И шмелев биография

Шмелев Иван Сергеевич (1873—1950), писатель.

Родился 3 октября 1873 г. в Москве в патриархальной религиозной семье.

Отец был известным подрядчиком, и на двор Шмелёвых стекались рабочие-строители со всей России. Мальчик впитывал народную культуру, обычаи, язык, песни, прибаутки, поговорки — всё, что потом преобразится и заиграет в неповторимой шмелёвской прозе.

Будущий писатель окончил гимназию, затем юридический факультет Московского университета (1898 г.).

После года военной службы восемь лет работал чиновником в глухих уездах Московской и Владимирской губерний, где встретил прототипов героев своих произведений. Первый рассказ Шмелёва «У мельницы» был опубликован в 1895 г. в журнале «Русское обозрение».

В 1897 г. в Москве вышла книга его очерков «На скалах Валаама», которая подверглась слишком сильной цензуре и успеха не имела. Прозаик замолчал на целое десятилетие.

Возвращение к творчеству произошло под влиянием революционных событий 1905 г. Наиболее значительное произведение этого периода — повесть «Гражданин Уклейкин» (1908 г.).

Знаменитым Шмелёва сделала повесть «Человек из ресторана» (1911 г.), увидевшая свет в одном из сборников товарищества «Знание», издававшихся М. Горьким.

В 10-х гг. писатель тесно сотрудничал с московским Книгоиздательством писателей, в котором выходили его рассказы и повести. В период Октябрьской революции 1917 г., которую он не принял, и Гражданской войны Шмелёв выступал с осуждением войны «вообще» как массового психоза здоровых людей.

В 1922 г. писатель, после расстрела в Феодосии без суда и следствия его единственного сына, бывшего белого офицера, уехал в Берлин, потом в Париж. Гибель сына он так и не простил новой власти, хотя мечтал вернуться в Россию, пусть даже после смерти.

В эмиграции образы и картины старой России, яркие впечатления детства, воспоминания о любимой Москве оформились в книги, ставшие вершиной творчества Шмелёва. «Родное» (1931 г.), «Богомолье», «Лето Господне» (обе 1948 г.) — произведения, удивительные по поэтичности, духовному свету, прекрасному живому народному языку, подобного которому до Шмелёва русская литература ещё не знала.

Умер 24 июня 1950 г. в Париже.

Близкие темы Комментарии

  • Sabelfeld Viktor 23 Май 2019 в 23:12

    Всегда с душевным умиротворением слушаю произведения Шмелёва. Покой и уравновешенность вселяется в душу, слушая его дивную прозу. Очень жаль, что она мне раньше, в детстве в руки не попала, много бы мусора она бы из меня вывела, а какой другой бы и вовсе доступ перекрыла. Великий человек. Таких сегодня уже природа-мать, похоже, не посылает миру!!! И то, что сына ” новая власть” его лишила и он не простил мне очень как понятно! Я бы тоже не простил!!!

  • Данил 5 Апрель 2018 в 20:50

    спасибо вы очень помогли,но толь жаль,что такой человек
    умер

  • Фатима 4 Май 2017 в 10:15

    Да , спасибо большое!!!!
    Вы нас выручили . Жаль что он умер

  • Аноним 6 Апрель 2017 в 23:58

    Спасибо,хорошо составили текст биографии довольно знаменитого человека,вы мне очень помогли,кратко и ясно…

  • Максим Зык 14 Март 2017 в 20:17

    Спасибо,я щас спишу и потом покажу учительнице.Наверное мне поставят пять и мне ещё надо Данко учить и стих ,,ГОЙ ТЫ РУСЬ МОЯ РОДНАЯ,,

  • Аноним 7 Май 2014 в 20:26

    класс спасибо за биографию я получила 5 и очень этому рада

Путешествия Морские приключения Боевик Вестерн Научная фантастика Космическая фантастика Юмористическая фантастика Историческая фантастика Боевая фантастика Эпическая и героическая фантастика Утопия Антиутопия Киберпанк Постъядерный мир Попаданцы Героическое фэнтези Эпическое фэнтези Историческое фэнтези Городское фэнтези Ироническое фэнтези Исторический детектив Иронический детектив Любовный детектив Фантастический детектив Детективный боевик Политический детектив Полицейский детектив Шпионский детектив Военный детектив Мистика Триллер Катастрофы Любовный роман Философский роман Исторический роман Авантюрный роман Сага Отечественная классическая проза Классическая проза СССР Зарубежная классическая проза Авантюрная историческая проза Военно-историческая проза Альтернативная история Современная отечественная проза Современная зарубежная проза Самиздат Контркультура Античная литература Древнерусская литература Древнеевропейская литература Древневосточная литература Юмористическая проза Юмористическая поэзия Сатира Афоризмы Анекдоты Отечественная поэзия Современная отечественная поэзия Зарубежная поэзия Поэма Песенная лирика Басни Драма Комедия Трагедия Современный фольклор Народные песни Повесть Сборник Рассказ Новелла Очерк Эссе Детская проза Приключенческая проза для детей и подростков Детский детектив Детская фантастика Детское фэнтези Духовная литература для детей Детская поэзия Для самых маленьких Русские народные сказки Сказки народов мира Современные сказки Партитуры Вокал Сценарии Киносценарии Рукоделие Биология Ботаника Зоология Астрономия Геология География Природа Животные Экология Общество Государство Право Политика Этнография Социология Политология Экономическая социология Обществоведение Педагогика Античная философия Отечественная философия Западная философия Восточная философия Политическая философия История философии Этика Эстетика Религиозная философия Метафизика Эзотерика Теория литературы Языкознание Русский язык Физика Химия Математика Информатика Христианство Буддизм Иудаизм Ислам Индуизм Религиозная публицистика Духовные движения История религий Священные тексты Религиоведение Язычество Астрология, хиромантия, гадания Организационная структура армии Военная документалистика Разведка Спецподразделения Военная аналитика Военная подготовка Военная техника Военная история Древняя Русь Российская империя СССР Современная Россия Дописьменная история Античная история Средневековая история История Нового Времени Новейшая история Металлургия Электроника Ценные бумаги Инвестиции Финансовый учёт Налогообложение Карьера История экономики Личные финансы Биржа Экономическая теория Бухгалтерский учет Банковское дело Макроэкономика Недвижимость Делопроизводство Рынок труда Ветеринария Базы данных Интернет и сети Программное обеспечение Программирование Справочники Словари Карты Энциклопедии Руководства Атласы Путеводители Самоучители Военные мемуары Политики Авантюристы Ученые Спортсмены Публицистика: этика и воспитание Политическая публицистика Социальная публицистика Художественная публицистика Образовательная публицистика Историческая публицистика Научно-техническая публицистика Экономическая публицистика Юридическая публицистика Военная публицистика Учебная литература по искусству Учебная литература по социально-экономическим дисциплинам Учебники для ВУЗов Учебники и для среднего и специального образования Школьные учебники Латинский (Lingua Latina) Английский язык Славянские языки Итальянский язык Немецкий язык Французский язык Испанский язык Восточные языки Коллекционирование Рыбалка Охота Туризм Альтернативная медицина Психология восприятия и памяти Психология личности Психология управления Психология развития Психология семьи Социальная психология Клиническая психология Популярная литература по психологии Теория и история психологии

Вышло это так просто и неторжественно, что я и не заметил. Можно сказать, вышло непредумышленно. Теперь, когда это вышло на самом деле, кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда им был, только — писателем «без печати». Помнится, нянька, бывало, говорила: — И с чего ты такая балаболка? Мелет-мелет невесть чего… как только язык у тебя не устает, балаболка!.. Живы во мне доныне картинки детства, обрывки, миги. Вспомнится вдруг игрушка, кубик с ободранной картинкой, складная азбучка с буквой, похожей на топорик или жука, солнечный луч на стенке, дрожащий зайчиком… Ветка живой березки, выросшей вдруг в кроватке у образка, зеленой такой, чудесной. Краска на дудочке из жести, расписанной ярко розами, запах и вкус ее, смешанный с вкусом крови от расцарапанной острым краем губки, черные тараканы на полу, собравшиеся залезть ко мне, запах кастрюльки с кашкой… Боженька в уголке с лампадкой, лепет непонимаемой молитвы, в которой светится «деворадуйся»… Я говорил с игрушками — живыми, с чурбачками и стружками, которые пахли «лесом» — чем-то чудесно-страшным, в котором «волки». Но и «волки» и «лес» — чудесные. Они у меня мои. Я говорил с белыми звонкими досками — горы их были на дворе, с зубастыми, как страшные «звери», пилами, с блиставшими в треске топорами, которые грызли бревна. На дворе были плотники и доски. Живые, большие плотники, с лохматыми головами, и тоже живые доски. Все казалось живым, моим. Живая была метла, — бегала по двору за пылью, мерзла в снегу и даже плакала. И половая щетка была живая, похожая на кота на палке. Стояла в углу — «наказана». Я утешал ее, гладил ее волосики. Все казалось живым, все мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные! Должно быть, за постоянную болтовню прозвали меня в первом классе гимназии «римский оратор», и кличка эта держалась долго. В балльниках то и дело отмечалось: «Оставлен на полчаса за постоянные разговоры на уроках». Это был, так сказать, «дописьменный» век истории моего писательства. За ним вскоре пришел и «письменный». В третьем, кажется, классе я увлекся романами Жюля Верна и написал — длинное и в стихах! — путешествие наших учителей на Луну, на воздушном шаре, сделанном из необъятных штанов нашего латиниста Бегемота. «Поэма» моя имела большой успех, читали ее даже и восьмиклассники, и она наконец попала в лапы к инспектору. Помню пустынный зал, иконостас у окон, в углу налево, шестая моя гимназия! — благословляющего детей Спасителя — и высокий, сухой Баталин, с рыжими бакенбардами, трясет над моей стриженой головой тонким костлявым пальцем с отточенным остро ногтем, и говорит сквозь зубы — ну прямо цедит! — ужасным, свистящим голосом, втягивая носом воздух, — как самый холодный англичанин: — И ссто-с такое.., и сс… таких лет, и сс… так неуваззытельно отзываесса, сс… так пренебреззытельно о сстарссых… о наставниках, об учителях… нашего поосстенного Михаила Сергеевича, сына такого нашего великого историка позволяесс себе называть… Мартысской!.. По решению педагогического совета… Гонорар за эту «поэму» я получил высокий — на шесть часов «на воскресенье», на первый раз. Долго рассказывать о первых моих шагах. Расцвел я пышно на сочинениях. С пятого класса я до того развился, что к описанию храма Христа Спасителя как-то приплел… Надсона! Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, где парит Саваоф, «как в небе», и вспоминаются ободряющие слова нашего славного поэта и печальника Надсона: Друг мой, брат мой… усталый, страдающий брат, Кто б ты ни был — не падай душой: Пусть неправда и зло полновластно царят Над омытой слезами землей… Баталин вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой, начал пилить со свистом: — Ссто-с такое?! Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку! У нас есть Пускин, Лермонтов, Дерзавин… но никакого вашего Надсона… нет! Сто такой и кто такой… На-дсон. Вам дана тема о храме Христа Спасителя, по плану… а вы приводите ни к сселу «ни к городу какого-то «страдающего брата»… какие-то вздорные стихи! Было бы на четверку, но я вам ставлю три с минусом. И зачем только тут какой-то «философ»… с «в» на конце! — «филосов-в Смальс»! Слово «философ» не умеете написать, пишете через «в», а в философию пускаетесь? И во-вторых, был Смайс, а не Смальс, что значит — свиное сало! И никакого отношения он, как и ваш Надсон, — он говорил, ударяя на первый слог, — ко храму Христа Спасителя не имели! Три с минусом! Ступайте и задумайтесь. Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое: — Но это, Николай Иваныч… тут лирическое отступление у меня, как у Гоголя, например. Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его рыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня, с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело. Все мы знали, что это — его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку. — Ах, во-от вы ка-ак… Гоголь!., или, может быть, гоголь-моголь? — Вот как… — и опять страшно потянул носом. — Дайте сюда тетрадку… Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар — колом! Я получил кол и — оскорбление. С тех пор я возненавидел и Надсона и философию. Этот кол испортил мне пересадку и средний балл, и меня не допустили к экзаменам: я остался на второй год. Но все это было к лучшему. Я попал к другому словеснику, к незабвенному Федору Владимировичу Цветаеву. И получил у него свободу: пиши как хочешь! И я записал ретиво, — «про природу». Писать классные сочинения на поэтические темы, например, — «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»… — было одно блаженство. Это было совсем не то, что любил задавать Баталин: не «Труд и любовь к ближнему, как основы нравственного совершенствования», не «Чем замечательно послание Ломоносова к Шувалову «О пользе стекла»» и не «Чем отличаются союзы от наречий». Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на «о», посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил «слово»: так, мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из Пушкина… Господи, да какой же Пушкин! Даже Данилка, прозванный Сатаной, и тот проникнется чувством. Имел он песен дивный дар И голос, шуму вод подобный, — певуче читал Цветаев, и мне казалось, что — для себя. Он ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами, — такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек: — Вот что, муж-чи-на… — а некоторые судари пишут «муш-чи-на», как, например, зрелый му-жи-чи-на Шкро- бов! — у тебя есть что-то… некая, как говорится, «шишка». Притчу о талантах… пом-ни! С ним, единственным из наставников, поменялись мы на прощанье карточками. Хоронили его — я плакал. И до сего дня — он в сердце. И вот — третий период, уже «печатный». От «Утра в лесу» и «Осени по Пушкину» я перешел незаметно к «собственному». Случилось это, когда я кончил гимназию. Лето перед восьмым классом я провел на глухой речушке, на рыбной ловле. Попал на омут, у старой мельницы. Жил там глухой старик, мельница не работала. Пушкинская «Русалка» вспоминалась. Так меня восхитило запустенье, обрывы, бездонный омут «с сомом», побитые грозою, расщепленные ветлы, глухой старик — из «Князя Серебряного» мельник!.. Как-то на ранней зорьке, ловя подлещиков, я тревожно почувствовал — что-то во мне забилось, заспешило, дышать мешало. Мелькнуло что-то неясное. И — прошло. Забыл. До глубокого сентября я ловил окуней, подлещиков. В ту осень была холера, и ученье было отложено. Что-то — не приходило. И вдруг, в самую подготовку на аттестат зрелости, среди упражнений с Гомером, Софоклом, Цезарем, Вергилием, Овидием Назоном… — что-то опять явилось! Не Овидий ли натолкнул меня? не его ли «Метаморфозы» — чудо! Я увидел мой омут, мельницу, разрытую плотину, глинистые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда… Помню, — я отшвырнул все книги, задохнулся… и написал — за вечер — большой рассказ. Писал я «с маху». Правил и переписывал, — и правил. Переписывал отчетливо и крупно. Перечитал… — и почувствовал дрожь и радость. Заглавие? Оно явилось само, само очертилось в воздухе, зелено-красное, как рябина — там. Дрожащей рукой я вывел: У мельницы. Это было мартовским вечером 1894 года. Но и теперь еще помню я первые строчки первого моего рассказа: «Шум воды становился все отчетливей и громче: очевидно, я подходил к запруде. Вокруг рос молодой, густой осинник, и его серые стволики стояли передо мною, закрывая шумевшую неподалеку речку. С треском я пробирался чащей, спотыкался на остренькие пеньки осинового сухостоя, получал неожиданные удары гибких веток…» Рассказ был жуткий, с житейской драмой, от «я». Я сделал себя свидетелем развязки, так ярко, казалось, сделал, что поверил собственной выдумке. Но что же дальше? Литераторов я совсем не знал. В семье и среди знакомых было мало людей интеллигентных. Я не знал и «как это делается» — как и куда послать. Не с кем мне было посоветоваться: почему-то и стыдно было. Скажут еще: «Э, пустяками занимаешься!» Газет я еще не читал тогда, — «Московский листок» разве, но там было смешное только или про «Чуркина». Сказать по правде, я считал себя выше этого. «Нива» не пришла в голову. И вот вспомнилось мне, что где-то я видел вывесочку, узенькую совсем: «Русское обозрение», ежемесячный журнал. Буквы были — славянские? вспоминал-вспоминал… — и вспомнил, что на Тверской. Об этом журнале я ничего не знал. Восьмиклассник, почти студент, я не знал, что есть «Русская мысль», в Москве. С неделю я колебался: вспомню про «Русское обозрение» — так и похолодею и обожгусь. Прочитаю «У мельницы» — ободрюсь. И вот я пустился на Тверскую — искать «Русское обозрение». Не сказал никому ни слова. Помню, прямо с уроков, с ранцем, в тяжелом ватном пальто, сильно повыгоревшем и пузырившемся к полам, — я его все донашивал, поджидая студенческого, чудесного! — приоткрыл огромную, под орех, дверь и сунул голову в щель, что-то проговорил кому-то. Там скучно крякнуло. Сердце во мне упало: крякнуло будто строго?.. Швейцар медленно шел ко мне. Пожалуйте… желают вас сами видеть. Чудесный был швейцар, с усами, бравый! Я сорвался с диванчика и, как был, — в грязных, тяжелых ботинках, с тяжелым ранцем, ремни которого волоклись со звоном, — все вдруг отяжелело! — вступил в святилище. Огромный, очень высокий кабинет, огромные шкафы с книгами, огромный письменный стол, исполинская над ним пальма, груды бумаг и книг, а за столом, широкий, красивый, грузный и строгий — так показалось мне, — господин, профессор, с седеющими по плечам кудрями. Это был сам редактор, приват-доцент Московского университета Анатолий Александров. Он встретил меня мягко, но с усмешкой, хотя и ласково: Ага, принесли рассказ?.. А в каком вы классе? Кончаете… Ну, что же… поглядим. Многонько написали… — взвесил он на руке тетрадку. — Ну, зайдите месяца через два… Я зашел в самый разгар экзаменов. Оказалось, что надо «заглянуть месяца через два». Я не заглянул. Я уже стал студентом. Другое пришло и захватило — не писанье. О рассказе я позабыл, не верил. Пойти? Опять: «Месяца через два зайдите». Уже в новом марте я получил неожиданно конверт — «Русское обозрение» — тем же полуцерковным шрифтом. Анатолий Александров просил меня «зайти переговорить». Уже юным студентом вошел я в чудесный кабинет. Редактор учтиво встал и через стол протянул мне руку, улыбаясь. Поздравляю вас, ваш рассказ мне понравился. У вас довольно хороший диалог, живая русская речь. Вы чувствуете русскую природу. Пишите мне. Я не сказал ни слова, ушел в тумане. И вскоре опять забыл. И совсем не думал, что стал писателем. В первых числах июля 1895 года я получил по почте толстую книгу в зелено-голубой — ? — обложке — «Русское обозрение», июль. У меня тряслись руки, когда раскрывал ее. Долго не находил, — все прыгало. Вот оно: «У мельницы», — самое то, мое! Двадцать с чем-то страниц — и, кажется, ни одной поправки! ни пропуска! Радость? Не помню, нет… Как-то меня пришибло… поразило? Не верилось. Счастлив я был — два дня. И — забыл. Новое пригла­шение редактора— «пожаловать». Я пошел, не зная, зачем я нужен. Вы довольны? — спросил красивый профессор, предлагая кресло. — Ваш рассказ многим понравился. Будем рады дальнейшим опытам. А вот и ваш гонорар… Первый? Ну, очень рад. Он вручил мне… во-семь-де-сят рублей! Это было великое богатство: за десять рублей в месяц я ходил на урок через всю Москву. Я растерянно сунул деньги за борт тужурки, не в силах промолвить ни слова. Вы любите Тургенева? Чувствуется, у вас несомненное влияние «Записок охотника», но это пройдет. У вас и свое есть. Вы любите наш журнал? Я что-то прошептал, смущенный. Я и не знал журнала: только «июль» и видел. Вы, конечно, читали нашего основателя, славного Константина Леонтьева… что-нибудь читали?.. Нет, не пришлось еще, — проговорил я робко. Редактор, помню, выпрямился и поглядел под пальму, — пожал плечами. Это его, кажется, смутило. Теперь… — посмотрел он грустно и ласково на меня, — вы обязаны его знать. Он откроет вам многое. Это, во-первых, большой писатель, большой художник… — Он стал говорить-говорить… — не помню уже подробности — что-то о «красоте», о Греции… — Он великий мыслитель наш, русский необычайный! — восторженно заявил он мне. — Видите — этот стол?.. Это его стол! — И он благоговейно погладил стол, показавшийся мне чудесным. — О, какой светлый дар, какие песни пела его душа! — нежно сказал он в пальму. И вспомнилось мне недавнее: Имел он песен дивный дар, И голос, шуму вод подобный. — И эта пальма — его! Я посмотрел на пальму, и она показалась мне особенно чудесной. — Искусство, — продолжал говорить редактор, — прежде всего — благо-говение! Искусство… ис-кус! Искусство — молитвенная песнь. Основа его — религия. Это всегда, у всех. У нас — Христово слово! «И Бог бе слово». И я рад, что вы начинаете в его доме… в его журнале. Как-нибудь заходите, я буду давать вам его творения. Не во всякой они библиотеке… Ну-с, молодой писатель, до сви-да-ния. Желаю вам… Я пожал ему руку, и так мне хотелось целовать его, послушать о нем, неведомом, сидеть и глядеть на стол. Он сам проводил меня. Я ушел опьяненный новым, чувствуя смутно, что за всем этим моим — случайным? — есть что-то великое и священное, незнаемое мною, необычайно важное, к чему я только лишь прикоснулся. Шел я как оглушенный. Что-то меня томило. Прошел Тверскую, вошел в Александровский сад, присел. Я — писатель. Ведь я же выдумал весь рассказ!.. Я обманул редактора, и за это мне дали деньги!.. Что я могу рассказывать? Ничего. А искусство — благоговение, молитва… А во мне ничего-то нет. Деньги, во-семь-десят рублей… за это!.. Долго сидел я так, в раздумье. И не с кем поговорить… У Каменного моста зашел в часовню, о чем-то помолился. Так бывало перед экзаменом. Дома я вынул деньги, пересчитал. Во-семьдесят рублей… Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать. Только одно я чувствовал: что-то я должен сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать… — готовиться. Я — другой, другой.

Шмелев Иван Дмитриевич — эстрадный певец — родился в 1912 году в Воронеже в многодетной семье рабочего-литейщика.
И. Шмелев
После окончания семилетней школы учился в фабрично-заводском училище, работал слесарем на паровозоремонтном заводе. Как активный участник заводской художественной самодеятельности был направлен комсомольской организацией на учебу в Воронежский музыкальный техникум. Затем последовали годы учебы в Московской консерватории в классе профессора К. Н. Дорлиак, которая сразу же угадала в юном студенте незаурядные вокальные способности. Прилежно, с полной отдачей и увлечением изучал он основы вокальной техники, сценического мастерства и вскоре стал одним из самых любимых учеников своего педагога.

В эти годы молодой певец впервые пробует свои силы и на эстраде. Он принимает участие в концертах, исполняя русские народные песни, лирические песни советских композиторов.

Настоящее признание пришло к певцу в годы Великой Отечественной войны. С ансамблем под управлением С. О. Юткевича артист находился на Брянском фронте, исполняя для бойцов полюбившиеся им песни — «Темная ночь», «Шумел сурово Брянский лес», «Заветный камень» и др. Голос певца звучал в те суровые дни в окопах под Ельней, на импровизированных плошадках в Брянских лесах, под Сталинградом…

Об этом периоде творчества Ивана Шмелева газета «Советская культура» писала позже: «Солист песенного ансамбля, много и часто выступавшего на фронте, Шмелев тонко чувствует особенности песен, написанных от имени бойцов и выражающих их мысли и чувства… У Шмелева своя тема: героика советского бойца, его гнев, его месть, его воля к победе. У него свой стиль: мужественный, волевой, мажорно-оптимистический. Это как бы вокальный язык нашего бойца-фронтовика. О Шмелеве можно сказать: он певец из стана русских воинов».

В послевоенные годы И. Шмелев активно работал в жаное советской песни, сначала как солист Всесоюзного радио, затем — Гастрольбюро СССР. На Втором всесоюзном конкурсе артистов эстрады, проходившем в 1946 году в Москве, он был удостоен высокого звания лауреата.

Артист побывал с концертами во многих городах страны, выступал с шефскими концертами на новостройках, гастролировал за рубежом.

Ранний уход певца из жизни оборвал его яркую певческую судьбу. Скончался Иван Дмитриевич Шмелев в 1960 году.

Рассказчик вспоминает, как стал писателем. Вышло это просто и даже непредумышленно. Теперь рассказчику кажется, что он всегда был писателем, только «без печати».

В раннем детстве нянька называла рассказчика «балаболкой». У него сохранились воспоминания раннего младенчества — игрушки, ветка берёзы у образа, «лепет непонимаемой молитвы», обрывки старинных песенок, которые пела нянька.

Всё для мальчика было живым — живые зубастые пилы и блестящие топоры рубили во дворе живые, плачущие смолой и стружками доски. Метла «бегала по двору за пылью, мёрзла в снегу и даже плакала». Половую щётку, похожую на кота на палке, наказывали — ставили в угол, и ребёнок её утешал.

Всё казалось живым, всё мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!

Заросли лопухов и крапивы в саду казались рассказчику лесом, где водятся настоящие волки. Он ложился в заросли, они смыкались над головой, и получалось зелёное небо с «птицами» — бабочками и божьими коровками.

Продолжение после рекламы:

Однажды в сад пришёл мужик с косой и выкосил весь «лес». Когда рассказчик спросил, не у смерти ли мужик взял косу, тот посмотрел на него «страшными глазами» и зарычал: «Я теперь сам смерть!». Мальчик испугался, закричал, и его унесли из сада. Это была его первая, самая страшная встреча со смертью.

Рассказчик помнит первые годы в школе, старенькую учительницу Анну Дмитриевну Вертес. Она говорила на других языках, из-за чего мальчик считал её оборотнем и очень боялся.

Что значит «оборотень» — я знал от плотников. Она не такая, как всякий крещёный человек, и потому говорит такое, как колдуны.

Потом мальчик узнал о «столпотворении вавилонском», и решил, что Анна Дмитриевна строила Вавилонскую башню, и языки у неё смешались. Он спросил у учительницы, не страшно ли ей было, и сколько у неё языков. Та долго смеялась, а язык у неё оказался один.

Брифли существует благодаря рекламе:

Потом рассказчик познакомился с красивой девочкой Аничкой Дьячковой. Она научила его танцевать, и всё просила рассказывать сказки. Мальчик узнал от плотников множество сказок, не всегда приличных, которые очень нравились Аничке. За этим занятием их застала Анна Дмитриевна и долго бранила. Больше Аничка к рассказчику не приставала.

Чуть позже об умении мальчика рассказывать сказки узнали старшие девочки. Они сажали его на колени, давали конфеты и слушали. Иногда подходила Анна Дмитриевна и тоже слушала. Мальчику много чего было рассказать. Народ на большом дворе, где он жил, менялся. Приходили со всех губерний со своими сказками и песнями, каждый — со своим говором. За постоянную болтовню рассказчика прозвали «Римским оратором».

Это был, так сказать, дописьменный век истории моего писательства. За ним вскоре пришёл и «письменный».

В третьем классе рассказчик увлёкся Жюлем Верном и написал сатирическую поэму о путешествии учителей на Луну. Поэма имела большой успех, а поэт был наказан.

Продолжение после рекламы:

Затем наступила эра сочинений. Рассказчик слишком вольно, по мнению учителя, раскрывал темы, за что был оставлен на второй год. Это пошло мальчику только на пользу: он попал к новому словеснику, который не препятствовал полёту фантазии. До сих пор рассказчик вспоминает о нём с благодарностью.

Затем наступил третий период — рассказчик перешёл к «собственному». Лето перед восьмым классом он провёл «на глухой речушке, на рыбной ловле». Рыбачил он в омуте у неработающей мельницы, в которой жил глухой старик. Эти каникулы произвели на рассказчика такое сильное впечатление, что во время подготовки к экзаменам на аттестат зрелости он отложил все дела и написал рассказ «У мельницы».

Я увидал мой омут, мельницу, разрытую плотину, глинистые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда… Живые, — они пришли и взяли.

Что делать со своим сочинением, рассказчик не знал. В его семье и среди знакомых почти не было интеллигентных людей, а газет он тогда ещё не читал, считая себя выше этого. Наконец рассказчик вспомнил вывеску «Русское обозрение», которую видел по дороге в школу.

Брифли существует благодаря рекламе:

Поколебавшись, рассказчик отправился в редакцию и попал на приём к главному редактору — солидному, профессорского вида господину с седеющими кудрями. Он принял тетрадь с рассказом и велел зайти через пару месяцев. Затем публикация рассказа отложилась ещё на два месяца, рассказчик решил, что ничего не выйдет, и был захвачен другим.

Письмо из «Русского обозрения» с просьбой «зайти переговорить» рассказчик получил только в следующем марте, уже будучи студентом. Редактор сообщил, что рассказ ему понравился, и его опубликовали, а затем посоветовал писать ещё.

Я не сказал ни слова, ушёл в тумане. И вскоре опять забыл. И совсем не думал, что стал писателем.

Экземпляр журнала со своим сочинением рассказчик получил в июле, два дня был счастлив и снова забыл, пока не получил очередное приглашение от редактора. Тот вручил начинающему писателю огромный для него гонорар и долго рассказывал об основателе журнала.

Рассказчик чувствовал, что за всем этим «есть что-то великое и священное, незнаемое мною, необычайно важное», к чему он только прикоснулся. Он впервые ощутил себя другим, и знал, что должен «многое узнать, читать, вглядываться и думать» — готовиться стать настоящим писателем.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *