сравнимой с самыми высокими звонницами Московской области. Кажется, что она не сильно уступает размерами колокольням Троице-Сергиевой Лавры или Николо-Угрешского монастыря. Главный собор обители носит имя храма Христа Спасителя, но размерами он гораздо меньше своего московского «тезки». Такое название собор получил в честь иконы Христа Спасителя «Лобзание Иуды». Храм возводился по предложению одного столичного купца специально для хранения святыни.

В семнадцатом веке на месте монастыря находился погост при церкви Николая Чудотворца, который назывался Бирихинским или Берлюковским. Название погоста произошло от некогда существовавшего в этих краях села Берлино Черноголовской волости. Монастырем погост при церкви стал в 1719 году, но тогда обитель была бедной и ничем не примечательной. Все изменилось спустя сто лет, когда в монастырской хлебопекарне случайно нашли старинную икону, изображавшую сцену взятия под стражу Иисуса Христа и предательский поцелуй Иуды Искариота.

Украшенная серебряной ризой икона Иисуса Христа «Лобзание Иуды» находится на колонне по правую сторону от входа в собор монастыря. На ней изображены четыре фигуры: в центре Иисус, голова которого отмечена позолоченным нимбом, слева и позади Христа помещены два воина, а предатель – справа от учителя. В нижней части оклада в рамке выбиты первые строки песнопения на церковно-славянском языке: «Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся, тогда Иуда злочестивый сребролюбием недуговав омрачашеся». Эти слова поются за богослужением в четверг и пятницу Страстной недели перед праздником Пасхи. Под «умовением вечери» подразумевается события последней трапезы Христа с апостолами. Иисус Христос перед трапезой омыл ноги своим ученикам, хотя по обычаю омовение должен был совершать слуга или наименьший из собравшихся, а не учитель. Во время Тайной вечери Иисус объявил, что один из учеников предаст его. Иуда Искариот, одержимый страстью сребролюбия, сразу после трапезы пошел к врагам и завистникам Христа и сговорился выдать за тридцать сребреников тайное место, где скрывался учитель, указав на Иисуса поцелуем. На иконе изображен момент предательского «лобзания» и арест Христа воинами в Гефсиманском саду.

В историческом очерке о Николо-Берлюковском монастыре Нила Софонова приводится подробный рассказ о том, как произошло первое чудо у образа Христа. Однажды слепая крестьянка села Кудинова, расположенного в пятнадцати верстах от Авдотьино, увидела необычный сон. Ей явился незнакомец, который спросил, хочет ли она исцелиться и снова видеть. Женщина страдала слепотой двадцать лет, и врачи были не в состоянии ей помочь. Незнакомец из сна повелел ей отслужить молебен у иконы Иисуса Христа и пообещал полное выздоровление. Пробудившись, женщина стала спрашивать родных об иконе Спасителя, но загадочный образ никому не был известен. Икона, которую она видела во сне, действительно, была необычной. Позади Спасителя стояло два воина, один из которых держал руки Христа, а другой поднял веревки. На иконе также был изображен апостол Иуда Искариот, целующий Иисуса.

Ночью незнакомец явился крестьянке вновь и подсказал, что нужную икону она найдет в Николо-Берлюковском монастыре. На следующее утро слепая стала просить родных отвезти ее в названную обитель, но поездка не увенчалась успехом. Выслушав описание образа, монахи не нашли в обители ни одной иконы похожей на ту, что приснилась женщине. В итоге решили отслужить молебен у обыкновенной иконы Спасителя, которая имелась в храме, но исцеления не последовало. Вернувшись домой, крестьянка увидела третий сон, в котором все тот же загадочный человек велел ей опять поехать в Берлюковскую пустынь и поискать икону в монастырской хлебопекарне. Женщина исполнила повеление и попросила монахов посмотреть, нет ли какой-нибудь иконы в помещениях хлебни. Там и был найден почерневший от времени образ, о наличии которого, видимо, и не догадывались монастырские служители. Изображение в точности совпадало с тем, что слепая видела во сне. Прямо в хлебопекарне решили отслужить водосвятный молебен, после которого больная впервые за двадцать лет увидела солнечный свет.

Когда жительница Кудинова вернулась в родное село, и прошел слух о чуде, в Берлюковскую пустынь стало стекаться множество окрестных жителей, чтобы увидеть образ. Прямо в хлебопекарне стали служить молебны с раннего утра и до глубокой ночи. Из-за огромного количества народа в помещение хлебни нельзя было войти через дверь, поэтому некоторые стали ломиться в окна. Всех прибывающих паломников негде было разместить на ночь в тесной обители. Настоятель и монахи пустыни, казалось, совсем не были готовы к такому вниманию и ажиотажу вокруг найденной иконы. Казначей монастыря по имени Геннадий взял образ и поехал в Москву, чтобы посоветоваться с митрополитом. Иерарх выслушал гостя и благословил поместить икону в Троицком соборе Николо-Берлюковского монастыря для всеобщего почитания. Со временем для более удобного размещения иконы был построен новый просторный собор Христа Спасителя.

Перед иконой в первые же дни после случая исцеления крестьянки села Кудинова стали совершаться чудеса. Задокументированы исцеления жителей окрестных сел Владычнево, деревни Чижевой, села Мизиново. Икона была известна и в Купавне, Бисерово, Леоново, Павловском Посаде. Можно сказать, что благодаря иконе «Лобзание Христа Спасителя Иудой» в последнем городе появился свой святой. В возрасте девятнадцати лет житель Павловского Посада Василий Грязнов шел как-то с работы полем и услышал голос Богородицы. Она повелела ему идти в Николо-Берлюковскую пустынь к чудотворной иконе Спасителя. Василий был воспитан в семье верующих, но потом стал вести образ жизни далекий от христианских идеалов. После паломничества к иконе «Иудино лобзание» в Авдотьино юноша изменился, а впоследствии стал известен своей подвижнической жизнью и делами милосердия в родном городе. Сегодня он канонизирован как местночтимый святой, а его мощи находятся в Покровско-Васильевском монастыре Павловского Посада.

Иуда происходил из селения Искарии. Имя отца его – Ровель. Перед зачатием Иуды мать увидала страшный сон и с криком проснулась. На вопрос мужа она сказала, что видела, что зачнет и родит мужеский пол и будет он разрушителем рода иудейского. Муж же укорил ее за веру во сны. В ту же ночь она зачала (не вняв, следовательно, сему предостережению от Бога) и посем родила сына. Ввиду того, что воспоминаемый сон продолжал устрашать ее, они согласились с мужем выки­нуть ребенка на волю судьбы; сделали ящик и, осмолив его, доложили в него младенца и бросили в озеро Геннисаретское.
Напротив Искарии находился небольшой остров, на котором зимой пасли овец и жили пастухи; к ним-то и принесло ящик с младенцем; пастухи вынули его из воды, накормили ребенка овечьим молоком и отдали некоей женщине вскормить его; эта женщина назвала ребенка Иудой. Когда он несколько подрос, пастухи взяли его от кормилицы и привели в Искарию, чтобы отдать кому-нибудь в приемыши; тут повстречался с ними отец Иуды, Ровель, и, не ведая, что это его сын, взял его к себе в приемыши. Отец и мать очень полюбили Иуду, который был лицом весьма красив и, скорбя о брошенном в воду сыне, усыновили Иуду.
После этого родился у них сын, и Иуда стал завидовать ему, опасаясь, как бы не лишиться из-за него наследства, ибо Иуда по природе был зол и сребролюбив. Иуда стал беспрестанно обижать брата своего и бить его, за что родители часто наказывали Иуду, но Иуда все более и более разжигался завистию к брату, увлекаемый страстью сребролюбия и, наконец, воспользовавшись однажды отсутствием родителей, умертвил брата. Схватив камень, он убил брата, а затем, испугавшись последствий, бежал на тот остров, на котором его вскормили, и здесь поступил в услужение в еллинский дом, в котором в конце концов вошел в прелюбодейную связь с женою сына хозяина и, убив его, бежал в Иерусалим.
В Иерусалиме Иуду приняли во дворец Ирода, где Ирод полюбил его за ловкость и красивую внешность; Иуда стал управителем дворца и покупал все потребное. Родители же его, не зная, что он убил их сына, и, видя, что он без вести пропал, скорбели о нем. Так прошло много времени; наконец произошли в Искарии великие смуты, так что Ровель с матерью Иуды переселились в Иерусалим, и купили себе дом с прекрасным садом, рядом со дворцом Ирода. Тогда-то и убил Иуда отца своего, как будет изложено устами святого ниже, женился на матери своей и родился у них сын. Посем, случайно в беседе с женою, открылось, что они суть кровные – сын с матерью; Иуда, оставив мать, по­шел ко Христу с намерением покаяться, был взят Христом в ученики, сделан казнохранителем и распорядителем, но по сребролюбию своему продолжал похищать деньги и тайно отсылать их матери, якобы ради пропитания ее.
И познал Иуда беззаконие свое, т.е., что взял в жены мать свою, убив ее мужа, который был отцом ему и, убив отрока, который был брат ему, узнал из слов матери своей, так как раньше о сем не знал; и услыхав, что Иисус учит в окрестностях Иерусалима (сиречь призывает грешников к покаянию), пошел, нашел Его и присоединился к Нему, чтобы следовать за Ним.
Увидав сего Иуду, Иисус Христос понял, что он – человек доброненавистный, злоумышленный и злообразный, но принял его с великою радостию, дабы уврачевать душу Иуды. И возвел Иуду Христос в распорядители над всеми апостолами, чтобы он распоряжался всем; и приказал апостолам Христос: все потребное для плоти, в чем нуждаетесь, спрашивайте у Иуды.
Услыхав это повеление Христово, апостолы исполняли его с готовностию, не роптали по поводу того, что творил Иуда, и никогда не жаловались на него Христу, хотя и видели многие его ослушания или бесчиния, ибо всякое слово Христа принимали от Него, с решимостию исполнить его на деле.
Поэтому и не роптали нисколько на брата своего Иуду. Тогда Иуда был братом апостолов и ученик Христов; Христос умыл ему ноги, как и прочим апостолам; после же предательства сделался он братом диавола, учеником Денницы и стал как один из других диаволом. Тогда он был апостол, ныне же диавол… Это (случилось с ним) потому, что апостолы, исполняя на деле (слова Христовы), сделались столбами райскими, Иуда же, хотя и внимал словам Христовым, но не слушал их с готовностию, безропотно и не имел решимости к делу, т. е., чтобы исполнять их на деле, (слушался) с ропотом и повиновался неохотно. Апостолы держались за слова Христовы, как за столбы непоколебимые, и стали сами столбами райскими; Иуда же держался за слова Христовы, как за столб гнилой, и сам сделался обвалом, т. е. как бы оторвался и отвалился от части Господней и апостолов, низвергшись в преисподнюю ада.
Не ограничился он тем, что имел власть внешнего распоряжения над всем мирским, говорим: над сокровиществованием, продажей и покупкой, – но возжелал захватить в свое распо­ряжение и внутренний обмен; говорим: желал Иуда возбранить людям приносить Христу веру, миро и божественную славу, т. е. не хотел давать людям чтить Христа, как Бога, славить Его, как Бога, и возливать на Него драгоценное миро, на что люди того времени расходовались, как тратятся и ныне люди, чтобы приносить дары в церковь, говорим: для литургии, которая есть отпечаток Христов; фимиам же (возжигаемый в кадиле и приносимый Господу в богослужении) есть тип (или отпечаток) мира (возлиянного на Господа при жизни); как говорит пророк-царь Давид: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою…». Свеча же, носимая пред священником на выходах, есть тип честного предтечи Крестителя и его учения в пустыне перед пришествием Христовым, как сказано у пророка: «Глас вопиющего в пустыне, исправьте путь Господень…» И опять: «Покайтеся, приблизилось Царствие Небесное…» И опять: «Се Агнец Божий, вземляй грех мира…» И опять: «Я крещу вас водою, но грядет Крепчайший меня, которому я недостоин отрешить ремень от сапог Его, Тот крестит вас Духом Святым и огнем…» (Лк. 3, 4-6 и Ин. 1, 36).
Это (т. е. эти жертвы Христу как Богу) и хотел воспре­тить Иуда, вознамерившись воспрепятствовать (приношению их, т. е. излиянию мира на Христа) – но сам был возбранен и низвергся с безграничным своим сребролюбием, коварный, которым прельстил его Денница, во ад следующим образом.
Одна душа принесла Христу миро многоценное; Христос повелел сохранить его на время погребения Его, Сына Человеческого; Иуда же искал продать его, ибо стоимость его была чрезмерна. Христос же сказал: «Да сохранится оно на день погребения Моего…»
Нечто подобное случилось и в то время, когда Иуда попрал сад отца своего, взяв прекраснейшие, именуемые ароматами, цветы; мать убоялась что-либо сказать ему, так как он был царский человек; Иуда же и не спрашивал у матери (позволения сорвать цветы); но, будучи хищником и властителем, сам смело сорвал благоуханные и драгоценные цветы, вышел вон из дома отца и встретил отца перед дверьми, возвращающегося с работы в дом свой. Отец, увидя в руках Иуды ароматы, спросил: «Зачем сорвал ты эти благоухания?» Иуда же с великою дерзостию отвечал: «Нужны они мне, что спра­шиваешь?» Отец же, когда услыхал такое слово от Иуды, разгневался и сказал: «Тебе нужны, а мне не нужны?» (Потому и) Христос изрек Иуде: «Оставь, оно Мне нужно на время погребения Моего…»
Иуда же сказал отцу: «Как разговариваешь ты смело со мною, не знаешь разве, что я царский человек?» Отец же сказал ему: «Пусть ты и царский человек, зачем же дерзко говоришь так мне? Что мне тебя бояться? Как смел ты войти в дом мой и взять вещь без спросу», – и попытался отец отнять их из рук Иуды. Иуда же, будучи заносчив и горд, не перенес слов отца своего, не позволил выслушать от него даже малого слова, но тотчас схватил в руки камень и, уда­рив им по голове, убил отца своего, – отцеубийца Иуда!.. С великою надменностью пошел он затем к повелителю своему и показал ему ароматы. И сказал ему повелитель: «Каким образом дали их тебе?» И сказал Иуда: «Я не искал того, чтобы мне их дали, но убил его и взял!» Сказал ему повелитель: «Правда ли, что говоришь?» Говорит Иуда: «Свидетельствуюсь жизнью моею, я убил его, господин мой, ибо поносил он повелительство твое и меня оскорбил». Сказал повелитель: «Сейчас пошлю человека, узнать правда ли, что говоришь, и если это верно, то изгоню я тебя из палат моих и накажу как следует, ибо не ему ты сделал, но мне сделал ты такое бесчестие». Послал повелитель человека, тот нашел его убитым; возвратился посланный и возвестил о случившемся; повелитель, услыхав, что это правда, разгневался и смутился зело. Иуда же, будучи лукав, прибег к защите ходатаев; и пошли вместе с ним (к царю заступаться за него дворцовые люди); повели­тель же, увидав, что возмутились дворцовые люди, смутился, оказал ему снисхождение, пожалел его и, согласно закону, повелел, чтобы он взял себе в жены жену убитого мужа.
Иуда, как сосуд лукавый зла, принял это, мать же не желала и говорила, что берет другого, а этого не хочет, но повелитель грозно повелел ей, дабы она не смела брать другого, но толь­ко этого. Ввиду такой беды, мать, не желая, приняла его – и взял Иуда мать свою себе в жены…
Потому и сказал Христос (чтобы напомнить Иуде все это), что пусть останется миро на время погребения Моего… И закипело кипение в сердце кипящего злобою, Христос же, как Сердцеведец, понял замысел Иуды…
В день тот, по омовении ног апостолам, когда все сотрапезовали и Иуда был при сем, во время трапезы воздохнул Христос и сказал, что из вас двенадцати есть один, который предаст Меня в руки человеков-грешников. И говорили апос­толы между собою: кто есть тот, который предаст Его? Христос же, увидав это волнение среди апостолов, сказал, что протягивающий руку свою передо Мною, – и Иуда тотчас протянул руку свою перед Христом (к солилу).
Не попустил Христос произойти смуте, как сие свойственно нынешним людям, но дал одну только примету и ничего больше не говорил…
Тогда предал Он Жертву литургийную, которую мы возносим и ныне… Потом, после трапезы, удалился Иуда от союза апостольского, скажем лучше, от братии своих, стал союзником Денницы и братом диаволу…
И сказал коварный в своем коварном и нечистом помысле: возьму дары от ищущих Его, попрошу (еще) и, что попрошу, мне дадут… Тотчас пошел он в синагогу еврейскую и великим гласом сказал: что даете мне, – и я предаю вам Его? Евреи тотчас одарили его тридцатью сребрениками. Получив их, Иуда сказал: последуйте за мной. Взяв в руки светильники, палки, ножи, веревки и другие подобные бичи, они последовали за ним…
Иисус Христос тогда молился, после молитвы пришел к апостолам и сказал: «Бдите и молитесь; не ведаете ни дня, ни часа… ибо Сын Человеческий предается»… Опять пошел на место молитвы Своей и молился на мног час… Снова пошел к апостолам, увидел их спящими и сказал с кротостию: «Восстаньте, бдите и молитесь, ибо не ведаете ни дня, ни часа, ибо Сын Человеческий предается…» Опять пошел к месту молитвы Своей, молился и говорил: «Отче, аще возможно, да мимоидет от Мене чаша сия». Тотчас, при этих словах Его, приспел Иуда со светильниками, от множества огней стало светло, как днем, час же был ночной… И сказал Иуда евреям: «Кого я обниму и облобызаю, того хватайте»… Тогда вошло множество воинов туда, где были собраны вместе апостолы. Иуда, со сребрениками в руке, обнял хищно нечистый Чистого, сказал: «Радуйся, Равви», – коварно приложил сквернейшие свои губы к нескверному Лику и, оказав Ему сию честь пред воинами, предоставил Его им, удалившись сам во тьму сребролюбия (т. е. во мрак со своим сребролюбием, от Света Христа – к диаволу)… И схватили Христа воины; апостолы же, увидав Его схваченным воинами, весьма смутились. Петр схватил одного раба, поверг его вниз, выхватил короткий нож, который имел и, побуждаемый ревностию, урезал рабу ухо. Тогда воскликнул Христос и сказал: «Петре! Петре! Вложи нож в ножны, ибо нож (если) даешь, нож и приемлешь…» И взяли Христа, как разбойника, на судилище, и «поучашася тщетным на Господа и на’Христа Его» (Пс. 22). Тогда поругание окружило Его!.. Красная хламида облекла Его!.. Терновый венец возложили на главу Его, над которою трепетала рука Предтечи!.. Очи Его завязали и биениями били Его!.. Слова проречений требовали от Него!.. И иными непомерными (терзаниями) терзали!..
Увидев эти страсти Христовы, помраченный сребролюбием Иуда – разомрачился и весьма раскаялся, но не припал к покаянию, говорим: ко Христу – и, горько плача, не оплакал беззаконие свое, подобно Петру, но пошел и поверг сребреники там, где их приял, и сказал: «Зло сотворил я, возьмите ваши сребреники…» Отвечали ему книжники и сказали: «Ты узришь…» И были озабочены, говоря между собою, что не достоит класть их в корвану; озабоченно они вопрошали, что с ними сделать? Наконец, сделали странно-погребальницу, которая обретается и поныне…
Потом Иуда, бросив там сребреники, удалился в глубокое место и, удаляясь, был озабочен, что такое сделать там (в овраге). Когда, он размышлял об этом, пришел ему (на ум) скверный помысл совершить самоубийство. Внял нечистый нечистому и совершил то дело следующим образом. На месте, где он размышлял, было одно дерево, как нарочно для казни. Тотчас снял Иуда с себя пояс, который был из верблюжьей шерсти, одним концом его затянул свою шею, другим – привязал себя к дереву… ветвь в тот же час наклонилась (т. е. когда он свергся, чтобы повиснуть)…
Бог не попускал Иуде совершить желаемого, т.е. промыслительно делал так, что первые попытки самоубийства ему не удавались. Бог, как непомнящий зла, возбранял Иуде – не покается ли он, как Манассия, или как разбойник, или как блудница, он же, сей Иуда вертоголовый, оставался таким же, каким был раньше; снова обращался головой своей и расположением, т.е. мыслию и сердцем, ко злу, уклоняясь от милосердия Божия!.. Он Господа предал, Бог же, милосердуя о нем, повелел ветви (на которой он повесился) приклониться, и наклонилась она; но Иуда, по­рабощенный злом, устроил себе место еще выше, взлез на это место, укоротил петлю для своей шеи и бросился с высочайшего места, дабы совершить несовершившееся и завершить тем вся злая своя!.. Бог опять нагнул ветвь, но сей, ненасытный злом, снова завязал петлю, устроив третий этаж высоте своего зла, которым и погубил себя; снова влез на высоту третьего этажа, навязал себе петлю на шею, и сбросил нечистое свое тело с третьей степени высоты, говорим: (тело треоскверненное) убийством отца, прелюбодеянием с материю и убийством брата.
Бог же не хочет смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему. Всевозможным образом действовал Бог, чтобы не повесился (Иуда), ибо Иуда был все же человек. Бог ожидал покаяния Иуды. Но Иуда не освобождал себя из петли, чтобы пойти, припасть к подножию креста и сказать: «Я Тебя распял, прости меня!.. Моя злая мысль вознесла Тебя на крест; благосердствуй обо мне…» Если бы изрек он перед крестом эти три слова, исполнив их и делом (выразив свое покаяние), Христос принял бы его. А каким же исполнить делом? Дело сие: дабы слезил горько, стенал рыдая и жалостно плакал; но Иуда так не поступал (т. е. не хотел повергнуться на землю перед крестом Христовым во спасение свое), но повергался на землю, чтобы повеситься (не взирая на то, что) ветвь приклонялась, а на кресте был предружелюбнейший Христос (о Котором Иуда мог быть несомненно уверен, что Он не отвергнет его покаяния)!.. Как дружелюбствовал Василий Великий Иосифу (которого крестил на смертном своем одре), так дружелюбствовал и Христос Иуде, ожидая от него покаянных слов, но Иуда (вместо того, чтобы сказать эти слова, предпочитал) крепко затянуть петлею горло свое – Искариот!.. Взирает вдаль Христос на обе стороны креста Своего, не увидит ли Иуды… Он, Который жаждет спасения людей, жаждал также Иудиного покаяния и искал его… Великим гласом Христос со стенанием воскликнул: «Жажду». Иудеи поняли, что Он требует воды и со своим иудейским бесстыдством, наложив губу на трость, напоили его желчью и уксусом… Опять воскликнул Он и сказал: «Свершилось»… Скажи теперь, чего ради пришел Иуда ко Христу повидать Его? Ради своей гибели или спасения? Если для спасения, то почему погиб, злосчастный? Потому что не имел твердой веры пренетвердейший (пренепостояннейший). ©


Отчего один из распятых со Христом разбойников похулил Его.

Иуда Искариотский, предатель, был некогда в еллинском доме слугою семь месяцев, потом бежал оттуда. Когда же он был в еллинском доме, то, будучи прелюбодеем, прелюбодействовал с женою сына еллина, сын же находился в дальнем путешествии. Возвратившись из путешествия и увидав, что жена его беременна, он ничего не говорил ей и не совокуплялся с нею совокуплением супружеским. Поняла из этого жена, что узнал муж о ее беременности и возвестила о сем Иуде. И сказал ей Иуда: «Разве ты что открыла ему о нашем прелюбодеянии?» Сказала жена: «Не открывала (ничего) и не спрашивал он меня нисколько о сем». Сказал Иуда: «Куда он сейчас пошел?» Сказала прелюбодейца: «Вышел вон озабоченный, и не знаю, куда пошел». Иуда пошел искать его во всем доме – вверху и внизу – и (наконец) видит, что он в раздумьи сидит на верху кровли. Увидав его сидящим на высоте, стал размышлять Иуда, каким бы образом свергнуть его вниз, чтобы никому не сказал он о беззаконии; и обдумав, Иуда нашел способ, как свергнуть его; там был столб, на котором держалась крыша, где сидел муж; Иуда подкопал под основание, привязал к столбу толстую веревку, потянул за веревку всеми силами, и упал столб вместе с террасой и с человеком; муж жены убился жалостным сокрушением, сокрушившим несчастному все члены его. Жена же, увидав, какое дело совершил Иуда, стала много, принуждать его сделаться ее мужем, но Иуда не хотел, боясь, как бы не открылись два зла – убийство и прелюбодеяния с женою, и сказала жена: «Если не возьмешь меня в жены, то знай, что я расскажу о беззаконии твоем, содеянном тобою в доме со мною». Услыхав эти слова, Иуда убоялся и скрытно удалился.
И родила жена младенца, говорим: семя Иуды; младенец вскормился и стал совершенным мужем. Обремененный злом отца своего, впал, подобно ему, во зло, стал разбойником и вовлек (в разбой) благословенного разбойника. Тот вместе с ним 12 лет вращался в разбойническом деле, потом они были совместно распяты по сторонам креста Христова: один, исповедавший Его, – справа, а другой, хуливший Его, – слева. Говорим: праведницы – одесную, грешницы же – ошуюю. Двенадцать же тех лет означают образ суда на Страшном суде, когда узрятся на Страшном суде 12 апостолов, седящих на 12 престолах, чтобы праведным судом судить на Страшном суде 12 колен Израиля. Говорим: исповедники (будут поставлены) одесную, а хулители ошуюю…
Видишь ли, как отец посеял зло, сын же зла пожал хулу, жертвопринес бесчестие, за что и сам будет обесчещен на Страшном суде; восхищен он будет огненною рекою; сойдет в ненасытный хулою ад… сказавший: «Если Ты Сын Божий, сойди со креста, спаси Себя и нас…» И все книжники и фарисеи, услыхав от разбойника эти слова, восклицали так вместе с ним, пытаясь низвести Бога вторично на землю… но, вместо этого, сошел тот (хулитель) сам вторым во ад. Говорим: первым сошел Иуда – отец с предательством своим в преисподнюю ада, вторым же сошел сын предателя, началовождь хулы, со огненною хулою своею… Говорим: со огненной рекой сошел во ад, сопровождая, сын – Иуду, отца своего во объятия Денницы. И принял их Денница в объятия свои, как первородных своих… Отец предал Его; сын похулил Его. Отец, повесившись на древе, с непомерным своим лукавством был презрен; сын же, влекомый огненною хулою, был обесчещен! ©

Все люди любили Иисуса Христа, но не любили Его еврейские учителя, архиереи и первосвященники. На каждом шагу Он уличал их в лицемерии, корыстолюбии, зависти и гордыне. Эти злые люди завидовали Ему и ненавидели Его. Они давно уже искали случая, чтобы схватить Иисуса Христа в безлюдном месте, чтобы Его никто не смог защитить.

И вот, между учениками Христа нашёлся предатель. Среди двенадцати апостолов Христа был один по имени Иуда Искариотский, который вначале помогал Господу, но потом диавол соблазнил его, и он стал ненавидеть Спасителя. После входа Господа в Иерусалим он пошёл к иудейским священникам и согласился предать Христа. За это Иуде дали тридцать серебряных монет. Через несколько дней, когда Христос молился в Гефсиманском саду, Иуда известил об этом еврейских начальников и сказал им:

– Идите за мною и берите Того, Кого я поцелую.

Начальники и архиереи послали с ним своих слуг и воинов, а сами шли за ними поодаль. Все эти злодеи вооружились палками, кольями и мечами.

Поцелуй Иуды и взятие Иисуса воинами

Иуда привёл их в сад, где молился Христос. Он приблизился к Нему и, целуя Его, сказал: «Здравствуй, Учитель!»

Но Господь знал уже, что делается в душе предателя; Он знал, что Иуда поцелуем указывает, кого именно надо схватить, а потому кротко отвечал:

– Друг Мой! Неужели поцелуем ты предаёшь врагам на мучение Сына Божия?

В эту минуту Спасителя окружили солдаты и связали Его крепкими верёвками.

Была ночь. Народа здесь не было, и никто не мог помешать им. Апостол Пётр, видя это, хотел защитить Господа. Он схватил меч и отсёк ухо одному из воинов. Но Иисус Христос тотчас исцелил ухо Своего врага и сказал Петру:

– Вложи меч в ножны; тот, кто поднимает меч на ближнего, и сам от меча погибнет. И неужели ты думаешь, что Я не мог бы умолить Своего Отца, чтобы Он послал Мне целые тысячи Ангелов для защиты?

Потом Он увидел архиереев и учителей и сказал им:

– Как на разбойника вы пришли на Меня с мечами и кольями! Почему же вы Меня не трогали, когда Я учил в храме? Но пусть сбудется то, что должно сбыться!

Суд над Иисусом Христом

Из сада воины повели Иисуса Христа к первосвященнику, и тот начал допрашивать Его, чему Он учил народ. Это они делали для того, чтобы найти преступление, за которое Его можно было приговорить к смерти. Иисус Христос отвечал:

– Я учил открыто в церкви и на площадях, спроси у тех, кто слышал Моё учение!

Один из слуг ударил Господа по щеке и сказал:

– Разве можно так отвечать первосвященнику?

Но Господь сказал:

– Если Я сказал плохо, скажи, что же именно плохо, а если Я сказал хорошо, то за что же ты ударил Меня?

Все здесь старались обидеть терпеливого Господа, все старались найти какое-нибудь преступление за Ним, но ничего дурного не могли найти. Долго водили Его к разным судьям и архиереям, долго издевались над Ним.

Наконец, архиереи дали своим слугам и солдатам денег и велели им требовать смерти Иисуса Христа за то, что Он называл Себя Сыном Божиим. Эти несчастные целою толпою собрались перед домом главного судьи и, требуя смерти Иисуса Христа, неистово кричали:

– Распни Его! Распни Его!

И вот Сына Божия Иисуса Христа присудили к распятию и отдали в распоряжение грубых солдат.

Он внимательно разглядывал Христа и Иуду,
сидевших рядом, и эта странная близость божественной
красоты и чудовищного безобразия, человека с кротким взором
и осьминога с тускло-жадными глазами угнетала его ум,
как неразрешимая загадка.
Л. Андреев. Иуда Искариот

Иуда, пожалуй, самый загадочный (с психологической точки зрения) евангельский персонаж, был особенно притягателен для Леонида Андреева с его интересом к подсознательному, к противоречиям в душе человека. В этой сфере Л. Андреев, напомню слова М. Горького, был «жутко догадлив».

В центре повести Л. Андреева — образ Иуды Искариота и его предательство-«эксперимент». По Евангелию, Иуда был движим меркантильным мотивом — предал Учителя за 30 серебреников1 (цена символична — это цена раба в то время). В Евангелии Иуда корыстолюбив, он упрекает Марию, когда она покупает драгоценное миро для Иисуса, — Иуда был хранителем общественной казны. Андреевскому же Иуде не свойственно сребролюбие. У Л. Андреева Иуда сам покупает для Иисуса дорогое вино, которое почти все выпивает Петр.

Причиной, мотивом страшного предательства, по Евангелию, стал Сатана, вошедший в Иуду: «Вошел же Сатана в Иуду, прозванного Искариотом,.. и пошел он и говорил с первосвященником» (Евангелие от Марка, глава 14:1–2). Евангельское объяснение представляется, с психологической точки зрения, загадочным: коль все роли были уже распределены (и жертвы, и предателя), то почему именно на Иуду пал тяжкий крест быть предателем? Почему он затем повесился: не выдержал тяжести преступления? Раскаялся в совершенном им злодеянии? Схема «преступление — наказание» здесь настолько обобщена, абстрагирована, сведена к общей модели, что в принципе допускает различные психологические конкретизации.

В отличие от опубликованного в начале 1990-х годов рассказа Ю. Нагибина «Любимый ученик», где авторская позиция выражена определенно (в частности, уже в самом названии), повесть Л. Андреева противоречива, амбива-лентна, ее «ответы» зашифрованы и парадоксальны, что и определяет противоречивый, нередко полярный характер отзывов о повести. Сам автор об этом высказался следующим образом: «Как всегда, я только ставлю вопросы, но ответы на них не даю…»

Повесть символична и носит притчевый характер. Притчевыми являются зачин: «И вот пришел Иуда…», повторы союза и, звучащие эпически: «И был вечер, и вечерняя тишина была, и длинные тени ложились по земле — первые острые стрелы грядущей ночи…»

В начале повести дается негативная характеристика Иуды, утверждается, в частности, что «детей у него не было, и это еще раз говорило, что Иуда — дурной человек и не хочет бог потомства от Иуды», «Сам же он много лет бессмысленно шатается в народе,.. и всюду он лжет, кривляется, зорко высматривает что-то своим воровским глазом» и т.д. Эти характеристики с определенной точки зрения справедливы, их часто приводят в доказательство отрицательного отношения автора к центральному персонажу своей повести. И все же необходимо помнить, что принадлежат эти отзывы-слухи не автору, а неким «знающим» Иуду, о чем свидетельствуют отсылки автора к точке зрения других: «Иисуса Христа много раз предупреждали, что Иуда из Кариота — человек очень дурной славы и его нужно остерегаться…»; «Рассказывали далее, что… «. Это первоначальное знание об Иуде в дальнейшем дополняется, корректируется автором.

Намеренно в начале повести дается и отталкивающий портрет безобразного рыжего Иуды:

И вот пришел Иуда… Он был худощав, хорошего роста, почти такого же, как Иисус,.. и достаточно крепок силою он был, по-видимому, но зачем-то притворялся хилым и болезненным… Короткие рыжие волосы не скрывали странной и необыкновенной формы его черепа: точно разрубленный с затылка двойным ударом меча и вновь составленный, он явственно делился на четыре части и внушал недоверие, даже тревогу: за таким черепом не может быть тишины и согласия, за таким черепом всегда слышится шум кровавых и беспощадных битв. Двоилось также и лицо Иуды: одна сторона его, с черным, остро высматривающим глазом, была живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки. На другой же не было морщин, и была она мертвенно-гладкая, плоская и застывшая; и хотя по величине она равнялась первой, но казалась огромною от широко открытого слепого глаза…

Что же послужило мотивом злодейского поступка Иуды? С.С. Аверинцев в энциклопедии «Мифы народов мира» основным мотивом называет «мучительную любовь к Христу и желание спровоцировать учеников и народ на решительные действия»2.

Из текста повести следует, что один из мотивов — не психологического, а философско-этического характера, и он связан с сатанинскостью Иуды («Вошел же Сатана в Иуду…»). Речь идет о том, кто лучше знает людей: Иисус или Иуда? Иисус, с его идеей любви и верой в доброе начало в человеке, или Иуда, утверждающий, что в душе каждого человека — «всякая неправда, мерзость и ложь», даже в душе доброго человека, если ее хорошенько поскрести? Кто победит в этом негласном споре Добра и Зла, т.е. каким будет исход «эксперимента», поставленного Иудой? Важно подчеркнуть, что Иуда хочет не доказать, а проверить свою правду, что справедливо отмечено Л.А. Колобаевой: «Иуде нужно не доказать, что ученики Христа, как и люди вообще, дурны — доказать Христу, всем людям, а самому узнать, каковы же они на деле, узнать их реальную цену. Иуда должен решить вопрос — обманывается он или прав? В этом острие проблематики повести, носящей философско-этический характер: повесть задает вопрос об основных ценностях человеческого бытия»3.

С этой целью Иуда решается на страшный «эксперимент». Но ему тягостна его ноша, и он рад был бы ошибиться, он надеется, что «и другие» защитят Христа: «Одной рукой предавая Иисуса, другой рукой Иуда старательно искал расстроить свои собственные планы».

Двойственность Иуды связана с его сатанинским происхождением: Иуда утверждает, что его отец — «козел»4, т.е. дьявол. Коль в Иуду вошел сатана, то сатанинское начало должно было проявится не только на уровне поступка — предательства Иуды, но и на уровне философии, этики, а также внешности. Иуда со свойственной ему (и объясненной автором повести) проницательностью как бы со стороны видит и оценивает людей. Автор намеренно придает Иуде «змеиные» черты: «Иуда отполз», «И, идя, как все ходят, но чувствуя так, будто он волочился по земле». В таком случае можно говорить о символическом характере повести — о поединке Христа и сатаны. Конфликт этот по сути — евангельский, в нем выражается противостояние Добра и Зла. Зло (в том числе и признание онтологического зла в душе человека) в повести побеждает. Можно было бы утверждать, что Л. Андреев приходит к мысли о глобальном бессилии человека, если бы (парадокс!) не способность Иуды к раскаянию и самопожертвованию.

Л. Андреев не оправдывает поступка Иуды, он пытается разгадать загадку: что руководило Иудой в его поступке5? Писатель наполняет евангельский сюжет предательства психологическим содержанием, и среди мотивов выделяются следующие:

  • мятежность, бунтарство Иуды, неуемное стремление разгадать загадку человека (узнать цену «другим»), что вообще свойственно героям Л. Андреева. Эти качества андреевских героев являются в значительной степени проекцией души самого писателя – максималиста и бунтаря, парадоксалиста и еретика;
  • одиночество, отверженность Иуды6. Иуда был презираем, и Иисус был к нему равнодушен. Лишь на короткое время получил признание Иуда — когда победил сильного Петра в метании камней, но затем опять вышло так, что все ушли вперед, а Иуда опять плелся сзади, забытый и презираемый всеми. Кстати, чрезвычайно живописен, пластичен, экспрессивен язык Л. Андреева, в частности, в эпизоде, где апостолы бросают камни в пропасть:

    Петр, не любивший тихих удовольствий, а с ним Филипп занялись тем, что отрывали от горы большие камни и пускали их вниз, состязаясь в силе… Напрягаясь, они отдирали от земли старый, обросший камень, поднимали его высоко обеими руками и пускали по склону. Тяжелый, он ударялся коротко и тупо и на мгновение задумывался; потом нерешительно делал первый скачок — и с каждым прикосновением к земле, беря от нее быстроту и крепость, становился легкий, свирепый, всесокрушающий. Уже не прыгал, а летел он с оскаленными зубами, и воздух, свистя, пропускал его тупую, круглую тушу. Вот край, — плавным последним движением камень взмывал кверху и спокойно, в тяжелой задумчивости, округло летел вниз, на дно невидимой пропасти.

    Картина настолько выразительна, что мы с напряжением следим за скачками и, наконец, полетом камня, сопровождая взглядом каждый этап его движения. Мессия совсем перестал обращать внимание на Иуду: «для всех он (Иисус) был нежным и прекрасным цветком, а для Иуды оставлял одни только острые шипы — как будто нет сердца у Иуды». Это безразличие Иисуса, а также споры о том, кто ближе Иисусу, кто больше его любит, стали, как сказал бы психолог, провоцирующим фактором для решения Иуды;

  • обида, зависть, безмерная гордыня, стремление доказать, что именно он больше всех любит Иисуса также свойственны андреевскому Иуде. На вопрос, заданный Иуде, кто будет в Царствии Небесном первым возле Иисуса — Петр или Иоанн, следует ответ, поразивший всех: первый будет Иуда! Все говорят, что любят Иисуса, но как они поведут себя в час испытаний — проверить это и стремится Иуда. Может оказаться, что любят Иисуса «другие» только на словах, и тогда восторжествует Иуда. Поступок предателя — это стремление проверить любовь других к Учителю и доказать свою любовь.

Сюжетно-композиционная роль Иуды многозначна. Ему предназначено автором быть катализатором событий, чтобы высветить и дать нравственную оценку поступкам «других». Но сюжет движется и личным стремлением Иуды быть понятым Учителем, побудить его обратить на него внимание, оценить его любовь. Иуда создает экзистенциальную ситуацию — ситуацию выбора, которая должна стать моментом психологического, нравственного откровения для всех участников этого великого испытания.

Вместе с тем личность Иуды становится в повести и самостоятельно значимой, и о ее значительности свидетельствует верный показатель — речь центрального героя в отличие от речи «и других» персонажей. Р. С. Спивак обнаруживает в повести приоритет творческого начала и разграничивает в ней (и на основании речи тоже) два типа сознания: косное, нетворческое («верные» ученики) и творческое, освобожденное от давления догмы (Иуда Искариот): «Косность и бесплодность первого сознания — основанного на слепой вере и авторитете, над которым не устает издеваться Иуда – находит воплощение в однозначной, бедной, на бытовом уровне, речи «верных” учеников. Речь же Иуды, сознание которого ориентировано на творчество свободной личности, изобилует парадоксами, намеками, символами, поэтическими иносказаниями»7. Изобилует метафорами, поэтизмами, например, обращение Иуды к любимому ученику Иисуса Иоанну:

Почему ты молчишь, Иоанн? Твои слова как золотые яблоки в прозрачных серебряных сосудах, подари одно из них Иуде, который так беден.

Это дало основание Р. С. Спивак утверждать, что творческой личности в андреевской концепции человека и в андреевском мировоззрении принадлежит центральное место.

Л. Андреев — романтический писатель (с персоналистским, то есть глубоко личностным типом сознания, которое проецировалось на его произведения и прежде всего определяло их характер, круг тем и особенности мировидения) в том смысле, что не принимал зла в окружающем его мире, важнейшим оправданием существования его на земле было творчество7. Отсюда — высокая ценность человека творческого в его художественном мире. В повести Л. Андреева Иуда — творец новой реальности, новой, христианской эры, как это ни кощунственно звучит для верующего человека.

Андреевский Иуда обретает грандиозные масштабы, он уравнивается с Христом, рассматривается как участник пересоздания мира, его преображения. Если в начале повести Иуда «волочился по земле, подобно наказанной собаке», «отполз Иуда, помедлил нерешительно и скрылся», то после совершенного им:

…все время принадлежит ему, и идет он неторопливо, теперь вся земля принадлежит ему, и ступает он твердо, как повелитель, как царь, как тот, кто беспредельно и радостно в этом мире одинок. Замечает мать Иисуса и говорит ей сурово:

— Ты плачешь, мать? Плачь, плачь, и долго еще будут плакать с тобою все матери земли. Дотоле, пока не придем мы вместе с Иисусом и не разрушим смерть.

Иуда понимает ситуацию как выбор: или он изменит мир вместе с Иисусом, или:

Тогда не будет Иуды из Кариота. Тогда не будет Иисуса. Тогда будет… Фома, глупый Фома! Хотелось ли тебе когда-нибудь взять землю и поднять ее?

Таким образом, речь идет о преображении мира, не менее. Этого преображения жаждет все в мире, о нем тоскует природа (см. выразительную пейзажную картину в повести до начала трагических событий):

И впереди его , и сзади, и со всех сторон поднимались стены оврага, острой линией обрезая края синего неба; и всюду, впиваясь в землю, высились огромные серые камни — словно прошел здесь когда-то каменный дождь и в бесконечной думе застыли его тяжелые капли. И на опрокинутый, обрубленный череп похож был этот дико-пустынный овраг, и каждый камень в нем был как застывшая мысль, и их было много, и все они думали — тяжело, безгранично, упорно.

Все в мире жаждет преображения. И оно произошло — изменен ход времени.

Что такое слезы? — спрашивает Иуда и бешено толкает неподвижное время, бьет его кулаком, проклинает, как раба. Оно чужое и оттого так непослушно. О, если бы оно принадлежало Иуде, — но оно принадлежит всем этим плачущим, смеющимся, болтающим, как на базаре; оно принадлежит солнцу; оно принадлежит кресту и сердцу Иисуса, умирающему так медленно.

И еще одну важную черту андреевского героя (андреевской концепции человека) подчеркивают исследователи: «Это потенциальный бунтарь, мятежник, бросающий вызов земному и вечному бытию. Эти мятежники весьма различны по своему видению мира, и мятежи их носят различную окраску, но суть их существования едина: они гибнут, но не сдаются»8.

Из художественных особенностей повести Л. Андреева «Иуда Искариот» обращает на себя внимание литературоведов система парадоксов, противоречий, недосказанностей, обладающая важнейшей изобразительной функцией. Система парадоксов помогает понять сложность, неоднозначность евангельского эпизода, постоянно держит в напряжении читателя. Она отражает ту эмоциональную бурю, которая захлестнула душу предавшего Христа, а затем раскаявшегося и повесившегося Иуды.

Парадоксальная двойственность внешности и внутренней сути Иуды постоянно подчеркивается автором. Герой повести лживый, завистливый, безобразный, но в то же время самый умный из всех учеников, причем умный надчеловеческим, сатанинским умом: он слишком глубоко знает людей и понимает мотивы их поступков, для других же он так и остался непонятен. Иуда предает Иисуса, но он же любит его как сына, казнь Учителя для него — «ужас и мечты». Парадоксальная двойственность придает многомерность, многосмысленность, психологическую убедительность повести Андреева.

В Иуде, несомненно, есть нечто от дьявола, но в то же время не может не воздействовать на читателя его личная (не от дьявола, а от человека) потрясающая искренность, сила переживания за Учителя в час его трагического испытания, значительность его личности. Двойственность образа в том и заключается, что в нем неразрывно связано то страшное, что закреплено за ним религиозной и культурной мировой традицией, и то возвышенно-трагическое, что уравнивает его с Учителем в изображении Л. Андреева. Это автору повести принадлежат пронзительные по смыслу и эмоциональной силе слова:

И с этого вечера до самой смерти Иисуса не видел Иуда вблизи его ни одного из учеников; и среди всей этой толпы были только они двое, неразлучные до самой смерти, дико связанные общностью страданий, — тот, кого предали на поругание и муки, и тот, кто его предал. Из одного кубка страданий, как братья, пили они оба, преданный и предатель, и огненная влага одинаково опаляла чистые и нечистые уста9.

В контексте повести смерть Иуды так же символична, как и распятие на кресте Иисуса. В сниженном плане, и вместе с тем как значимое, возвышающееся над обычной действительностью и обычными людьми событие описано самоубийство Иуды. Распятие Иисуса на кресте символично: крест — это символ, центр, схождение Добра и Зла. На обломанной кривой ветви измученного ветром, полузасохшего дерева, но на горе (!), высоко над Иерусалимом, повесился Иуда. Обманутый людьми, Иуда добровольно покидает этот мир вслед за своим учителем:

Иуда давно уже, во время своих одиноких прогулок, наметил то место, где он убьет себя после смерти Иисуса. Это было на горе, высоко над Иерусалимом, и стояло там только одно дерево, кривое, измученное ветром, рвущим его со всех сторон, полузасохшее. Одну из своих обломанных кривых ветвей оно протянуло к Иерусалиму, как бы благословляя его или чем-то угрожая, и ее избрал Иуда для того, чтобы сделать на ней петлю… гневно бормотал:

– Нет, они слишком плохи для Иуды. Ты слышишь, Иисус? Теперь ты мне поверишь? Я иду к тебе. Встреть меня ласково, я устал. Я очень устал. Потом мы вместе с тобою, обнявшись, как братья, вернемся на землю. Хорошо?

Напомним, что слово братья уже было произнесено в речи автора-повествователя ранее, и это свидетельствует о близости позиций автора и его героя. Отличительная особенность повести — лиризм и экспрессивность, эмоционально высокий градус повествования, передающий напряженность ожиданий Иуды (воплощение «ужаса и мечты»). Временами, в первую очередь при описании казни Христа, повествование приобретает почти невыносимый по напряженности характер:

Когда был поднят молот, чтобы пригвоздить к дереву левую руку Иисуса, Иуда закрыл глаза и целую вечность не дышал, не видел, не жил, а только слушал. Но вот со скрежетом ударилось железо о железо, и раз за разом тупые, короткие, низкие удары, — слышно, как входит острый гвоздь в мягкое дерево, раздвигая частицы его…

Одна рука. Еще не поздно.

Другая рука. Еще не поздно.

Нога, другая нога — неужели все кончено? Нерешительно раскрывает глаза и видит, как поднимается, качаясь, крест и устанавливается в яме. Видит, как, напряженно содрогаясь, вытягиваются мучительно руки Иисуса, расширяют раны — и внезапно уходит под ребра опавший живот…

И вновь автор — вместе с центральным героем повести, причем в результате максимального приближения к страдающему Иисусу изображаемая картина вырастает до огромных размеров (в реальности так близко Иисуса вряд ли можно было видеть — он был на кресте, к нему не подпускали стражники), достигая необыкновенной выразительности. Экспрессивность, эмоциональная заразительность повести Л. Андреева побудили в свое время А. Блока сказать: «Душа автора — живая рана».

► Другие статьи по теме «Повесть «Иуда Искариот»: психологическая интерпретация евангельского сюжета»:

  • 1. Иуда — загадка Евангелия. Иуда Искариот — объект «нравственного расследования” писателя
  • 2. Повесть «Иуда Искариот» в оценках критики
  • 3. «И другие…» в повести
  • 4. Образ Иисуса, или Смеялся ли Христос?
  • 5. Иуда Искариот в изображении Л. Андреева, андреевская концепция человека
  • 6. Финал и его прочтение
  • 7. «Интуиция» и «психологические смыслы» в «Иуде Искариоте» Л. Андреева и «Иуде Искариоте — апостоле-предателе» С. Булгакова
  • 8. Иуда и Иисус Христос в рассказе Ю. Нагибина «Любимый ученик»
  • Вопросы по повести Л.Н. Андреева «Иуда Искариот»
  • Биография Л.Н. Андреева
  • Список литературы

► Перейти к оглавлению книги «Еретики» в литературе: Л. Андреев, Е. Замятин, Б. Пильняк, М. Булгаков

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *