И вырвал грешный мой язык

Я чуть прокомментирую статью нашего коллеги «Язык ненависти в комментариях к Кубковому матчу Динамо — Ворскла”….

Спасибо. Добротная статья. Уважаемый «Anomaj Anomaj» очень качественно проанализировал «комментаторские способности» соответствующих риторов, поэтому я на них не буду останавливаться. Я сам не раз инициировал эту тематику, но на молекулы, как уважаемый автор — не разбирал.

.. Меня просто раздражало и раздражает, как люди, отрабатывая заказ, формируют общественное мнение! Едва заметными вплетениями полуправды, каким-то, смещением акцентов, подменой понятий, двойными стандартами, троллингами, саркастичными экивоками…. Более того, здесь, есть группа персонажей, которая, как только появляется подобная той, которую предложил коллега, «расшифровка» (автора — в большей степени, моя — в меньшей), тут же начинают шарашить в стиле: «всеболельщикисубъективны» и/ или «Динамосамодолжнонедаватьповодтакимкомментариям» ))))))… специально размазывая наше некачество (надеюсь, всё-таки — временное!) и эти вопросы в один !)))) Хотя это абсолютно не пересекающиеся тематики!

Более того, некоторые из подобных коллег могут вроде как ратовать за превалирование фактов над домыслами, но при этом, абсолютно не гнушаются этими самыми домыслами. Более того, они при этом абсолютно игнорируют причинно-следственные связи, которые просто уничтожают саму актуальность озвученного ими предположения! Например, из позднего, уважаемый мной коллега посчитал необходимым рекомендовать руководству Динамо послать поздравительную открытку некой теле-диве, якобы абсолютно не сомневаясь в её лоббировании интересов Динамо (Суркиса) и абсолютно игнорируя хрЕнову кучу фактов: и подчиненности сией мадам в рамках отношения «работник — работодатель”, и её такую же, как вышеупомянутую мной кучу, решений, скажу витиевато, которые вооооооооообще не подтверждают её динамофилию, как диагноз!))) Или у человека есть скрин интимной встречи (фото- и/ или видеофиксации) Суркиса с радисткой «Кэт”?)…. Или, что, мы берём кучу фактажа, выкидываем то, что нам просто хочется выкинуть, оставляем интересующие нас эпизоды и вуаля (!): вроде, как человек — гетеро, а теперь выходит — попахивает от него ЛГБТ-шной составляющей!)….?

Ну да ладно…, не важно… Для меня важно то, что, мля (извиняюсь), дети во дворе, когда делятся для пошпилить в футбик, перестали называть себя: «я — Шевченко”, «я — Ребров”, «я — Косовский”, «я — Ярмоленко”…. Они озвучивают, что они — тайсоны, Марлос, морайесы, в крайнем случае — степаненки…. Они ждут комплект «ржаво — грязной”, а не бело-голубой формы на ДР! Они сейчас менее ответственно анализируют ситуацию, потому, что дети. Они сейчас просто не слышат о Динамо ничего хорошего, они просто слышат здравицы и восхваления в адрес другого клуба…. Обращаю внимание, я не о случаях, когда они этого заслуживают, я о постоянном славословии, даже, когда шахта воооооообще ничего сверхестественного не исполняет (а результат обеспечивают арбитры с одноклассниками). И более того, я именно о той «денисоffской” лести, которая несётся, даже когда их рвут 1-5, 0-6 или 0-7!

И конечно же (ВНИМАНИЕ!!!!!), в первую очередь, в этом виновато само Динамо (менеджмент и игра!)…. Но, сорян, без вот этих ТВ-навязываний, словесных «серёжепалкинских” изысков, заказного звездежа, геноцидоподобных локальных повествований не формировался бы этот любящий футбол пацанчик! Пожалуйста, не надо мне говорить, что Суркис сам виноват, что не сделал свой тв- канал! Как минимум, лично мне бы оооооочень не хотелось бы, чтобы Суркис, создав подобную «ТВ-банду” поступал бы по аналогии — честно, мне было бы противно! Та я, собственно, и не хочу обсуждать девушку, которая «сама виновата”, что одела миниюбку и футболку с большим декольте! Я хочу осуждать тех контрацептивов, которые её изнасиловали неестественным способом!

Да и вообще, вопрос не в этом! Вопрос в том, что люди с микрофоном искажают, манипулирую, врут, не говорят правду! И это называют как угодно: и плюрализмом мнений, и демократическим волеизъявлением, и просто субъективным мнением, которое редакция может не разделять!)))) Какая нахрен редакционная цензура, если она же, в рамках «корпоративной философии” и делает вывод о профпригодности и соответствии занимаемой должности очередной говорящей головы! Она же и пишет «линию партии” в техзадании и должностной инструкции! Да, бывают казусы… можно и «оступиться”, как Саленко, можно и ляпнуть лишнего про накаркать на «состоявшуюся” победу над Севильей и выбор следующего соперника, как шарафутдинов….))))… И я смеюсь потом, когда они рассказывают про единый пул…. Я смеюсь, потому, что после финала я переключил на «денисовский” канал, но услышав слова ведущего о «А теперь давайте посмотрим кульминационный момент всего матча!” и посмотрев этот момент…. Я ушёл с этого канала и решил посмотреть награждение позже….

Матчасть: Кульмина́ция — наиболее напряженный момент в развитии действия, решающий, переломный момент во взаимоотношениях. В кульминации раскрывается острота конфликта.

Так знаете, что это был за момент? Не пенальти, не игра вратарей! Не опасные моменты! Не выданные / невыданные КК или ЖК! Не зафиксированные / незафиксированные ошибочно оффсайды и даже не выбежавшая на поле девушка, из одежды на которой, была только анти коронавирусная маска) ….. Если честно, я давно так не переживал…. И даже списался с кентом Юрой, который «держал себя в руках” коньяком…. И который проорал с меня, когда я ему раскрыл, как я от переживания совместил в себе несовместимые…. 250 Абсолюта…., черешню и…. грамм 400 креветки….)))… Оказывается «решающим моментом” ФИНАЛА КУБКА была замена Степанюка за 5 мин до конца овертайма и соответствующая невозможность выпустить ворОтника Исенко (ничего не имею против очень перспективного, как по мне, парня)! ))))))))) Вот это уровень журналистского профессионализма!!!!!

Всем мира и добра!

Подписывайтесь на Dynamo.kiev.ua в Telegram: @dynamo_kiev_ua! Только самые горячие новости

ПРОРОК

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

КОММЕНТАРИИ:

шестикрылый Серафим — ангел

перстами= пальцами

зеницы= глаза

содроганье-trembling

горний — высокий

дольней лозы прозябанье — живущее в долине растение

уста — рот

десница — правая рука

угль, пылающий огнем- a burning coal

отверстая — открытая

глас= голос

воззвал — обратился ко мне

восстань — встань!

и виждь, и внемли — смотри и слушай

исполнись волею моей — выполняй моё приказание

Вторая из серии книг, посвященных проблемам алкоголизма и наркотической зависимости и поиску путей к выздоровлению.
От автора:
«Основное внимание в этой книге обращено на выздоровление как путь, который начинает наркоман или алкоголик, еще находясь в употреблении. Он делает первый шаг по этому пути тем, что рискует прекратить употребление вовсе, опираясь на помощь извне. Это всегда тяжелая работа, которая похожа на закладку фундамента при строительстве дома: трудно, грязно, жить в фундаменте нельзя, но без этой работы дом долго не простоит. Потом человек начинает систематически строить заново свою жизнь — или, точнее, восстанавливать подлинное в жизни, и строить недостающее, — для того, чтобы качество жизни так же систематически улучшалось. Для этого ему тоже нужна помощь. Это похоже на строительство самого дома, и там тоже есть разные периоды, и «грубого», «капитального» строительства, и «отделочных работ». Теперь в этом доме можно жить, и жить именно так, как ты построил, ты ведь лучше всех других знаешь, что тебе нужно. Но дело на этом не закончено: мы живем в доме, но его все-таки надо убирать, периодически ремонтировать, поддерживая хорошее состояние. Если дом построен на совесть, это небольшая, очень творческая, текущая работа по улучшению качества жизни в нем. Если же в стенах дыры, и крыша течет, потолок надо будет красить каждый месяц и все равно будет неуютно. В точном соответствии с известной сказкой про трех поросят, бывает, что в твой надежный дом стучит, лязгая зубами от холода и страха, «брат по разуму», которому надо согреться. Мы ему поможем, конечно, а потом, придя в себя, он начнет с нашей помощью перестраивать свой плохо построенный «дом» — выздоровление.»

В смутное время остро не хватает кислорода духовности. И вместо того, чтобы искать спасения в искусственном насаждении какой-то новой, придуманной в начальственных кабинетах государственной идеологии, в сотворении новых кумиров, не лучше ли вспомнить живые заветы русской литературы и философской мысли?

К нам доносится голос пушкинского Пророка, впервые с такой силой возвестившего об их человеколюбии и всеотзывчивости. В нем – боль за все наши неустройства и надежда на духовное просветление, распрямление, самоосвобождение человека и человечества, призыв к совести, личной ответственности и достоинству.

  1. «ПРОРОК» КАК СВЕРХЗАДАЧА

Пушкину чужда патетика, тем более – аффектация. Он был в своей художественной деятельности человеком меры, отличался невероятной требовательностью к себе, отвергал гордыню. Вот почему одно из его лучших, наиболее впечатляющих стихотворений – «Пророк», написанное от первого лица, едва ли может рассматриваться как прямая самоидентификация и самооценка. Образ пророка имеет тут собирательное, символическое, метафорическое значение. Это – в большей мере призвание, чем звание, скорее должное, чем сущее, своего рода сверхзадача, духовный эталон и ориентир, вдохновляющая парадигма поэзии мысли. Это, конечно, не исключает его индивидуальной окрашенности, личностных корней, автобиографической инфраструктуры. Индивидуально-особенное переплетается с нормативно- типологическим. Легко представить себе, что в какой-то момент (назовем его моментом истины) поэт ощутил себя горячей болевой точкой экстремальной жизненной ситуации, ее фокусирующим началом, призванным выразить эту боль и надежду на ее преодоление. Не столько провидцем, сколько первопроходцем.

Вспомним, при каких обстоятельствах родился пушкинский «Пророк». Его появление сопрягается в первую очередь с двумя датами – июлем и сентябрем 1826 года: расправой над декабристами (13 июля) и вызовом поэта к царю (их беседа состоялась 8 сентября). Стихотворение написано, вероятно, в Михайловском или на пути в Москву. Оно было опубликовано в 1828 году в «Московском вестнике» и тогда же переведено графом М. Риччи на итальянский язык 1.

Пушкин не разделял бунтарски-заговорщических устремлений декабристов, политического радикализма. Он, по признанию, сделанному на допросе И. Пущиным, «был всегда противником тайных обществ и заговоров». О первых он говорил, что «они крысоловки, а о последних, что они похожи на те скороспелые плоды, которые выращиваются в теплицах и которые губят дерево, поглощая его соки» 2. То же отмечает сам Пушкин в письме П. А. Вяземскому от 10 июля 1826 года:

«Бунт и революция мне никогда не нравились…» И все же, несмотря на рано наметившееся расхождение с идеологией декабризма, поэт не спешил рвать нити, связывавшие его с юностью; он восхищался свободолюбием и отвагой участников восстания, дружил со многими из них. И воспринял их поражение, их муки как собственную трагедию. В начале 1826 года разнесся слух о его аресте. Со всем этим связана страдательно-сострадательная интонация «Пророка». В первоначальной редакции он открывался словами: «Великой скорбию томим…» 3

Необходимо вместе с тем подчеркнуть, что при всей своей соотнесенности с животрепещущими историческими событиями, духом времени пушкинский «Пророк» далеко выходит за рамки локально-ситуационных мотивов; он является обобщающим итоговым выводом из всех жизненных наблюдений и переживаний поэта, ставит вопросы общечеловеческого, всемирно-исторического, глобального масштаба.

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутьи мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный, и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Программное значение этих строк очевидно. В них поставлена важнейшая, магистральная задача искусства, философии, вообще культуры: пробуждать и просветлять самосознание – прежде всего ум и совесть людей, возвышать их духовно. Эстетика нераздельна в представлении Пушкина с этикой, свободолюбие – с правдолюбием и человеколюбием. Этот же круг вопросов представлен позднее в стихотворениях «Поэт», «Поэту», «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» и др. «Божественный глагол» в «Поэте» – эхо «пророческого» глагола, орел в «Поэте» и орлица в «Пророке» вылетели из одного гнезда.

Влияние Пушкина слышится в стихах Д. Веневитинова (1829):

Я чувствую, во мне горит

Святое пламя вдохновенья,

Но к темной цели дух парит…

Кто мне укажет путь спасенья?

…Открой глаза на всю природу, —

Мне тайный голос отвечал, —

Но дай мне выбор и свободу,

Твой час еще не наступал:

Теперь гонись за жизнью дивной

И каждый миг в ней воскрешай,

На каждый звук ее призывной —

Отзывной песнью отвечай!

…И звуки тихих струн твоих

Сольются в стройные созданья.

Не лжив сей голос прорицанья…

Как это созвучно, соприродно – «угль, пылающий огнем» у Пушкина и «святое пламя» у Веневитинова, «отверзлись вещие зеницы» – у первого и «открой глаза» – у второго; веневитиновский «голос прорицанья» – аналог пушкинского «глагола». Отзвук «Пророка» слышен, по-моему, и в стихотворении Е. Боратынского «На смерть Гете» (1832):

…ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

…С природой одною он жизнью дышал;

Ручья разумел лепетанье, И говор древесных листов понимал,

И чувствовал трав прозябанье… 4

Последняя строка – прямая реминисценция пушкинской «лозы прозяб анья». Важнее, однако, другое: универсализм, всебытийность, жизнелюбие, объединяющие Гете и Пушкина и подсказавшие Боратынскому это созвучие мотивов. О быстром резонансе «Пророка» в общественном мнении свидетельствуют и высказывание А. С. Хомякова: «»Пророк» – бесспорно великолепнейшее произведение русской поэзии…», и письмо поручика лейб-гвардии А. А. Муханова Н. А. Муханову от 24 августа 1828 года; передавая поклон Пушкину, он пишет: «Прочесть его «Пророка» – эпоха в жизни» 5.

Понятие «пророк» – из библейского лексикона и ставит пушкинскую трактовку в определенное соотношение с такими именами, как Исаия, Иеремия, Иезекииль, Даниил. Это – почетное соседство, если учесть, что пророки, будучи людьми, выполняют высшую, божественную миссию, являются провозвестниками истины, обличителями беззакония, рыцарями добра. О их роли в судьбах человечества говорит и то, что в плаче Иеремии впервые упоминается карающая горечь полыни: предчувствие Апокалипсиса. Эта тема развернута в Откровении Иоанна. В. Даль разъясняет, что особым видом человекоубийственной Польши является чернобыл: пророчество не из последних.

Возникает вопрос: следует ли наделять пушкинского пророка чисто религиозной харизмой? Такой соблазн может возникнуть – тем более, что тенденция к теологизированию творчества нашего поэта проявляется в последнее время вполне отчетливо. Мне кажется, что в вопросе об отношении Пушкина к религии надо избегать крайностей, претензии на однозначность и категоричность. Из того факта, что раньше Пушкина нередко зачисляли в атеисты, вовсе не следует, что теперь нужно перегибать палку в другую, противоположную сторону, превращая его в правоверного богомольца, чуть ли не фанатика. Такое катапультирование из огня в полымя, от анафемы к акафисту непродуктивно. При всей своей цельности и кажущейся общедоступности величайший поэт России был весьма сложным, страстно ищущим и увлекающимся человеком, часто спорившим с самим собой. Менялись и его взгляды на религию. Но он не был ни воинствующим атеистом, ни клерикалом. Иное дело – его эволюция от памфлетно-богоборческих перехлестов в юности до благожелательно-душевного отношения к искренней вере в зрелом возрасте. В 30-е годы заметно возрос его интерес к Библии, особенно Новому Завету, образу Христа как воплощению милосердия и справедливости, «великому доброму человеку». Он признает огромную роль христианства в духовном развитии человечества. Нельзя вместе с тем не заметить, что традиционные христианские представления нередко причудливо сочетаются у него с язычески- политеистическими, пантеистическими и деистическими. «Я не рожден святыню славословить», – писал он. Неудивительно, что понятия о Боге, божественном фигурируют в его высказываниях в самом разном контексте и преломлении. Порою это «бог сил», «бог веселый винограда», «бог садов» и «душ великих божество» и (применительно к Анне Керн) «божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь». Обращаясь в том же 1826 году, когда появился «Пророк», к одной из своих возлюбленных, Пушкин пишет:

Ты Богоматерь, нет сомненья,

Не та, которая красой

Пленила только дух святой,

Мила ты всем без исключенья;

Не та, которая Христа

Родила не спросясь супруга.

Есть бог другой земного круга —

Ему послушна красота,

Он бог Парни, Тибула, Мура,

Им мучусь, им утешен я.

Он весь в тебя – Ты мать Амура,

Ты Богородица моя.

И позднее, в 1834 году, сообщая жене о чтении Библии (вперемежку с Монтенем), он признается: «Я мало Богу молюсь». Есть, конечно, у Пушкина и другие высказывания, окрашенные религиозной настроенностью. Он признавал существование таинственной запредельной силы, искал абсолюта и был, возможно, в глубине души (особенно в конце жизни) искренне верующим человеком. Вера сливалась у него с надеждой. Эти христианские убеждения были его личным делом, он их никому не навязывал. В целом Пушкин является образцом свободомыслия, веротерпимости. Вот почему и созданный им образ пророка странно было бы замыкать какими-либо церковно-теософскими рамками, – он имеет внеконфессиональную, общечеловеческую, гуманистическую направленность, хотя не лишен ореола тайны, волнующей недосказанности, вполне естественной, даже необходимой в поэзии. Пушкинский пророк – это поэт и мыслитель, правдоискатель, живое воплощение творческого миропостижения и добротворения. Характерно, что его светски-гражданственная сущность признается и корифеем русской религиозной философии В. Соловьевым. Это, пишет он, образ вдохновенного, возвышенного поэтического самосознания, которому открываются тайны всемирной жизни. Библейские же пророки не посягали на «новое, высшее познание… Настоящие библейские пророки менее всего интересовались порядком природной жизни хотя бы в самых глубоких ее основах, хотя бы в самых возвышенных ее явлениях… Во всяком случае, для типичного еврейского пророка, как и для халдейского царя (в книге Даниила), высший вопрос знания был один: что будет после сего?.. Неужели Пушкин, читая Библию и восхищаясь ею, не понимал ее основного смысла, не заметил, что ее существенный характер и интерес – в богочеловеческой истории, а не в природе и не в отвлеченной нравственности? А если заметил и понял, то как могло случиться, что в 1826 году Пушкин потерял ту способность, которою уже обладал два года тому назад, – способность воссоздания живых исторических образов?» Пушкинский пророк, «несмотря на библейскую форму, находится в какой-то неопределенной и анонимной среде: во всем стихотворении ни одного собственного имени, а говорится только о морских гадах и небесных ангелах… А повеление, которое ему свыше дается, имеет характер отвлеченно-нравственный, безразлично- универсальный». Да и серафим, о котором тут говорится, – не потустороннее существо, а «гений свободной поэзии». Вывод Соловьева гласит, что у Пушкина «не настоящий пророк. Это так же верно, как и то, что Пушкин – настоящий поэт».

Пушкин не противопоставляет образ пророка человеку – поэту. Сущность развертывающейся перед нами драматической коллизии как раз и состоит в их единстве – в живом и зримом становлении поэта пророком, в выстраивании им своего подлинного назначения, своего места в мире. Это не извне навязанное предопределение, а духовное самоопределение, нравственный подвиг.

Иначе интерпретирует содержание «Пророка» Д. Мережковский. Это, считает он, насильственный инфернальный акт, мистическое чудо перерождения, в результате которого «все человеческое в человеке истерзано, убито – и только теперь, из этих страшных останков может возникнуть пророк… Так созидаются избранники божественным насилием над человеческою природою». Пророк, о котором повествует Пушкин, – это, согласно Мережковскому, уже не человек, а высшее, загадочное, непонятное существо.

С. Н. Булгаков также видит в «Пророке» мистическую метаморфозу смерти-воскрешения. О чуде внезапного преображения писал в этой связи и М. Гершензон. Поэт, по его мнению, испытывает смертельный ужас, ибо исторгнут подобно безумцу из привычной естественной среды межчеловеческих отношений, противопоставлен им 6. В действительности все обстоит наоборот: выстрадав и прозрев, осознав в полной мере свое творческое призвание, поэт по-настоящему раскрывается людям, сущностно воссоединяется и породняется со Всебытием, его вечностью и бесконечностью. Всемирность, всечеловечность, всемирная отзывчивость составляют, как показал Достоевский, «пророчество и указание» Пушкина 7.

То, что происходит в «Пророке», – спор поэта с самим собой; серафим – голос его самосознания, суд совести, творческое озарение. В другом стихотворении Пушкина, также датируемом 1826 годом, работа поэта предстает как естественный процесс, нормальный межличностный духообмен.

Едва уста красноречивы

Тебя коснулися, и в миг

Его ума огонь игривый

В тебя таинственно проник.

Кристалл, поэтом обновленный,

Укрась мой мирный уголок,

Залог поэзии священной

И дружбы сладостный залог.

Ключом к пониманию философской концепции «Пророка», камертоном, определяющим его проблемно-смысловую тональность, являются его слова: «Духовной жаждою томим…» Речь идет не о локальном, чувственно-эмпирическом вожделении, не о суетно мелькающих настроениях и мнениях, «жизни мышьей беготне», а о глубинно-существенном устремлении к познанию и упорядочению жизни, ее утверждению и возвышешло; не о быте, а о Бытии. Эта направленность продолжает давнюю философскую традицию, восходящую к Даниилу Заточнику и другим древнерусским авторам и характеризующуюся первостепенным вниманием к внутреннему человеку, внутреннему миру – не только здравомыслию, рефлексии вообще, но и к добротолюбию, личному достоинству, нравственному потенциалу в целом; и вместе с тем к уяснению органической взаимосвязи внешнего и внутреннего, места и роли человека во Всебытии, его кровно-родственной связи с мировым всеединством.

Духовность – одно из широко распространенных, но недостаточно уясненных и по-разному толкуемых понятий. Многие отождествляют ее с религиозностью. Конфессионально -иррационалистический аспект этого понятия, основанный на вере в сверхъестественную первооснову Мира, действительно занимает важное место в жизни, – он глубоко укоренен в традиции, наиболее массовиден, утешителен. Нельзя, однако, замыкать духовность рамками теологического канона, ограничивая ее гражданственно-общекультурное значение. Существует также философско-идеалистический постулат о духе как первосущностной субстанции (силе, энергии), предваряющей и определяющей материальное бытие (например, учение Гегеля о всеобщем, мировом, абсолютном духе).

Понятие духовности, используемое Пушкиным, едва ли ограничено какими-то нормативно-каноническими установками, оно многогранно и пластично. Можно предположить, что это в его представлении – высшее проявление Бытия и наиболее глубокое, тонкое выражение человеческой сущности, объединяющее и просветляющее начало, интегративно-синтетическое образование. Его ядром является разум, или, как говорит Пушкин, свободный ум. Последний органически связан в этой системе с этико- психологическим феноменом, именуемым душой. Это эмоционально-волевая сфера сознания и самознания – чувства, переживания. Главное тут резюмируется в понятии душевности: чуткости, милосердия, великодушия. В личностном духе сливаются воедино воображение и убеждение, рациональное и интуитивное, вера, надежда и любовь, приверженность высоким идеалам и общечеловеческим ценностям, готовность к деятельному добру. Моральной сердцевиной духовности, сейсмографом, призванным улавливать все уклонения от нормы и ориентировать человека в правильном направлении, является его критическое самосознание, самокритика духа – совесть. Голос совести, совестный суд – этический лейтмотив «Бориса Годунова» и, в не меньшей степени, «Пророка».

Внутренним импульсом человеческого духа, его движущей силой является свобода. Духовная жажда, о которой упоминается в «Пророке», и есть, по-моему, смыслообраз нравственно ориентированного свободолюбия, горения свободой. В послании Пушкина к Языкову, написанном примерно тогда же, что и «Пророк», поэт предстает как «жаждою свободной / Открытый в наши времена». Одна из редакций стихотворения Пушкина «Поэт» начинается словами «Пока свободного поэта / не призывает Аполлон…». В других вариантах говорится о жертвенности творческого порыва: «Пока не требует поэта / к великой жертве Аполлон…», «к священной жертве». Исключительно важной, первостепенной представляется мне выявляемая тут связь между свободой и творческой самоотдачей, жертвенностью, готовностью к самоотречению. Та же направленность мысли выражена в «Пророке». Свобода понимается тут как этическая категория, духовное по своей сущности отношение, отнюдь не сводящееся к индивидуально-эгоистическому самоутверждению, а предполагающее сострадательность, ответственность, взаимопонимание, человечность. Сюда примыкают и другие, овеянные духовностью, автохарактеристики Пушкина: «Свободы верный воин», «Свободы друг миролюбивый», «Свободы сеятель пустынный», «Мой свободный глас», «Одна свобода – мой кумир». «Зовем свободу в нашу Русь», – писал в 1826 году в обращении «А. С. Пушкину» Языков. В 1845 году в стихотворении «К баронессе Е. Н. Вревской» Пушкин характеризуется им как «опальный пророк свободы». Веневитинов в стихотворении 1826 года «К Пушкину» также называет его пророком свободы.

В ходе духовной эволюции поэта менялось, естественно, и его представление о свободе; центр тяжести в ее трактовке смещается от стихийно-природных, гедонистических мотивов и злободневных политических интересов к культурно- историческим и философским первоистокам. Не правы, однако, П. Вайль и А. Генис, полагающие, что поэт «перестал интересоваться прежним пониманием свободы» и ему в зрелые годы «нужна была не столько политическая свобода, сколько личная независимость… Свобода, которую Пушкин требовал для всех, теперь ему нужна была себе» 8. Позиция, занятая поэтом в стихотворении «Из Пиндемонти», – не отказ от политических прав и свобод вообще, а их переосмысление, неприятие их формально-доктринерской и популистски-конформистской трактовки. Пушкину чуждо противопоставление личной и социально-политической свободы. Свобода для себя никогда не мыслилась им в отрыве от свободы (и вообще блага, добра) для других, для народа, общества. Не отрекаясь от своих прежних убеждений, а углубляя, уточняя и корректируя их в новой, более взвешенной и разработанной системе взглядов, Пушкин видел в духовно-творческой свободе закономерный синтез всех своих раздумий о жизни, итог всего предшествующего развития.

Внешнее и внутреннее, объективное и субъективное, личностно-уникальное и всеобщее, универсальное предстают перед Пушкиным в единстве. Отмечая его интерес к внутреннему человеку как генератору и носителю духовности, ее субъекту, Гоголь писал: «На все, что ни есть во внутреннем человеке, начиная от его высокой и великой черты до малейшего вздоха его слабости и ничтожной приметы, его смутившей, он откликнулся так же, как откликнулся на все, что ни есть в природе видимой и внешней» ## Н. В. Гоголь, Полн.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Уже подписаны? Авторизуйтесь для доступа к полному тексту.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *