Идея Пушкин

Мысль о том, что «Пушкин — наше всё», была высказана в 1859 году Аполлоном Григорьевым и до сих пор остается до конца не распознанной. Аполлон Григорьев, русский писатель и оригинальный мыслитель, считал, что поэты — «глашатаи великих истин и великих тайн жизни», и видел в Пушкине воплощение всего самобытного, особенного, что есть в русском народе, что отличает его сознание и даже образ жизни от представителей других миров.
Как древние греки узнавали себя в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, немцы — в сочинениях Иоганна Вольфганга Гете, французы — у Виктора Гюго, так русский человек находит себя в пушкинских героях — нередко в идеальном облике. Как заметил Николай Гоголь, Пушкин — «русский человек в своем развитии», «в нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».
Со временем Пушкин разошелся на цитаты, был принят в бытовой обиход. Его мысль пронизывает сознание представителей самых разных социальных групп и профессий. У деревенского мальчишки или студента, профессора истории или философии, лингвиста, писателя — у каждого свой Пушкин: кому-то интересны его сказки, кто-то наслаждается его лирикой или ясностью мысли, высказанной в прозе. Но одновременно он и один на всех. Почему?
Возможно, потому, что творчество Пушкина и его жизнь пришлись на время формирования отечественной культуры Нового времени, когда определились ее язык и ее будущность. Именно Пушкину предстояло завершить формирование литературного языка, начатое его предшественниками в XVIII веке. Как писал Иван Тургенев, «ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».
Культура живет национальной памятью и вечно возобновляемым потоком традиции. В этом смысле Пушкин, с которым наша культура уже почти два века состоит в своеобразном диалоге, неизменно предстает в ней желанным собеседником, хотя не всегда обе стороны выступали как равноправные в этом диалоге.
В течение нескольких десятилетий после смерти Александра Пушкина в 1837 году многим казалось, что историческая роль поэта исчерпана и его следует отнести к разряду завершенных — классических — явлений литературы. Поэт Владислав Ходасевич позднее назвал это время «первым затмением пушкинского солнца». Критики утверждали тогда, что пушкинское творчество — значимая, но перевернутая страница истории, а Аполлон Григорьев, напротив, призывал присмотреться к Пушкину как к выразителю народной души.
Бурные 1860-е годы поставили перед поэзией новые общественные задачи, и уже поэт новой эпохи Николай Некрасов объявил Пушкина «собратом по борьбе за свободное слово». Следом разгорелся жаркий спор западников и славянофилов, в котором Пушкина представляли то носителем европейской культуры, то хранителем «русского духа», преодолевшим «иноземные влияния». Постепенно на передний план общественного сознания выступила «литература совести», устремленная к идеалу, взыскующая в слове писателя утешения и надежды. И вновь внимание общества обратилось к Пушкину — к тому, кто наиболее последовательно и определенно выразил этот нравственный идеал. В пространстве культуры станут эталонными и жизнь, и судьба, и слово поэта: «Оставь герою сердце! Что он будет без него? Тиран!»
Мог ли предвидеть Аполлон Григорьев, что в начале XX века перед лицом неминуемой гибели, краха старого мира поэты условятся перекликаться («аукаться») именем Пушкина «в надвигающемся мраке»? Мог ли представить Владислав Ходасевич, который и предложил в 1921 году отыскивать единомышленников, «своих», через отношение к Пушкину, что в лютые блокадные дни 1942 года в Ленинграде у дома на Мойке, 12, сойдутся несколько человек, чтобы 10 февраля отметить годовщину смерти Пушкина, и что единственно произнесенные тогда слова «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия…», приобретут новый, всепобеждающий смысл?
Нет в нашей истории другого поэта, с которым общественное сознание так легко продолжало бы давно начатый разговор «по душам», так живо «аукалось». Причина тому не только в гениальности Пушкина–художника и мыслителя, но в гармоничной цельности его миросозерцания. Кажется, что его тексты содержат естественный отклик и точные ответы едва ли не на все вопросы, встающие перед человеком со дня его рождения до смерти. Пушкин для русского сознания — это и «смутное влеченье чего-то жаждущей души», и «сказка ложь, да в ней намек», и иронично-мудрое «чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом», но также и сердечное «веленью Божию, о Муза, будь послушна!» и пронзительное «я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»!
Потому и остается он олицетворением всего того загадочного, что до времени хранит русская душа, всегда жаждущая приподняться над обыденностью и суетой повседневности. В свое время это остро почувствовал польский поэт Адам Мицкевич, когда 25 мая 1837 года, в канун 38-й годовщины со дня рождения Пушкина, не дожившего до этого дня, написал во французском журнале Le Globe: «Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России ужасный удар. Ни одной стране не дано дважды рождать человека со столь выдающимися и столь разнообразными способностями».

Арзамас. Так назывался литературный кружок, существовавший в 1815-1818 гг. и объединявший сторонников нового «карамзинского» направления в литературе. «Арзамас» был создан для того, чтобы бороться с архаическими литературными вкусами и традициями, защитники которых образовали литературное общество «Беседы любителей русского слова» (так наз. «архаисты»).

Арзамас никогда не считался обществом официальным, а был лишь частным кружком молодых людей, связанных узами дружбы и общими симпатиями литературными и общественными.

Большинство членов «Арзамаса» принадлежали к одному поколению столичного европейски образованного дворянства, либерально настроенного после войны 1812.

Их оппоненты – члены «Беседы» – были консерваторами в области литературы и политики. Заседания «Арзамаса» в противовес бюрократической торжественности заседаний «Беседы» имели характер весёлых дружеских сборищ.

Само название «Арзамас» было взято из сатиры Блудова «Видение в арзамасском трактире, изданное обществом ученых людей».

На гербе общества изображался гусь, так как «Арзамас славился своими жирными гусями».

«Арзамас» возник как общество, направленное, прежде всего, на полемику с «Беседой» и Российской академией, и пародировал в своей структуре их организационные формы.

Особым постановлением разрешено было «признавать Арзамасом всякое место» — «чертог, хижину, колесницу, салазки».

Прием в члены общества сопровождался разными аллегорическими церемониями, но только тогда, когда представлялся удобный случай посмеяться. Однако, некоторые формальности неизменно соблюдались и были утверждены уставом общества, написанным Жуковским и Блудовым.

Арзамасские пародисты остроумно обыгрывали известную традицию Французской академии, когда вновь избранный член произносил похвальную речь в честь умершего предшественника.

«По примеру других обществ, говорилось в нем, каждому новопоступающему члену «Арзамаса» надлежало бы читать похвальную речь своему покойному предшественнику, но все члены нового «Арзамаса» бессмертны, и потому за неимением собственных готовых покойников новоарзамасцы — в доказательство благородного своего беспристрастия и еще более в доказательство, что ненависть их не простирается за пределы гроба, — положили брать на прокат покойников между халдеями «Беседы и академии» (так карамзинисты называли шишковистов), дабы воздавать им по делам их, не дожидаясь потомства».

Менявшийся всякую неделю председатель, отвечал оратору пристойным приветствием, «в котором искусно мешал похвалы ему с похвалами усопшему» (слова церемониала). При серьезно-торжественном тоне, как речи, так и ответы, были содержания комического и часто намеренно пропитывались бессмыслицей, долженствовавшей характеризовать отпеваемого покойника.

На заседаниях «Арзамаса» читались шутливые протоколы, пародии и эпиграммы, высмеивающие членов «Беседы».

Сообразно этому на всей жизни кружка лежал отпечаток шутовства и беззаветного веселья.

Арзамасцы шутливо создали новую религию, узнали и уверовали в своего неземного бога – бога Вкуса.

Художественный вкус, в полном согласии с идеями Карамзина, толкуется как личная способность. Вкусу нельзя научить: он не достается трудом. Он не может быть постигнут умом. Вкус таинственно связан с добром и подлежит ведению не знания, а веры. Человек получает вкус как небесный дар, как спустившуюся с неба и посетившую его благодать. Бог Вкуса действует тайно, вселяясь как дух в каждого арзамасца.

С закрытием в 1816 году «Беседы» полемический характер деятельности «Арзамаса» потерял смысл. Арзамасцы попытались работу кружка сделать более серьёзной и задумали издание журнала, который призван был теснее сблизить членов кружка. Однако дело не пошло далее составления плана журнала.

«Арзамас» распался в 1818 году. Внешней причиной был разъезд из Санкт-Петербурга многих его членов. Распад «Арзамаса» по времени совпал также с избранием в Российскую академию В. А. Жуковского и Н. М. Карамзина, куда они были предложены своим оппонентом А. С. Шишковым. Многие участники «Арзамаса» со временем стали членами Российской академии с подачи всё того же А. С. Шишкова.

Ценную характеристику значения «Арзамаса» даёт Вяземский: «Это было новое скрепление литературных и дружеских связей, уже существовавших прежде между приятелями. Далее это была школа взаимного литературного обучения, литературного товарищества. А главное, заседания «Арзамаса» были сборным местом, куда люди разных возрастов, иногда даже и разных воззрений и мнений по другим посторонним вопросам, сходились потолковать о литературе, сообщить друг другу свои труды и опыты и остроумно повеселиться и подурачиться».

Глава 9

Пушкин и власть в России

Трагикомедия пушкинистики заключается, в частности, в том, что социально политические воззрения «умнейшего человека России» освещали и интерпретировали в основном филологи. Тема Пушкина как крупного мыслителя и политолога, обладавшего к тому же и поэтическим даром, практически выпала из серьезного рассмотрения. Мощный гений художественного творчества Пушкина отодвинул в тень его интереснейшие соображения по государственному устройству страны, роли самодержавия и дворянства в политической жизни России, о соотношении проблем национального самосознания и конвергенции российской и западноевропейской культур. К великому сожалению, все эти аспекты интеллектуальной деятельности Пушкина рассматривались, как правило, в качестве придатка, вторичного продукта его литературной деятельности. Хотя на самом деле все было если и не наоборот, то, скорее всего, в органическом единстве. Иначе бы литературные шедевры Александра Пушкина не пережили века, а остались бы в истории литературы в одном ряду с произведениями Батюшкова Баратынского, Вяземского, Загоскина и других литературных современников Пушкина, к которым я вместе с другими специалистами по русской литературе XIX в. испытываю искреннюю симпатию.

Устоявшаяся «филологическая» традиция рассмотрения социально-политических воззрений Пушкина проявляется прежде всего в том, что все многообразие этой темы зачастую сводится к личностно-эмоциональному аспекту: как складывались отношения Пушкина с Александром Павловичем, а позднее с Николаем Павловичем, кого он «любил», а кого нет, кого и в какой мере ценил, когда и почему обижался. Все это весьма любопытно и даже в какой-то степени важно для раскрытия отдельных сторон личности Пушкина, понимания его взаимоотношений с царским двором. Но не более. Путаница возникает тогда, когда исключительно на основании цитирования тех или иных фрагментов поэтических произведений или эпиграмм Пушкина относят то к либералам, то к монархистам, а иногда и к радикал-революционерам.

Если идти этим путем, то политические и социальные взгляды Пушкина действительно могут показаться сумбурными и крайне эклектичными. Он и свободу воспевал, и тиранов проклинал, и подавление Польского восстания горячо приветствовал, и горевал, «что геральдического льва демократическим копытом теперь лягает и осел». В попытках объяснить сей факт обычно используют следующую аргументацию. Стараются связать эволюцию взглядов поэта либо с естественным его взрослением (так сказать, от радикализма молодости к консерватизму зрелости), либо с периодами охлаждения или потепления отношений поэта с монархами. Такой подход представляется несколько легковесным. Спору нет, что с годами люди мудреют. Но прямой корреляции не наблюдается. Тем более, когда речь идет об анализе мировоззрения мыслителя такого калибра, как Пушкин, его личные симпатии или антипатии вообще не должны приниматься во внимание. Так, например, когда личные отношения Пушкина с Николаем I были до предела натянутыми, поэт хвалил царя за манифест о почетном гражданстве, и не только хвалил, но и считал, что этот манифест исправляет ошибку Петра Великого введшего в свое время Табель о рангах. Этот манифест осуждали, как известно, и некоторые члены царской семьи (в том числе великий князь Михаил Павлович). Позиция Пушкина определялась не личными мотивами или конъюнктурными соображениями, но исключительно собственными принципиальными воззрениями на политическое устройство в российском государстве.

Досужие рассуждения о конституции, парламентаризме не вызывали у него заметного интереса. Надо отталкиваться не от форм правления, а решить задачу обеспечения эффективного сотрудничества власти с теми слоями общества, которые являются носителями знания, культуры и исторических традиций, которые способны к созиданию и творчеству. Если власть заботится о преференциях для этих общественных групп, то они, в свою очередь, превращаются в мощную опору власти. Именно с этих позиций Пушкин формулирует свои требования к власти. Попробуем свести их к четырем главным пунктам.

Пункт первый. Власть обязана уважать своих подданных; а подданные должны поддерживать власть, сохраняя свое гражданское достоинство, не впадая в холопство. Наиболее емко эту позицию Пушкин, как известно, выразил в дневниковой записи от 10 мая 1834 г.: «…я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного». А одна из последних преддуэльных записей поэта такова: «Истина сильнее царя, – говорит Священное Писание». Коль так, то властитель должен ценить подданных, говорящих ему правду (пусть не всегда лицеприятную), а подданные обладать мужеством эту правду не приукрашивать. По Пушкину, такая ситуация является богоугодной. Но в России этого нет и в помине. Еще при Екатерине II «не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве». Екатерина II практически не придумала ничего нового: таковыми были и остались традиции российской власти. Пушкин видел в этом трагедию России:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

Но, может быть, самое интересное для нас, живущих в XXI в., что Пушкин не сваливает эту «беду страны» целиком на плечи властвующих, а делит ответственность за уродство политических нравов российского общества между властью и подданными. В знаменитом (к сожалению, так и не отправленном) письме Чаадаеву Пушкин подчеркивает, что в стране «отсутствует общественное мнение и господствует равнодушие к долгу, справедливости, праву, истине, циническое презрение к мысли и достоинству человека». И дальше Пушкин саркастически отмечает, «что правительство есть единственный европеец в России, и сколь бы грубо и цинично оно ни было, – от него зависело бы стать стократ хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания». Мог ли подумать Пушкин, что этот его элегантный шедевр, эта отточенная литературная фраза через 155 лет в кулуарах самого образованного (?!) российского правительства будет «переведена» на «новый русский» (новояз) как: пипл все схавает!

Глубокое презрение правительственных чиновников к народу органически сочетается с их поголовным холопством. Это две стороны медали под названием менталитет российской правящей верхушки. Александр Сергеевич не мыслит себя холопом даже и у Царя Небесного. Он согласен на служение, даже не рабский статус, но не на холопство, уничтожающее человеческое достоинство. Эзоп был рабом, но не был холопом. Мы же сплошь и рядом видим, как юридически свободные граждане, которым не угрожает ни потеря жизни, ни тюрьма, выбирают путь беспардонной лести и раболепства перед начальством. Менялись цари, приходили большевики, затем либералы и демократы, а ген холопства в российском вельможе, чиновнике, политике оказался неистребимым.

Методы отбора во власть на Руси оказались противоестественными. Вот что тревожило Пушкина и рождало дурные предчувствия.

Пункт второй. Власть должна заботиться о преемственности культурного развития, о сохранении духовности и национальных традиций.

Когда граждан страны связывает лишь территория проживания или форма паспорта, когда они не ощущают исторического, духовного единения, то сама власть становится атрибутивной, иллюзорной, беспомощной. «Дикость, подлость и невежество, – писал Пушкин, – не уважает прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Эта формула Пушкина может быть прочтена и в обратной последовательности: неуважение к собственному прошлому, пресмыкание перед одним настоящим – есть не что иное, как дикость, подлость и невежество. «Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ». («Роман в письмах».)

В современной Пушкину России единственным гарантом преемственности культурных традиций и социально-политической сбалансированности общественной жизни (включая ограничение деспотизма) он видел потомственное дворянство. «Что такое дворянство? Потомственное сословие народа высшее, то есть награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом. Деспотизм: жестокие законы и мягкие нравы. <…> Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? Нужно. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству (чести вообще). Не суть ли сии качества природные? Так; но образ жизни может их развить, усилить – или задушить». («О дворянстве».)

Приведенные мысли Пушкина не столь архаичны, как может показаться с первого взгляда. Ведь дело, в конце концов, не в дворянстве как таковом, а в наличии или отсутствии в обществе социального слоя, представители которого имеют возможность высказывать независимое мнение, компетентность которых признается общественным мнением и принимается во внимание высшей властью при решении вопросов государственного значения. Или низвержение авторитетов, ориентация на «беззаветно преданных» выскочек-временщиков становится визитной карточкой власти. Второй вариант формирования «опоры власти» обычно реализуется на благодатной почве борьбы с «дурными» традициями и под флагом демократии (по Пушкину – уравнительности). Вот почему у Александра Сергеевича «Петр I – одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощение революции)», а «все Романовы революционеры и уравнители». Пушкин не мог простить Романовым (и прежде всего Петру I и Екатерине II), что они «родовых» дворян смешали с «безродными», что дворянство стало можно заслужить, как чин. При этом заслуги перед царствующими особами всегда ценились выше, чем заслуги перед отечеством. Особенно этим отличалась Екатерина II. «Царствование Екатерины II, – отмечал Пушкин еще в 1822 г., – имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Много было званых и много избранных в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства».

Романовы попали у Пушкина в «революционеры», поскольку в знаменитой триаде Французской революции, помимо «свободы» и «братства», присутствовало еще и «равенство». В этой декларации равенства, уравнительности Пушкин интуитивно чувствовал скользкость, недоговоренность. Равенство в чем? В таланте, благородстве, бескорыстии? Но это невозможно. Или в серости, «образованщине», цинизме, вседозволенности? Это, конечно, легко достижимо. Но тогда какова цена демократическим идеалам? Возможность многопланового толкования термина «равенство» весьма беспокоила Пушкина. Именно поэтому он совсем не жаловал демократию Соединенных Штатов. В своей статье о Джоне Теннере он пишет: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нетерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к комфорту… талант, из уважения к равенству принужденный к добро вольному остракизму, такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами». Известно, что Пушкин черпал свои сведения об американской демократии прежде всего из работы А. Токвиля «О демократии в Америке». Сейчас трудно судить, насколько Токвиль был объективен в своей оценке нравов американского общества первой четверти XIX в. Для понимания позиции Пушкина важно другое: он обращает внимание на пагубность демократической уравниловки для подлинно творческих личностей, для тех, кто непосредственно не работает на удовлетворение массовой «страсти к комфорту». Власть большинства над меньшинством (демократия) столь же насильственна для таланта (человека, не подпадающего под общие стандарты), как и самодержавие. Поэтому, по мнению Пушкина, в республиках все заканчивается «аристократическим управлением. А в государствах? Рабством народа. А=В». («О дворянстве».)

Пункт третий. Любая власть должна восприниматься обществом как легитимная. Иначе она не пользуется общественным уважением и вынуждена самоутверждаться методами, разлагающими самое власть. Династия Романовых в глазах Пушкина выглядела весьма удручающе именно в силу целой плеяды нелегитимных правителей. Из нее он особенно выделял Екатерину II и Александра I. Впрочем, досталось от Пушкина и тем случайным, по существу, людям, которые наследовали российский престол непосредственно после Петра I: «Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностью подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности, и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе. Доказательства тому царствование безграмотной Екатерины I, кровавого злодея Бирона и сладострастной Елизаветы». («Заметки о русской истории XVIII века».)

Размышляя в своих дневниках о нелегитимности Александра I и легитимности его брата Николая I, Пушкин дает ключ к разгадке одной из самых захватывающих тайн дома Романовых. Вот что он пишет: «…покойный государь окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14 декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать».

Почему-то никто из историков или пушкинистов (во всяком случае, нам ни чего об этом не известно) не обратил внимания на то, что в приведенных строках Пушкин прямо говорит, что заговору будущих декабристов был противопоставлен заговор дома Романовых. У нелегитимного Александра связаны руки: если заговорщиков арестовать, то суд цареубийцы над покушавшимися на цареубийство выглядел бы более чем странным и серьезно поколебал имидж российского императорского дома в стране и Европе; а если бы переворот осуществился, то в руках победителей были бы очень веские аргументы, основанные на изначальной нелегитимности свергнутого императора. Европа им рукоплескала бы, поскольку такой исход давал веский повод для пересмотра всех послевоенных международных договоренностей. То, что Романовы знали (и в подробностях) о готовящемся перевороте, давно известно. Здесь достаточно упомянуть эксклюзивный доклад, представленный Александру I 7 мая 1824 г. неким монахом Фотием под весьма выразительным заголовком: «План революции, обнародываемой тайно, или тайна беззакония, делаемая тайным обществом в России и везде», а также встречу императора с унтер-офицером Шервудом, состоявшуюся 17 июня 1825 г., на которой доносчик подробно изложил планы Южного общества и состав его руководства. К этому небезынтересно добавить, что в первом после событий на Сенатской площади манифесте Николая от 19 декабря 1825 г. черным по белому написано, что злоумышленники «желали и искали, пользуясь мгновением, исполнить злобные замыслы, давно уже составленные, давно уже обдуманные» (курсив наш. – Н. П.). Так что в России, как всегда, все «тайное» довольно рано становилось вполне «явным» для правящей верхушки. Однако по указанным Пушкиным причинам Александр I не мог ликвидировать заговор. И тогда Романовы задумывают и осуществляют грандиозную мистификацию ухода Александра I с политической сцены. Они работают на опережение, торопятся. Поэтому некоторые странные детали «смерти» (или исчезновения) императорской четы становятся достоянием не только узкого круга доверенных лиц. Ушел ли Александр I по собственной инициативе, или его «ушли» на семейном совете дома Романовых, не известно. Точно так же не доказано, остался ли он живым после своей официальной кончины (например, в облике «сибирского старца»). В конце концов, ради сохранения своей власти клан Романовых мог втихую и уморить «божьего помазанника», что было для них не впервой. Для нас же важно, что Пушкин озвучил и объяснил отнюдь не случайную связь между уходом с престола Александра I и разгромом дворянско-офицерского заговора. Декабристы потому и поспешили выйти на Сенатскую площадь (чем, кстати, несколько спутали карты Романовым и вызвали замешательство), что терять им было нечего. Они поняли, что вслед за «смертью» Александра I начнется жестокая ликвидация их тайных обществ легитимным Николаем Романовым.

Анализ взглядов Пушкина на легитимность власти дает ответ и на довольно запутанный в литературе вопрос об отношении поэта к декабристам. На самом деле здесь просматриваются две слабопересекающиеся темы: тема личной дружбы и человеческих симпатий и тема столкновения политических взглядов Пушкина и декабристов.

Пушкин вообще высоко ценил мужскую дружбу, тем более он преклонялся перед личным мужеством декабристов. Ради солидарности с друзьями поэт был готов на многое. Поэтому неудивительно, что при первой встрече с Николаем I Пушкин, не колеблясь, признался царю, что только отсутствие в Петербурге помешало ему прийти 14 декабря вместе с друзьями на Сенатскую площадь. Однако следует полагать, что в течение полуторачасовой беседы Николай I услышал от Пушкина не только это. Иначе как бы он мог признать, что разговаривал с «умнейшим человеком России».

Пушкин, хорошо знавший российскую и мировую историю, был противником революционного насилия. По убеждению Жуковского, «мнения политические Пушкина были в совершенной противоположности с системой буйных демагогов. И они были таковы уже прежде 1830 года». Пушкин скептически оценивал Великую французскую революцию. Для него прославление свободы совсем не означало прославления революции, а тем более демократии.

Нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке» (не отправленное письмо Чаадаеву).

Во фрагментах десятой главы «Евгения Онегина» Пушкин дает характеристику участников заговора декабристов: «Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». А в 1836 г. в своем знаменитом «Памятнике» поэт возвращается к призыву о милости к падшим, т. е. не к невиновным, а оступившимся, к грешникам, заслуживающим помилования. Но только сильная просвещенная власть способна на милосердие, власти «прапорщика» это понятие недоступно.

Пункт четвертый. По убеждению Пушкина, одна из естественных функций государственной власти – отстаивать стратегические интересы государства.

Юность Пушкина прошла в обстановке патриотической эйфории, царившей в стране после блистательной победы над Наполеоном. «Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!» («Метель».) Однако в произведениях поэта (даже в тех, где прославляются ратные успехи соотечественников) нигде не слышны ноты примитивного «квасного патриотизма». Пушкин чувствовал наличие водораздела между национальными интересами и национальными амбициями. Более того, когда это чувство изменяет «прогрессивной общественности», он остается верен себе, невзирая на обструкцию, демонстративно устраиваемую ему «псевдодиссидентами». В период подавления Варшавского восстания Пушкина осудили почти все фрондеры-либералы за поддержку решительных действий властей. Они даже не удосужились вникнуть в суть позиции Пушкина, который видел польские события сквозь призму противостояния Европы и России. По свидетельству Комаровского, Пушкин в то время озабоченный вид. «Разве вы не понимаете, – говорил он, – что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году».

Активное политическое вмешательство ведущих стран Западной Европы в «спор славян» было не чем иным, как открытым покушением на суверенитет российского государства. Давление, оказываемое в то время на Россию, возрождало систему двойных стандартов. Нежелание России идти на односторонний пересмотр своих границ, закрепленных международными договорами, превращало страну, в устах западных дипломатов, в «жандарма Европы», «тюрьму народов»; как будто Австрия, Пруссия или Британская империя являли в то время пример свободного и равноправного союза наций. Именно это политическое лицемерие бесило Пушкина и совершенно не волновало «свободолюбивых» друзей поэта (свое пристрастие к свободе они в полной мере проявили спустя шесть лет, когда никто из них не на брался мужества самостоятельно, без разрешения Бенкендорфа сопроводить гроб поэта в Святогорский монастырь. Но «друзья» поэта иная тема).

Важно подчеркнуть, что позиция Пушкина по поводу польских событий 1830–1831 гг. – не защита монархии, а страстный протест против унижения государства российского.

А нам остается лишь восхищаться политической прозорливостью Пушкина, наблюдая за использованием сегодня западной дипломатией старых трафаретов, но уже в отношении Чечни, Афганистана, Косово, Грузии.

Итак, власть должна восприниматься в общественном сознании как легитимная, защищающая государственные интересы и национально-исторические традиции страны, а главное – уважающая личное достоинство и свободу граждан. Вот, на наш взгляд, основные требования Пушкина к власти, его политическое кредо. В условиях первой половины XIX века этим требованиям, по мнению поэта, могла в наибольшей мере отвечать модель просвещенного абсолютизма. В идеале. Правление дома Романовых, включая двух императоров – современников поэта, было страшно далеко от этого идеала. Поэтому Пушкина никак нельзя причислить к поклонникам российского самодержавия. Оно было начисто лишено просвещенности (о чем ярче всего свидетельствует «камер-юнкерское» положение великого поэта и мыслителя при российском дворе), а абсолютизм в российском исполнении вырождался в самодурство.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Великий российский поэт, прозаик, драматург, заложивший основы современного русского литературного языка.

Биографический очерк

1799-1825 годы

Родился в семье С.Л. Пушкина (1767-1848) и Н.О. Пушкиной (урожденной Ганнибал; 1775-1836), племянник В.Л. Пушкина, правнук Ибрагима Ганнибала (1696?-1781). Рос в поэтической обстановке (в доме бывали В.А. Жуковский, Н.М. Карамзин и др.), с детства свободно владел французским языком. Первые поэтические опыты на французском языке – в 1809-1811 годах. Окончил императорский Царскосельский лицей (1817), многие лицеисты стали близкими друзьями П. (А.А. Дельвиг, И.И. Пущин, В.К. Кюхельбекер и др.). Первая стихотворная публикация – «К другу стихотворцу» (Вестник Европы. 1814. № 13). На экзамене в 1815 году в присутствии Г.Р. Державина прочитал оду «Воспоминания в Царском Селе», впоследствии считал это событие началом своей творческой биографии. Член литературного общества «Арзамас» (1815-1818), формальное вступление туда состоялось в июне 1817 года. В 1815-1816 годах сближается с Карамзиным, Батюшковым, Жуковским, в 1816 году знакомится с П.Я. Чаадаевым.

С 1817 года – в Санкт-Петербурге, на службе в Коллегии иностранных дел. Проводит время в салонах, на балах и театральных постановках, посещает собрания литературного общества «Зелёная лампа». В 1817-1820 годах сближается с членами декабристских организаций: Н.И. Тургеневым, М.Ф. Орловым, Ф.Н. Глинкой, Н.М. Муравьёвым, М.С. Луниным и др., посещает заседания «Союза благоденствия». Политические идеи Пушкина тех лет нашли отражение в оде «Вольность» (предположительно 1817, опубликована в 1856 году), содержащей конституционно-монархические идеи, соседствующие с выпадами против царствующего монарха. Радикально звучит и послание «К Чаадаеву» (1818). Крупнейшим литературным событием стал выход поэмы «Руслан и Людмила» (СПб., 1820), сочетающей влияние русских народных сказок, былин, средневековых рыцарских романов и русской поэзии XVIII века. В 1820 году по распоряжению императора Александра I за распространение стихов политического содержания Пушкин отправлен в т.н. «южную ссылку» — в качестве сотрудника Коллегии иностранных дел поступил в распоряжение главного попечителя колонистов Южного края России генерал-лейтенанта И.Н. Инзова.

С мая 1820 года Пушкин в Екатеринославе, где сближается с семьёй генерала Н.Н. Раевского и переживает влюблённость в его дочь Марию. Путешествие с Раевскими по Северному Кавказу и Крыму вдохновляет поэта на написание романтических поэм «Кавказский пленник» (СПб., 1822), «Братья разбойники» (опубликованный фрагмент), «Бахчисарайский фонтан» (М., 1824), в которых чувствуется влияние Джорджа Байрона. Коммерческий успех последней повлияет на стремление Пушкина к творческой независимости и профессиональному (оплачиваемому) литературному труду (этой теме посвящено стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом», 1824). Байронические мотивы звучат и в элегии «Погасло дневное светило…» (1820). С 21 сентября 1821 года Пушкин в Кишинёве, где ведёт бурную жизнь и снова сближается с будущими декабристами (М.Ф. Орлов, В.Ф. Раевский, И.Д. Якушкин, П.И. Пестель и др.); мысли о тираноубийстве содержатся в стихотворении «Кинжал» (1821, опубликовано в 1856). 4 мая 1821 года Пушкин принят в масонскую ложу «Овидий». В это время пишет ряд стихотворений в антиклерикальном духе, а также поэму «Гаврилиада» (опубликована в 1861), пародирующую библейские сюжеты. На юге Пушкин впервые обращается к исторической тематике («Заметки по русской истории XVIII века». 1822, опубликованы в 1859). В стихотворениях 1822-1823 годов отражён мировоззренческий кризис поэта («Таврида» (1822), «Демон» (1823), «Свободы сеятель пустынный…» (1823) и др.). С июля 1823 года Пушкин под началом графа М.С. Воронцова, переселяется в Одессу, где работает над романом в стихах «Евгений Онегин» и поэмой «Цыганы». Любовь к Е.К. Воронцовой оставила след в пушкинской лирике, но осложнила отношения с начальством. В апреле – первой половине мая 1824 года было перлюстрировано письмо Пушкина, где он сообщал, что берёт «уроки чистого афеизма», что стало поводом для высылки поэта в родовое имение Михайловское Псковской губернии.

В Михайловском (август 1824 – сентябрь 1826 года) Пушкин пребывает в обществе няни, Арины Родионовны Яковлевой, к которой сохранил детскую привязанность. Посещает семью Осиповых-Вульфов, живущих в соседнем имении Тригорском. В стихотворениях михайловского цикла одной из преобладающих является тема свободы («К морю», «Андрей Шенье», «Пророк» и др.). Посвящённое дню Лицея «19 октября» (1825) открывает цикл «лицейских годовщин». В октябре 1824 года заканчивает поэму «Цыганы» (М., 1827). Пушкин обращается к народным и религиозным мотивам: записывает песни и сказки, перерабатывая их в сюжеты для собственных произведений, читает духовную литературу, работает над поэтическим переложением Корана и библейских сюжетов. В Михайловском Пушкин создаёт классические образцы любовной лирики («Признание», 1824-1826 (посвящено А.И. Осиповой; «К***, 1825, посвящено А.П. Керн). В декабре 1824 – ноябре 1825 года создаёт трагедию «Борис Годунов» (СПб., 1831), в декабре 1825 года — шуточную поэму «Граф Нулин», в которой даёт пародийную изнанку трагедии. В трагедии «Борис Годунов» главной движущей силой предстаёт провидение, от которого никому из героев не уйти.

1825-1830 годы

В ночь с 13 на 14 декабря, накануне восстания декабристов, Пушкин планирует самовольную поездку в Санкт-Петербург, но в последний момент меняет решение, впоследствии воспринимая этот шаг как чудесное спасение. Разгром восстания, суд над декабристами и казнь пятерых из них наложили глубокий отпечаток на жизнь поэта. В ночь с 3 на 4 сентября 1826 года Пушкин вызван в Москву, где 8 сентября имел беседу с императором Николаем I, в результате которой тот объявил поэту прощение и освободил от общей цензуры, став т.о. его личным цензором. Пушкин составляет записку «О народном воспитании» (15 ноября 1826, опубликована в 1872), в которой даёт критическую оценку попыткам насильственной смены государственного строя и в связи с этим пишет о необходимости просвещения и воспитания юношества. 1-й поэтический сборник Пушкин («Стихотворения Александра Пушкина». СПб., 1826) имел огромный успех у читателей, но почти не встретил критических откликов.

В Москве Пушкин сближается с бывшими участниками общества любомудров – Д.В. и А.В. Веневитиновыми, М.П. Погодиным, И. и П. Киреевскими, А.С. Хомяковым и др., посещает салон З. Волконской, знакомится с А. Мицкевичем. Печатается в журнале «Московский вестник». К годовщине декабрьского восстания Пушкин пишет посвящение «И.И. Пущину» (опубликовано в 1841), послание декабристам («Во глубине сибирских руд…», опубликовано в 1856) и «Стансы», в которых призывает царя к милости и прощению осужденных. В 1826-1828 годах против Пушкина возбуждено два политических дела в связи со стихотворением «Андрей Шенье» и поэмой «Гаврилиада». С 1828 года над Пушкиным учреждён секретный надзор.

С конце 1820-х Пушкина привлекает петровская проблематика. Идёт работа над романом «Арап Петра Великого» (незавершен, «Современник». 1837. Т.6), эпической поэмой «Полтава» (СПб., 1829), в которой критики отмечали наличие черт как классической, так и романтической поэзии, но которая тем не менее была встречена прохладно. Возникает идея написания истории императора Петра I.

С мая 1827 года Пушкин снова бывает в Санкт-Петербурге. Многие стихи 1828 года посвящены А.А. Олениной, увлечение которой переживал поэт. Тогда же в лирике появляются мрачнее мотивы, свидетельствующие о нарастании личностного кризиса («Дар напрасный, дар случайный» (вызвало полемический стихотворный отклик митрополита Филарета (Дроздова)), «Утопленник», «Анчар» (все – 1828). В конце декабря 1828 года состоялось знакомство с Н.Н. Гончаровой. 30 апреля 1829 года Пушкин впервые просит её руки.

В мае 1829 года без разрешения властей Пушкин уезжает на Кавказ, где путешествует почти 4 месяца. Присоединившись к действующей армии, участвовал в преследовании турок и взятии Арзрума. Под впечатлением от поездки создаются незавершенная поэма «Тазит» и ряд стихов: «Кавказ», «Монастырь на Казбеке», «На холмах Грузии…» и др. Вернувшись в Санкт-Петербург, совместно с А.А. Дельвигом издаёт «Литературную газету» (1830-1831), участвует в журнальной полемике против Ф.В. Булгарина, посвящает ему ряд сатирических эпиграмм.

6 мая 1830 года помолвлен с Н.Н. Гончаровой, с 1 сентября до конца ноября находится в родовом имении Болдино Лукояновского уезда Нижегородской губернии, из-за карантина не может вернуться в Санкт-Петербург. Т.н. «болдинская осень» стала для Пушкина временем мощнейшего творческого подъёма: завершается работа над романом «Евгений Онегин», написаны прозаический цикл «Повести Белкина» и драматургический цикл «Маленькие трагедии», поэма «Домик в Коломне» и другие произведения. 5 декабря 1830 года Пушкин возвращается в Москву, 18 февраля 1831-го венчается с Гончаровой.

1831-1837 годы

Атмосфера семейного счастья лета 1831 года соединилась у Пушкина с осмыслением событий Французской революции 1830 года и Польского восстания 1830-1831 годов. Он пишет ряд стихотворений патриотического характера, в которых отстаивает приоритет великодержавных интересов России («Перед гробницею святой», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина» (все – 1831)). Стихотворения вызвали резкую критику П.А. Вяземского и А.И. Тургенева. С января 1832 года Пушкин на службе в Коллегии иностранных дел с правом работать в архивах для написания истории Петра I. Член Российской академии (1832). В 1833 году работа над историей Петра, отношение к которому менялось у поэта в негативную сторону, постепенно вытесняется замыслом написания «Истории Пугачёва»; для сбора материалов Пушкин совершает поездку по Поволжью. Осенью 1833 года в Болдине пишет ряд новых произведений, среди которых поэма «Медный всадник» (Современник. 1837. № 5) и повесть «Пиковая дама» (Библиотека для чтения. 1834. Т. 2). В 1832-1833 годах создаётся роман «Дубровский» (Соч., т. 10. СПб., 1841). Изучая историю Пугачёвского восстания, Пушкин параллельно создаёт историческое исследование «История Пугачёвского бунта» (СПб., 1834. В 2 ч.) и роман «Капитанская дочка» (Современник. 1836. № 4).

В конце декабря 1833 года Пушкину было пожаловано низшее придворное звание камер-юнкера, что поэт воспринял как оскорбление. В 1834 году в условиях обострения отношений с цензурой обращается к императору Николаю I с просьбой об отставке, которая была удовлетворена. В 1833-1834 годах создаётся сборник «Песни западных славян», в который вошли подражания народной южно- и западнославянской поэзии. Личный опыт и элементы исторического исследования и публицистики соединились в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года» (Современник. 1836. Т. 1). Для пушкинского творчества 1835 года характерно сближение поэзии и прозы, вплетение стихотворений в прозаический текст («Египетские ночи» (опубликовано в 1837), «Повесть из римской жизни», «Сцены из рыцарских времён» (незаверш., опубл. в 1837). В ноябре 1835 года Пушкин пишет сатирическую оду «На выздоровление Лукулла», в образе героя которой угадывается министр народного просвещения С.С. Уваров. В 1836 году издаёт журнал «Современник» (1836-1837, т. 1-5, последний том посмертно), не имевший большого успеха и уступающий в популярности изданиям, рассчитанным на более массовую публику.

С осени 1835 года за Н.Н. Гончаровой начинает ухаживать француз на российской службе кавалергард Жорж Дантес, пасынок голландского посланника Л.Б. Геккерна. Пцшкина сопровождают оскорбительные намёки на неверность его жены; 4 ноября 1836 года он вызывает Дантеса на дуэль, которую удаётся предотвратить посредством женитьбы Дантеса на сестре Натальи Николаевны – Е.Н. Гончаровой. Тем не менее, порочащие честь Пушкина и его жены сплетни продолжали распространяться (при участии Геккернов), в результате чего последовал повторный вызов на дуэль. 27 января 1837 года на дуэли Пушкин был тяжело ранен и скончался в своей квартире 29 января. Похоронен 6 февраля 1837 года в ро­до­вой усы­паль­ни­це Ган­ни­балов-Пуш­ки­ных в Свя­то-Ус­пен­ском Святогорском монастыре Псковской губернии.

Значение творчества

Пушкин по праву считается реформатором русской литературы. Соединив в своих произведениях черты литературных стилей конца XVIII века, Пушкин осуществил их синтез, соединив с романтическими и реалистическими мотивами, и органично дополнил их элементами разговорной речи. Произведения Пушкина вобрали в себя как западноевропейские культурные влияния, так и мотивы народных песен и сказок. Подобную чуткость и восприимчивость к явлениям и характерам других культур Ф.М. Достоевский в своей речи на открытии памятника А.С. Пушкину назвал всеотзывчивостью, считая её одной из наиболее характерных национальных черт. Уже известные литературные формы Пушкин наполнил оригинальными поэтическими решениями. Творчество Пушкина повлияло едва ли не на все направления русской поэзии XIX и XX веков.

Память

В т.н. «пушкинских местах» открыты мемориальные музеи: музей-квартира на набережной реки Мойки в Санкт-Петербурге, музей-квартира на Арбате в Москве, музей-заповедник «Пушкинские горы», музей-заповедник «Болдино» и др.

Сочинения:

Стихотворения. В 4 ч. СПб., 1829-1835.

Поэмы и повести. В 2 ч. СПб., 1835.

Полное собрание сочинений. В 16 т. М.-Л., 1937-1949 (Т. 17 справ. 1959).

ПСС. В 10 т. М.-Л., 1956-1958.

Переписка А.С. Пушкина. В 2 т. М., 1982.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *