Как принял гостей муромский?

Р. П. Дмитриева

ДВЕ РЕДАКЦИИ XVI В. ПОВЕСТИ О РЯЗАНСКОМ ЕПИСКОПЕ ВАСИЛИИ

Давно установлено, что Повесть о рязанском епископе Василии в XVI в. существовала в двух видах: 1) как самостоятельное произведение, 2) в составе Жития муромского князя Константина и его сыновей. Однако литературная история Повести и отличительные особенности ее редакций остаются неизученными. До сих

136

пор Повесть привлекала внимание исследователей преимущественно как источник истории рязано-муромских отношений ранней поры. Вскользь редакции Повести охарактеризовал Н. И. Серебрянский в связи с изучением Жития муромского князя Константина и его сыновей. Он высказал предположение, что Повесть существовала как самостоятельное произведение, а затем была включена в Житие. По его мнению, тексты двух редакций существенно не отличаются друг от друга 1.

На самом же деле эти две редакции можно характеризовать как два самостоятельных произведения на одну и ту же тему, — они написаны в разных литературных стилях, в них встречаются отличия в передаче фактических сведений. В настоящей статье приводятся доводы, подтверждающие догадку Н. И. Серебрянского о вторичности текста Повести о епископе Василии в составе Жития Константина, и устанавливаются те дополнительные источники, при помощи которых эта редакция была составлена. Далее Повесть, существующую в виде самостоятельного произведения, будем называть первой редакцией, а в составе Жития — второй.

Доказательством того, что текст Повести о Василии в составе Жития является вторичной обработкой, возникшей на основании первой редакции, служат следующие данные.

1. В первой редакции известия о Борисе и Глебе включены для того, чтобы объяснить происхождение названия муромской епископии «Борисоглебская»: «Егда же бысть в Киеве и в всей России държава превеликаго князя и святого равна апостолом Владимира, и внегда ему дети своя разделити во одержание градов, предасть сынови своему, рку же святому Борису, в Российстей земли град Ростов, и сынови же своему, рку же святому Глебу, град Муром, и с тех градов бысть по Христе и страдание ею, и яко же святыня ею познана бысть от верных и прославися в святых церквах. И беяху в тех градех одеръжаниа их епископи, и нарицахус тии епископи домовнии святых страстотерпець Бориса и Глеба» 2. Содержание этого отрывка первой редакции было использовано в начале Жития Константина как историческое вступление к описанию утверждения христианства в Муроме князем Константином. Здесь текст изменен, так как в нем речь идет не о происхождении названия муромской епископии, а говорится о Глебе как первом князе, пытавшемся приобщить Муромскую землю к христианской религии. Редактор, переписывая заново текст, включает подробности о гибели Глеба, известные по Сказанию о Борисе и Глебе: «И егда прииде святьтй Глеб ко граду Му-

137

рому, и еще тогда неверии быша людие и жестоцы, и не прияша его к себе на княжение, и не крестишася, но и сопротивляхуся ему. Он же отъеха от града 12 поприщ на реку Ишню и тамо пребываше до преставления святаго си отца. И ис того града бысть ему страдание по Христе, от брата своего Светополка под Смоленьском на Смядыни реце от злых убийц кончину прия» 3. Здесь из первой редакции была заимствована только одна фраза — «И ис того града бысть ему страдание по Христе», которая уместна там, но выглядит не связанной с контекстом второй редакции.

2. Автор первой редакции очень неконкретно говорит о княжении в Муромской земле после Глеба: «Потом же, два князя от тогова сродства святого превеликого князя Владимира, присная суще себе братиа, начата державъствовати: вящещии во граде Муроме, мнии же в Рязани» (с. 563—564). И так же неопределенно он говорит о времени, когда епископ Василий был на епископии в Муроме: «не в колика ж времена» (с. 564).

Составитель второй редакции епископство Василия в Муроме конкретизировал, приурочив его ко времени княжения Юрия Ярославича. Для этого он, исключив процитированный выше текст, воспользовался летописной статьей 6859 г. Это заимствование, скорее всего, сделано из Воскресенской или Никоновской летописей.

Летопись

Князь Юрьи Ярославичь Муромь-ский обнови отчину свою Муромь, запустевше от первых князей; по-стави двор свой в городе, такоже и бояре его, и велможи, и купцы и вси людие, и церкви обнови и укра-сиша их иконами и книгами. 4

Повесть

. . .прииде из Киева в Муром град благоверный князь Георгий Яросла-вичь и постави себе двор в Муроме; такожде и боляре его и вси купцы муромстии; и первоначалную церковь Благовещения пресвятыя Богородицы обновил, такожде и второй храм святых страстотерпец Бориса и Глеба обновил, и епископа попрежнему у их церкви устроил именем Василия, мужа праведна и благочестива (с. 235).

Обращение к летописному тексту свидетельствует также и то, что заголовок к рассказу о епископе Василии в составе Жития Константина («Сказание о обновлении града Мурома») ведет свое происхождение от этой летописной статьи.

Добавленные в Повести по сравнению с летописью упоминания о конкретных церквах — Борисоглебской и Благовещения —

138

говорят о том, что вторая редакция Повести о Василии специально была написана для Жития князя Константина. Именно в церкви Благовещения хранились мощи князя Константина и его сыновей, о ней неоднократно упоминается в самом Житии. Из этого следует, что добавление было сделано без обращения к каким-либо муромским источникам, а только на основании материала самого Жития 5.

Как и в первом случае, слияние текста Повести с дополнениями из летописи не прошло совершенно гладко, составителю второй редакции не удалось устранить некоторых несоответствий между двумя источниками. По летописным сведениям, епископ Василий был поставлен на епископию только в 1356 г., а Юрий Ярославич лишился княжества в 1355 г. 6 Объединение имен епископа Василия и князя Юрия Ярославича во второй редакции объясняется тем, что летописные данные были присоединены позднее к основному тексту Повести.

Следует обратить внимание на то, что именно составитель второй редакции, включив добавление из летописи, связал легенду о перенесении епископии из Мурома в Рязань со вторым рязанским епископом Василием. Первая редакция Повести совершенно лишена каких-либо конкретных исторических деталей, касающихся Мурома и Рязани. И это — осознанная позиция автора, он пишет свою повесть не на основании документов, а только по памяти. Он записывает предание, которое ему рассказали, однако дает его на широком церковно-историческом фоне. Но и для этого он не обращается к конкретным церковным и агиографическим сочинениям, а использует свою эрудированность в данной теме. Оформленность рассказа как припоминания все время подчеркивается им. Об этом говорится и в начале: «Слышах убо некиа глаголющих древня сказаниа о граде Муроме» (с. 563), и в конце: «яко же слышах, тако и написах» (с. 565). Временная неопределенность проведена через весь рассказ, вместо конкретных дат в нем употребляются выражения: «В прежняя лета», «во дни древняя», «многим же летом прешедшим», «по многих летах», «не в колика ж времена», «многа лета преидоша».

Та же неконкретность наблюдается и в отношении исторических лиц: кроме Глеба, в Повести не упомянут ни один муромский князь. И о главном герое автор Повести говорит достаточно неопределенно: «Не в колика ж времена бысть во граде Муроме епископ праведен именем Василие» (с. 564). Эта намеренная позиция автора — как пересказчика предания, а не сочинителя исторического произведения — до конца выдержана в Повести и придает ей особое своеобразие.

Исторические реалии в Повести очень скудны, на основании ее содержания трудно судить, о каком конкретно историческом

5 Только эти две церкви упоминаются и далее в тексте Повести в составе Жития.
6 ПСРЛ, т. X, СПб., 1885, с. 227—228.

139

времени она повествует. Единственную такую деталь можно усмотреть только во фразе: «еже ныне завома Старая Рязань; ту бо тогда пребываху и князи рязаньстии» (с. 564). Но и эти сведения для истории города Рязани не представляют большого интереса, так как они известны по более раннему источнику. В статье «А се имена всем градом рускым и далным и ближним», помещенной в Комиссионном списке Новгородской I летописи, который датируется серединой XV в., упоминается название «Старая Рязань» — «Рязань Старая на Оце, а новый городок Олгов на усть Проне» 7. Таким образом, автор Повести о епископе Василии не соотносил своего героя ни с одним из двух реально существовавших рязанских епископов, носивших имя Василий. Составитель же второй редакции благодаря включению в Повесть отрывка из летописи невольно все основные события ее связал с именем второго рязанского епископа Василия 8.

3. Менее наглядным свидетельством о зависимости второй редакции от первой является пример использования еще одного дополнительного источника, но тем не менее следы слияния первоначального текста с вновь включенным материалом во второй редакции в известной степени прослеживаются и в данном случае. Это касается изложения самой легенды о перемещении епископа из Мурома в Рязань.

О причинах, вызвавших недовольство жителей Мурома своим епископом, во второй редакции рассказано с большими подробностями. В первой редакции говорится, что дьявол, желая скомпрометировать епископа в глазах жителей Мурома, «воображаяся в девицу, и показуя себе ис храмины епископа овогда в оконьце его, иногда же преход творя ис храмины его» (с. 564). Во второй редакции в эту сцену внесены подробности интимного характера: «И вообразуя себе диявол в девицу, и объявляя всенародному множеству града Мурома из храмины во оконце святительское: будто держит у себе святитель Василий на ложи девицу, иногда же из храмины хождаше от епископа» (с. 235—236).

7 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950, с. 476 Ср.: Тихомиров М. Н. Список русских городов, дальних и ближних. — ИЗ, 1952, № 40, с. 214—259.
8 Существует большая литература о том, какого Василия надо понимать под героем Повести. См. Об этом в статье Г. К. Вагнера «Повесть о рязанском епископе Василии и ее значение для ранней истории ПереяславляРязанского» (ТОДРЛ, т. XVI, М.-Л., 1960, с. 167-177). Были два рязанских епископа Василия: о первом известно, что он умер в 1295 г. (ПСРЛ, т. I, СПб., 1846, с. 208), второй был поставлен в епископы в 1356 г. (ПСРЛ, т. X с 228) Были и два рязанских князя Олега — имя, которое тоже упоминается в Повести, — Олег Ингоревич (1252—1258 гг.) и Олег Иванович (1350—1402 гг.). Это и вызывает споры, о каких конкретно исторических лицах говорится в Повести. Сопоставление между собой двух редакций и установление дополнительных источников, использованных во второй редакции, по существу разрешает этот спор. Едва ли следует пользоваться этим литературным произведением как историческим документом для выяснения событий XIII—XIV вв.

140

Составителя второй редакции не устраивали краткость и лаконизм, характерные для первой редакции, он стремился внести в Повесть больше действия, экспрессии и эмоциональной окрашенности. Наиболее распространенным во второй редакции оказалось описание самого конфликта между епископом и его паствой. В первой редакции развитие действия идет следующим образом: введенные в заблуждение дьяволом жители Мурома изгоняют епископа из своего города, предлагая при этом ему воспользоваться «судном малым»; но оскорбленный епископ, не приняв их предложения, а надеясь на помощь иконы Богоматери, уплывает из Мурома на своей мантии. Во второй редакции данный эпизод распространен рядом дополнительных подробностей, большинство из которых находят себе параллели в Житии Иоанна Новгородского.

Во второй редакции повествование о том, как был изгнан из города епископ, начинается таким эпизодом. Когда муромцы, возмущенные поведением своего епископа, «собравшеся вси и приидоша ко святителю Василию в вечернюю годину», то они увидели «девицу бежащу по степенем ко святителю в келию, имуще сапоги в руках своих» (с. 236). Сходная ситуация рисуется и при описании изгнания из Новгорода Иоанна Новгородского: «И пришедше народи к келии святаго, бес же потече народом зрящим во образи отроковицы, яко ис келии святаго» 9.

Сам момент отплытия Василия во второй редакции передан так же, как и в первой, но когда он поплыл на мантии, то, согласно рассказу второй редакции, муромцы бросились вслед за ним по берегу, упрашивая его вернуться и простить их. Такая же сюжетная подробность есть и в Житии Иоанна Новгородского.

Описание реакции муромских жителей на чудо отплытия Василия во второй редакции Повести о Василии дано так: «Видевше же сие чюдо, муромстии граждане вопияху вси от стара и до мала, со слезами глаголюще сице: «О святый владыко Василий, прости нас грешных раб своих: согрешихом пред тобою! О владыко святый Василий, кому нас оставляеши сирых! О отче святый владыко Василий, не забуди нас раб своих!» (с. 236). Находим соответствие этому и в Житии Иоанна Новгородского: «Народи же, видевше таково чюдо, растерзаху ризы своа и возвращахуся рекуще: «Согрешихом, неправедное содеяхом — овци сыи пастыря осудихом. Се бо видим, яко от бесовскаго мечтаниа сие сотворися нам! . . . Возвратися честный отче великий святителю Иоанне на престол свой и не остави чад своих сирых и не помяни, еже согрешихом к тебе!”» 10. Архиепископ Иоанн, медленно плывущий на плоту вверх по Волхову, внял молениям новгородцев, простил их и вернулся в Новгород. Раскаяние же муромцев на последующий

9 ГПБ, собр. Соловецкое, № 519/500, л. 201 об.—202.
10 Там же, л. 202—202 об.

141

ход событий не повлияло, и дальнейшее изложение легенды во второй редакции передано так же, как в первой.

Отмеченные соответствия между Житием Иоанна Новгородского и второй редакцией Повести о епископе Василии едва ли являются случайными. Усложнение сюжета при описании конфликта между епископом и жителями Мурома явно свидетельствует о знакомстве составителя второй редакции Повести о Василии с Житием Иоанна Новгородского 11. Однако говорить о прямых текстуальных заимствованиях из Жития Иоанна во вторую редакцию Повести нет достаточных оснований. Совпадения в обращениях жителей Новгорода и Мурома к своему епископу носят слишком общий характер.

Перечисленные примеры различий между первой и второй редакциями Повести о рязанском епископе Василии со всей очевидностью показывают, что текст Повести, включенный в Житие князя Константина, представляет собой дальнейшую обработку более краткого первоначального варианта ее. Для расширения рассказа во второй редакции составитель ее обращался не к каким-либо местным муромским источникам, а пользовался общерусскими материалами. И составителя этой обработки надо искать в среде писателей, близких к митрополиту Макарию, которые интенсивно работали над агиографическими произведениями в середине XVI в.

11 О влиянии Жития Иоанна Новгородского на Повесть о епископе Василии см.: Дмитриев Л. А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы ХІІІ—ХVІІ вв. Эволюция жанра легендарно-биографических сказаний. Л., 1973. С. 156.

Подробности Категория: Юбилейные даты Опубликовано: 08 июля 2020 Просмотров: 53998

С 2008 года в России отмечается День семьи, любви и верности, ставший официальной альтернативой европейскому Дню святого Валентина. Петр и Феврония, день памяти которых, 8 июля (25 июня) и стал датой празднества, считаются православными покровителями брака и семьи. Что мы знаем о них?

Имели ли святые реально существующие исторические прототипы и как создавался основной источник, из которого мы можем черпать информацию о героях сегодняшнего праздника — «Повесть о Петре и Февронии Муромских»?

С текстом Повести можно ознакомиться на сайте Института русской литературы РАН (Пушкинского дома)

«Повесть от житиа святых новых чюдотворець муромских, благовернаго и преподобнаго и достохвалнаго князя Петра, нареченнаго в иноческом чину Давида, и супруги его благоверныя и преподобныя и достохвалныя княгини Февронии, нареченныя в иноческом чину Ефросинии» — так звучит полное название одного из самых известных произведений древнерусской книжности. Его популярность определяется многими факторами, в числе которых близкая к народной тематика, живой и необычный для агиографического жанра литературный язык и бесспорный талант автора, который позволил создать столь гармоничное произведение.

Автор «Повести о Петре и февронии Муромских» Ермолай-Еразм

Автором Повести о Петре и Февронии является известный публицист эпохи Ивана Грозного – Ермолай-Еразм, автор таких работ как «Книга о Троице», «Благохотящим царем правительница», «Слово о разсуждении любви и правде и по побеждении вражде и лжи».

Вопрос о причастности Ермолая Еразма к произведению вызывал большие споры в советской историографии. Часть исследователей относит время создания произведения к XV веку, но, в таком случае, вопрос об авторстве Ермолая отпадает. Данной точки зрения придерживается М.О. Скрипиль, аргументируя свою позицию тем, что в Повести отражается русская действительность второй половины XV века, а «автор ее не москвич, а житель одного из переферийных культурных и политических центров (вернее всего – Мурома)». Другая группа исследователей, в том числе А.А. Зимин, известнейший советский исследователь русского средневековья и источниковед, придерживается мнения, что Повесть все же следует отнести к середине XVI века в ее первой редакции, и к 60-ым годам второй, а автором ее был Ермолай Еразм.

О жизни Ермолая- Еразма, или, как его еще называли – Ермолая Прегрешного, нам известно преимущественно из его сочинений. По трудам можно выяснить, где в то или иное время публицист находился и чем занимался. В 40-ые годы XVI века проживал в Пскове, к началу 60-ых уже в Москве.

Расцвет писательской деятельности Ермолая-Еразма падает на середину века, именно в это время им был написан трактат, отправленный царю. Он известен под названием «Благохотящим царем правительница и землемерие», в этом труде Ермолай выступает на позициях гуманности, которая также прослеживается и в других его произведениях, даже в «Повести о Петре и Февронии».

Как на публициста, на него обратили внимание в 1546 году, что следовало за его знакомством с придворным книгочеем Ивана Грозного Киром Софронием. В скором времени он переезжает в Москву и получает должность протопопа дворцового (Спаса на Бору в Московском Кремле) собора. Ермолай-Еразм был привлечен к деятельности группы книжников, которая была создана митрополитом Макарием. Ее задачей было создание житий в связи с подготовкой канонизации русских святых на соборах 1547 и 1549 годов.

Св.Петр и Феврония Муромские

По поручению Макария, Ермолаем – Еразмом было написано как минимум 3 произведения, в их числе: Повесть о Петре и Февронии и Повесть о епископе Василии.

Где-то в начале 60-ых, в списках некоторых его произведений уже встречается «Ермолай, во иноцех Еразм», что свидетельствует о его постриге в монахи. Постепенно его имя забывалось, а произведения переписывались уже как анонимные.

История создания повести о Петре и Февронии и путь источника

XVI век – это эпоха назревающих перемен, когда начинается поворот от культуры церковной, каковой она была вот уже на протяжении 6 веков, к литературе мирской. В это время активно развиваются повествовательный стиль в произведениях, иллюстративность, интерес к жизненным перипетиям, изображение характеров. С другой стороны, это период, когда Церковь особенно сильно настаивала на соблюдении канонов, боролась с ересью в любых ее проявлениях, с обмирщением в литературе.

В данном контексте происходит широкое распространение житий и хроник, создаются «Великие Минеи Четьи» (ВЧМ), что приводит к необходимости установить правила для новых форм произведений. Повесть о Петре и Февронии написана Еромолаем Еразмом по заказу митрополита Макария для включения в ВЧМ как житие о муромских святых, но… включено не было, и на то были весьма веские основания. При этом митрополит разрешил переписать данное произведение отдельно, сохранив за Повестью право быть отнесенной к жанру агиографии (жития). В результате, данное решение и привело к созданию множества списков и широкому их распространению среди народа.

Повесть создана в 40-ые годы XVI века, но сама легенда о героях и начало их почитания относятся куда к более раннему периоду, как и церковная служба Петру и Февронии.

Повесть была написана как житие, в преддверии канонизации муромских чудотворцев на соборе 1547 года. Наряду с основной задачей – прославлением, Повесть имеет второе значение – преподнести читателю иносказательный смысл, поведать о силе любви и веры в Божественный промысел. И сведения для «агиографического подтекста» своего произведения Ермолай Еразм черпал из текста церковной службы и устных преданий.

Каждый из вариантов повести сохранился в большом числе списков. Наиболее устойчиво сохраняют текст повести списки вариантов так называемой Хлудовской версии (ГИМ. Хлудов. №147, XVI в.). Второй известный вариант МДА (РГБ. Собран. Фунд. библ. Московской Духовной академии №224, XVI в.), к которому восходит список с именем Еразма говорит о том, что в руки редактора этого списка попал не первоначальный текст Повести, а много раз переписанный. В результате классификации и сопоставления списков Первой редакции Повести можно считать установленным, что наиболее близкий оригиналу текст сохранился в одном из трех списков – Собрание Соловецкое № 826, собрание Погодина № 892, собрание ЦГАЛИ № 27.

Общепринятым текстом Повести оказался текст, дошедший до нас в списке собрания Погодина, а не текст из сборника Ермолая-Еразма. В Соловецкой рукописи № 287 представлен авторский текст, а в Погодинской – та копия, которая пущена в читательский оборот. Хоть авторский вариант Повести дошел до нас в очень малом количестве списков, а рукопись самого автора попала в XVI веке в Соловецкий монастырь, но их история подтверждает, что текст Повести тесно связан с именем Еразма.

Неидеальное начало брака Петра и Февронии

На самом деле, со всем вниманием обратившись к началу истории Петра и Февронии, сложно представить, что спустя несколько веков именно их союз назовут идеальным.

Муромский князь Петр убил святым мечом Змея-диавола, приходившего к жене его брата Павла. Но змей, вздох последний испуская, обрызгал героя кровью, от чего последний тяжко заболел и покрылся струпьями. Долгие поиски целителя не дают результата, пока князь не попадает к дочери древолаза — Феврнии. Вылечивает ли она его сразу, оказав честь герою, который Агриковым мечом поразил дьявола? В благодарность ли за услугу ее Петр женится на деве, обладающей даром исцеления? Нет. Вот что Феврония отвечает слуге князя, который передает его просьбу об излечении: «Я хочу его вылечить, но награды никакой от него не требую. Вот к нему слово мое: если я не стану супругой ему, то не подобает мне и лечить его».

Петр же не хочет брать в жены незнатную девушку, а потому пробует обмануть ее — приняв лечение, но обещания жениться не исполнив. Но Феврония, будущая святая, оказывается куда хитрее: по ее совету Петр оставил один из струпьев не помазанным целебным средством, и от него после отъезда вновь разрослась болезнь. И уж на этот раз Петр кается и, дав обещание на брак, получает исцеление.

Ермолай Еразм ни в коей мере не сомневается в святости Февронии, позже описывая чудеса, которые она в состоянии творить Божьей милостью, но этот элемент знакомства, характерный скорее для плутовской сказки про хитрую крестьянку делает Повесть произведением уникальным, и о многом заставляет задуматься.

Повесть о Петре и Февронии — вопрос о жанре

Вопрос о жанре Повести, наверное, один из самых широко обсуждаемых и интересных. Да, произведение не включено в Великие Четьи Минеи, но после канонизации Петра и Февронии в 1547 году за ней был признан агиографический характер. Первым исследователем, который отказал Повести вправе называться житием, был В.О. Ключевский. Он пишет: «Легенда о Петре… не может быть названа житием ни по литературной форме, ни по источникам, из которых почерпнуто ея содержание». Исследователь Я.С. Лурье, изучая Повесть, перенес на нее характеристики «плутовской повести», делая упор на образе Февронии как хитрой крестьянки, способной заполучить в мужья князя. Такой вывод является следствием сопоставления Повести с западноевропейской новеллой эпохи Возрождения. Существуют также трактовки Повести как средневековой литературной притчи и немалозаметный взгляд на нее как на богословско-аллегорическое житие, рассматривая союз Петра и Февронии как аллегорию христианской власти на Руси.

Исторические прототипы образов Петра и Февронии

В Повести нет никаких прямых или косвенных упоминаний, какие конкретно муромские князья имеются автором в виду. Но в работах В.О. Ключевского и Е.Е. Голубинского князь Петр отождествляется с князем, правившим в первой четверти XIII века в Муроме – с Давидом Юрьевичем.

Что касается выбранной для празднования даты, она несколько расходится с историческими свидетельствами. Праздник семьи, любви и верности отмечается 25 июня по старому стилю, т.е. 8 июля по-новому. В источнике XVII века «Книге глаголемой описание русских святых» эта дата указана как дата преставления чудотворцев. Но в сведениях касательно Давида Муромского, которые мы находим в летописи, сказано, что преставился он в апреле, да и даты отличаются на 1 год (1228-1227).

Точка зрения на исторический прототип Петра, выраженная Н.Д. Квашиным-Самариным вызвала некоторые сомнения у других исследователей, но мне она кажется весьма интересной. По его мнению, св. Петр — это муромский князь Петр, предок бояр Овцыных и Володимировых. Данный факт существования такого князя и его двух братьев подтверждается муромскими синодиками куда более позднего времени, но запись эта, скорее всего была сделана уже с Повести. Легенда о Василии Рязанском и Муромском дает новые сведения о предании, и определяет время жизни Петра и его супруги как более позднее, чем жизнь Давида Юрьевича. На основании этих данных можно сделать вывод, что время жизни исторических прототипов относится к концу XIII или началу XIV, и князья эти нам абсолютно не известны.

Христианское и языческое в истории о Петре и Февронии

Условно разделить повесть можно на 2 части – история об убийстве коварного змея-искусителя Петром, братом муромского князя Павла, и происходящие уже после свадьбы Петра и Февронии перипетии в судьбе новых муромских чудотворцев. Таким образом, в основе первой части лежат два не зависящих друг от друга фольклорных элемента: сказки о мудрых девах и сказание об огненном змее. В первой части повести (до начала лечения) можно выделить следующие этапы, которые скорее характерны для сказки, чем для жития :

  1. Беда
  2. Испытание героя, после которого он обретает помощника или волшебный предмет
  3. Борьба героя с бедой и последующая победа
  4. Обретение. По канону сказки на этом месте должна быть невеста/богатство, но в данном случае – болезнь, и переход на следующую сюжетную линию.

Повесть наполнена символикой, причем как христианской, так и языческой. Среди первых аллегорий — чудеса, совершенные Февронией и чудодейственное обретение Агрикова меча Петром через явление ему отрока-ангела, превращение хлебных крошек в руке Февронии в фимиам благоухающий, а также превращение двух сухих палок в живые деревья. Чудо с деревами является символом возрождения жизни. Символика праздника Воздвижения составляет один из подтекстов Повести. Петр же соотнесен с Христом, который искупил первородный грех крестной смертью и победил тем самым змея-дьявола, исследователи сюжета истолковывают раны Петра как символ грехов человеческих.

Но как же быть с фольклорной языческой традицией, которая явно заложена в Повесть? Не стоит обделять вниманием и тот факт, что христианство пришло в Муром куда позднее, чем распространилось на основной территории Руси. Муромская земля находилась на противоположном конце, потому и понадобилось почти столетие. Эту подробность многие исследователи ставят краеугольным камнем своих выводов касательно заложенной в образ Февронии параллели героини с языческой богиней, ее генетическое родство с мифологическими персонажами. Ряд исследователей в целом замечали некоторые образы, которые, как считается, Ермолай Еразм сознательно вводил в произведение, дабы приблизить его к народному восприятию. К примеру, игра в вопрос-ответ, которая происходит между слугой Петра и Февронией, хлебная закваска, которой она лечит будущего мужа – завуалированная брачная символика. Заяц, скачущий вокруг Февронии — лунное животное, символ ее невинности и мудрости. Существует мнение, что основным сюжетопорождающим принципом в Повести является именно свадебная обрядность, используемая Еразмом для полного выражения собственного авторского замысла: воскрешение Петра через брак.

Ермолай Еразм, по-видимому, заинтересовался народной легендой, в которой героиней была простая крестьянская девушка, соединив же историю с деталями агиографического канона, создал яркую по форме и глубокую по содержанию повесть, которая стала одним из самых значительных произведений этого жанра в русской литературе XVI в. Подвиги, сказочный мотив, дева, хитростью заполучившая мужа, святые и влюбленные. Не в этом ли вечном соединении подлинного народного и христианского стоит искать корни русской культуры?

Ольга Давыдова

Лиза проснулась оттого, что утренний солнечный лучик, выбившийся из-за занавески окна, добрался-таки до ее лица. Лиза сморщила носик, звонко чихнула и распахнула глаза.

– С добрым утром! – сказала она себе, отодвигаясь от солнца, потом потянулась сладко, обнажив по локоть руки из-под широких рукавов шелковой ночной сорочки, и взглянула на себя в зеркало у противоположной стены спальни.

Зеркало было овальным, огромным, в темной дубовой раме. Оттуда посмотрело на Лизу ее заспанное личико – посмотрело с любопытством и предвкушением какого-то озорства.

– Здрасте-пожалуйста! – ответила из зеркала сама себе Лиза почему-то басом и в тот же миг, откинув одеяло, уселась на кровати, свесив босые ноги из-под длинной сорочки. Она вытянула их перед собою и поиграла пальчиками ног, будто разминая. Видно, пальчики ей понравились, она довольно хмыкнула, решительно спрыгнула с постели и подбежала к окну.

Из-за оконных занавесок видна была часть барского двора, где происходила обычная утренняя суета: раздували самовар, из которого валил дым; девки вытряхивали ковер; на галерее гувернантка мисс Жаксон в потешном наряде с невозмутимым видом делала английскую утреннюю гимнастику. Григорий Иванович, в шлафроке и колпаке, что-то втолковывал кузнецу Василию, стоя с ним подле распряженной коляски. Вот барин закончил разговор и направился к дому.

Лиза опустила занавеску, с улыбкой скрытно продолжая наблюдать за папенькой.

Григорий Иванович поднял голову к дочкиному окну и неожиданным бельканто пропел:

– Re’veillez-vous, belle endormie!..

Сухой кашель мисс Жаксон заставил его смолкнуть на полуслове. Покосившись на галерею, Григорий Иванович бодро прокричал, как заправский лондонский кокни:

– Бетси! Good morning!

Лиза распахнула окно и помахала отцу рукой:

– Good morning, Daddy!

Звонко рассмеялась и подбежала к зеркалу.

Принимать позы у зеркала была ее любимая игра. Она встала подбочась, потом ловко накрутила на голову тюрбан из полотенца, скорчила несколько гримасок – победительную, удивленную и удрученную. Затем, поискав глазами вокруг, увидала тарелку, полную слив, схватила, не задумываясь, сливу и мигом съела. Косточку выплюнула на пол. Какая-то мысль пробежала по ее лицу, она взяла с тарелки еще две сливы и засунула за щеки. Посмотрела в зеркало – физиономия изменилась значительно. Этого Лизе показалось мало; она схватила сурьмяной карандаш и ловко нарисовала себе усы. Теперь из зеркала глядела на нее рожица с оттопыренными щеками, в черных усах да еще в тюрбане.

Лиза, полюбовавшись собою, взяла со столика перед зеркалом колокольчик и позвонила.

Колокольчик позвонил заливисто, и, будто откликаясь ему, где-то в деревне проголосил петух.

Лиза юркнула обратно в постель и укрылась с головою одеялом. Заскрипели ступени лестницы – это поднималась в спаленку, на второй этаж барского дома, Лизина прислужница Настя. Она была чуть постарше, но столь же ветрена, как ее барышня. Настя несла медный узкогорлый кувшин с водою для утреннего умывания. Она отворила дверь и подошла с кувшином к постели.

– Померещилось мне, что ли? Звали аль нет, барышня? – шепотом спросила она, боясь разбудить.

– Тысячу раз звала! Да разве ж тебя дозовешься, Настя! – измененным голосом из-за слив за щеками отозвалась барышня – и с этими словами показала лицо из-под одеяла!..

Настя шарахнуласть от постели, кувшин выпал из ее рук.

– Господь с вами! Опять за свое! Когда ж вы остепенитесь! – запричитала она, пытаясь спасти выливавшуюся из кувшина воду, и споро кинулась вон за тряпкой.

Лиза хохотала и каталась по постели, болтая в воздухе ногами.

Настя уже подтирала пролившуюся воду.

Лиза перестала хохотать, затихла, села на постели – руки-ноги в стороны, как у куклы, – и внезапно опечалилась.

– Скучно, Настя… Так скучно, что и жить не хочется, – промолвила она со вздохом, и даже всхлипнула.

– Тогда давайте умываться! Глядишь, веселее станет, – с этими словами Настя сняла с головы барышни тюрбан, подвела ее к умывальнику, представлявшему собою мраморный столик с вставленным в углубление тазом и зеркалом. Лиза взглянула на себя на этот раз в зеркало умывальника, слабо улыбнулась, провела пальчиком по черным усам. Пальчик замарался. Лиза взяла с полочки умывальника мыло.

– Взять мыльце… – начала она, и Настя тут же весело подхватила:

– Да помыть рыльце!.. Сорочку-то снимите, замочите!

Лиза стянула сорочку и наклонилась к умывальнику. Настя принялась лить из кувшина воду ей на ладони. Лиза мылила ладони и смывала с лица нарисованные усы.

Внезапно она обернулась к Насте.

– Я загадала на усы!

– Чего-чего? – удивилась Настя.

– Ничего. Загадала – и все! Лей пуще!

И вновь наклонилась к умывальнику. Настя метко направила изгибавшуюся дугой струю в желобок на тонкой девической шейке и забормотала, припоминая:

– Усы чешутся к гостинцам, к лакомству, к свиданью, к целованью…

Лиза ежилась под струей, плескалась, повизгивала, наконец, не выдержала:

– Ой, мочи нет!.. Дай сюда!

Она выхватила у Насти кувшин, подняла над головой и разом выплеснула из него всю оставшуюся воду на грудь себе и на лицо…

Часы пробили восемь раз, когда Лиза вошла в гостиную.

Стол был накрыт, и мисс Жаксон, уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец сидел чинно во главе стола.

– Morning, miss Jackson, – кивнула Лиза гувернантке.

– Seet down, pleas, Bethy, – с трудом выговорил Григорий Иванович, обнимая дочь вполне по-русски и усаживая ее рядом с собою. Произношение у него было, конечно, прескверное, но ритуал был соблюден, и отец и дочь получили право говорить далее по-русски.

Ненила внесла чашу с дымящейся овсянкой.

Муромский скосил глаза на мисс Жаксон и заправил крахмальную салфетку за воротник. Получив свою порцию овсянки, он попытался есть, но салфетка топорщилась, Григорий Иванович в cердцах сорвал ее и хотел уже было отбросить, но встретился взглядом с мисс Жаксон и, точно провинившийся школяр, положил салфетку на колени.

– Опять овсянка… – протянула Лиза.

– Кушай, Лизавета. Для желудка полезно, – сказал отец.

– Oatmeal – лучший porridge, – кивнула мисс Жаксон и, с удовольствием проглотив ложку каши, продолжила застольный разговор: – Погода вовсе неплохой today. Я рекомендовайт walking…

– Будет, все будет, – закивал Муромский. – И прогулки будут, и игры. Я Рощина звал поиграть в крокет, он обещал сегодня заехать с супругой и дочерьми. Вот уж посплетничаете о женихах, а, Лизок?!..

– Какие у нас женихи! – отмахнулась Лиза. – Вот разве что к соседу нашему сын приехал… Говорят, прошел науку в Дерптском университете…

– Это к Берестову, что ль? – отложил ложку отец. – Опомнись, голубушка, иль ты забыла!? Иван Петрович Берестов – враг мне! Медведь и провинциал, каких свет не видел!..

– Сосед ведь…

– Со своим обедом не хожу по соседям! – кипятился Муромский. – Больно горд Иван Петрович, меня за дурака держит! Нет, ни его, ни сына его знать не желаю!..

– Не хочу для желудка, хочу вкусненького! – вдруг сердито отодвинула тарелку с овсянкой Лиза. – А ваш порридж ешьте сами!

Она вскочила из-за стола и выбежала вон.

– Я не понимайт… Мисс Бетси сегодня не самой в себе, – сказала мисс Жаксон.

– Замуж ей пора, вот что я скажу, – вздохнул отец и, скомкав салфетку, отшвырнул-таки ее в сторону. Потом тяжело поднялся и вышел вслед за дочерью, чуть не столкнувшись с Ненилой. Та водрузила самовар на стол, с недоумением глядя вслед барину.

– Barbarian сountry… – прошептала мисс Жаксон и налила себе чаю по-английски, с молоком.

А в это время соседский сын Алексей Берестов во всю прыть скакал на рьяном жеребце средь высоких трав раздольного луга. Чувство свободы и радость жизни распирали его, иногда он что-то кричал на ухо коню, и тот косил бешеным глазом, воротил морду и скалил зубы, будто смеялся.

Ярко светило июльское солнце, в небе кучерявились белоснежные облачка, стелилась трава под копыта коня и свистел в ушах ветер.

Фонтаном искрящихся брызг взметнул всадник мелкий ручей, промчался сквозь белизну березовой рощи и устремился в золотой покой соснового бора. Там он поехал медленнее, озирая с улыбкою деревья, словно здороваясь с ними. Лес был полон звуков и жизни: пели птицы; жужжа, кружились над цветами шмели и пчелы; порхали бабочки…

Алексей пришпорил коня, гикнул, проскакал опушкой – и вылетел на высокий берег реки, что волнистой голубой лентой вилась по зеленой равнине. Тут от полноты чувств он даже запел какую-то арию, но оборвал на полуслове, спрыгнул с коня и, снимая с себя на ходу рубаху-апаш, брюки и сапоги, покатился вниз к реке.

По за кустами у противоположного берега купались девки и бабы. Они были в белых рубахах, только недоросток Фенька плескалась голышом. Привлеченные пением юноши, они, присев в воде, втихомолку наблюдали за тем, как Алексей, оставшись в чем мать родила (тут бабы и девки, ойкнув, отвернулись, только Фенька таращила бесстыжие глаза), с разбегу бухнулся в прозрачную воду. Поплыл саженками, крутнулся в воде – и тут приметил белые рубахи баб. Помахал им рукой – и скрылся под водой…

Бабы ждали, озираясь. Следили, где вынырнет, даже встали во весь рост. Нет и нет.

– Утоп, что ли? – глухо спросила Фенька. И вдруг диким голосом завизжала и забарахталась в воде, и тут же рядом с нею с фырканьем появилась голова молодого барина, который поднырнул под девку да и ухватил ее за ляжки. Девки и бабы, вздымая брызги, бросились на берег к ворохам одежды. Последней убегала Фенька, сверкая розовым задом.

Алексей хохотал им вслед и хлопал по воде руками…

В своем родовом имении Иван Петрович Берестов принимал гостей, собравшихся по случаю возвращения его сына в родительское гнездо после успешного завершения университетского курса.

В ожидании обеда Колбина и Рощина вкупе с очаровательным Владимиром Яковлевичем Хлупиным и его милейшей тетушкой расположились в ротонде и наладились перекинуться в бостон по копейке.

– А правду ли говорили, – вопросила тетушка Арина Петровна, – что мадам де Сталь была шпионом Буонапарта?

– Помилуйте, ma tante, – возразил Хлупин, – как могла она, десять лет гонимая Наполеоном, насилу убежавшая под покровительство русского императора, друг Шатобриана и Байрона, быть шпионом Буонапарта!

– Очень, очень может статься! Наполеон был такая бестия, а мадам де Сталь – претонкая штучка!..

– Я слышала, что однажды она спросила Бонапарта, кого он почитает первой женщиною в свете, – заметила жена Рощина. – И знаете, что он ответил? «Сelle qui a fait le plus d’enfants»!

– Pardon, французскому не обучена, – поджала губы Арина Петровна.

– «Ту, которая народила более детей!» – перевела жена Колбина. – Бонапарт попал не в бровь, а в глаз – ведь у мадам де Сталь не было детей!..

Неподалеку по аллее прогуливались сестра Колбиной Амалия, молодящаяся столичная дама, приехавшая на лето из Санкт-Петербурга, и жена Захарьина Мария.

– Я начала Ричардсона, – рассказывала Мария, – благославясь, прочла предисловие переводчика…

– Надобно жить в деревне, чтобы осилить хваленую «Клариссу»… – вставила Амалия.

– Он говорит, что первые шесть частей скучненьки, зато последние вознаградят терпение читателя. Читаю том, второй, третий… скучно, мочи нет! Ну, думаю, сейчас я буду вознаграждена! И что же? Читаю смерть Клариссы, смерть Ловласа – и конец!.. Так и не заметила перехода от скучных частей к занимательным…

– Какая, все-таки, ужасная разница между идеалами бабушек и внучек! Ну что, скажите, общего между Ловласом и Адольфом?! А между тем роль женщины не изменяется…

– Вы правы, совершенно правы!.. – горячо поддержала Амалию Мария.

– Нет сомнения, что русские женщины лучше образованы, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые Бог знает чем…

Алексей подскакал к дому со стороны заднего двора. У кухонного флигеля суетились слуги. Алексей спешился, передал поводья конюху и тут же столкнулся с поварихой.

– Поспешайте, барин, заждались вас! Иван Петрович шибко серчают… – всполошно сообщила она.

Алексей бросился в дом, птицей взлетел по лестнице в свою комнату, сорвал с себя пропыленную рубаху и стал поспешно переодеваться.

… А хозяин, тем временем, показывал гостям свою псарню.

В сопровождении главного псаря, управляющего и трех помещиков – Захарьина, Рощина и Колбина – Иван Петрович то подходил к загону с борзыми, то приседал на корточки перед легавыми, о чем-то говорил с ними, трепал морды… Ему поднесли в лукошке щенят. Он выбрал двух и обратился к Колбину:

– Лев Дмитрич, знаю, тебе мои борзые нравятся. Прими, друг любезный, из нового помета…

Колбин принял корзину, рассыпавшись в благодарностях:

– Иван Петрович, подарок царский! Давно мечтал… Благодарю покорно!

– А вы, Евгений Семенович, еще не заболели псовой охотой?

– Некогда все, Иван Петрович, – уныло отозвался Захарьин. – Хозяйство не отпускает… Нынче опять ожидаю недорода. Не знаю, ей-богу, что и делать!.. Хочу перенять английскую методу у соседа вашего, Григория Ивановича Муромского…

– Да-с! – проговорил Берестов с усмешкой. – У меня не то, что у него… Куда нам по-англицки разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты.

Гости улыбнулись и вслед за хозяином вышли в сад.

Идучи впереди, Иван Петрович пустился в нравоучительные рассуждения:

– Все эти заморские нововведения в первую голову крестьянин своим горбом чувствует. А я так думаю: чем более мы имеем над ним прав, тем более и наших обязанностей! Муромский – мот! Я таких не приемлю! Вот причина упадка нашего дворянства: дед был богат, сын уже нуждается, а внук идет по миру… Древние фамилии приходят в ничтожество!..

…В гостиной музицировала молодежь: две дочери Колбиных, три дочери Рощиных – Вера, Елена и Софья – и столичный отрок Вольдемар, сын Амалии. Все слушали романс, который пели сестры Колбины.

И тут в гостиную явился Алексей Берестов.

Как не похож он был на того удальца, что совсем недавно, полный радости, скакал в упоении по холмам! Перед девами предстал скучающий молодой dandy с небрежно-рассеянным взглядом, одетый во все черное. Он отвесил общий поклон, расслабленно облокотился на фортепиано, свесив руку с длинными пальцами.

Все замерли, впившись глазами в огромный перстень на безымянном пальце в виде мертвой головы. Рука Алексея поднялась ко рту, деликатно скрывая набежавшую вдруг зевоту. Столичный отрок не выдержал, подошел к Алексею и сочувственно прошептал:

– Как я вас понимаю!.. Мне тоже страх как скучно здесь после столицы, а уж вам, после студенческого братства…

Алексей смерил его холодным взглядом с головы до ног и процедил еле слышно:

– J’aime mieux m’ennuyer autrement…

– Как он похож на Чайльд-Гарольда!.. – восторженно шепнула одна из рощинских девиц, младшая.

– Притворяется, – шепнула в ответ старшая.

…Было три часа пополудни, когда коляски и кареты с гостями покатили от крыльца. Иван Петрович махал вслед коляскам рукой. Колбинские девицы, ехавшие в последней карете, долго еще трясли в окна платочками, не в силах оторвать зачарованных глаз от сына хозяина.

Алексей с облегчением стащил с шеи черный галстух, спрятал в карман.

– Ну, что, какая из девиц приглянулась? – грубовато спросил отец.

– Все жеманницы, – вздохнул Алексей и фыркнул раздраженно.

– А по мне, так наши сельские барышни, выросшие под яблонями и между скирдами, воспитанные нянюшками и природою, гораздо милее столичных красавиц… На тебя, милый, не угодишь! Сам-то хорош! Вырядился бог знает как! – Иван Петрович поворотился и пошел в дом.

– Батюшка, мне нужно с вами поговорить, – сказал Алексей.

– Что ж… Пошли, поговорим…

В кабинете Иван Петрович взял со стола трубку, набил ее, жестом пригласил сына сесть. Но тот остался стоять. Иван Петрович уселся в кресло.

– Говори, Алеша. Что надумал?

– Батюшка, позвольте без обиняков…

– Ну?

– Отпустите в военную службу.

– Ах, вот ты зачем усы отпустил! В гусары, значит, метишь… – сказал отец, пуская кольца дыма.

– Да-с, в гусары, – кивнул Алексей.

– После университета, голубчик, в статскую службу идут, а не в военную.

– Молод был и глуп. Теперь хочу быть гусаром.

– А знаешь ли ты, – старик закинул ногу на ногу, – что звание помещика есть та же служба? Заниматься управлением тысяч душ, коих благосостояние зависит от тебя, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши…

– Я знаю.

– А знаешь, так почему не хочешь продолжить мое дело?

– Душа не лежит. Увы, я не l’homme des champs…

– Ты ведь и не пробовал хозяйствовать! Я никак в толк не возьму: почему главное старание большей части наших дворян состоит не в том, чтобы сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами?.. Я им уподобляться не хочу.

– Но почему же, батюшка?

– Потому, что военная служба нынче – это вино, карты и разврат. Не то, что при Павле Петровиче, царство ему небесное! Тогда был порядок, а нынче гусары только шампанское горазды пить и за юбками охотиться. Не пущу!

– Вы в самом деле лишаете меня выбора? – тихо произнес Алексей.

– В самом деле! Такова моя отцовская воля. Ты меня знаешь.

– Ну, и вы, батюшка, меня знаете! Я своего добьюсь!

– Ишь ты! – Отец встал, прошелся по кабинету, успокаиваясь. – Пообвыкни здесь пока… Понравится – останешься, не понравится – ступай служить статским. Но в гусары не пойдешь! Ступай.

Сын коротко кивнул отцу и, по-военному повернувшись, вышел из кабинета.

А в Прилучине в это время отец и дочь Муромские играли в крокет, ожидая Рощиных. Вооружившись молоточками, они пытались прогнать деревянные шары сквозь воротца на специально оборудованной травяной лужайке.

Показалась карета Рощиных.

Григорий Иванович направился навстречу гостям. Из кареты вышли Рощин с женою и три их дочери.

– Здравствуйте, гости дорогие! Мы уж заждались, – сказал Муромский, подходя.

– Здравствуйте, Григорий Иванович. Мы ж договорились – к вечеру!.. Званы были на обед в Тугилово, к Берестовым, – отвечал Рощин.

Муромский нахмурился.

– Этот «хранитель русской старины» все обеды дает! – с иронией произнес он, возвращаясь на площадку для крокета. – И что же было?.. «Щи да каша – пища наша»?

– Щи, конечно, были – с грибами и пампушками, а еще телячья голова под соусом, ушное и «гусарская печень»! Ну и, конечно, пироги всех видов… Еле дышу… – потер довольно живот Рощин.

Муромский сглотнул слюну.

– Ну, а мы вам заморское угощенье приготовили, – бодро сказал он. – Крокет! Европейская игра, уж получше, чем вист. Из Петербурга выписал. Попробуйте, Петр Сергеевич!

Рощин несмело взял из рук Муромского молоток, Лиза отдала свой жене Рощина.

– Папа, мы пойдем ко мне, – сказала Лиза отцу.

– Идите, идите, у вас свои тайны… – улыбнулся Муромский.

Девицы стайкой удалились, щебеча на ходу:

– Ах, Лиза, если б ты видела, как уморительно были одеты девицы Колбины!..

– И откуда только они берут свои наряды?!

– У них на платья были нашиты не цветы, а какие-то сушеные грибы!..

– …А в чем, скажите, смысл этой игры, Григорий Иванович? – осведомилась Рощина, вертя молоток в руках.

– Попасть шаром в воротца.

– И все? – усмехнулся Рощин.

– Да вы попадите сначала!

Рощин размахнулся и ударил. Шар улетел в кусты.

– Эк вы размашисто! – крякнул Муромский.

– По-русски! – рассмеялся Рощин. – Воля ваша, Григорий Иванович, а городки лучше. Там уж ударишь, так ударишь!

– Нам бы все сплеча… Сдержанности учиться надо, сдержанности и аккуратности! Англичане нам в этом сто очков вперед дадут. И в хозяйственной методе, кстати, – наставительно говорил Муромский, пока слуга, одетый английским жокеем, разыскивал в кустах шар.

– Весьма возможно. Только, знаете ли, «на чужой манер хлеб русский не родится». Не помню, кто сказал… – возразил гость.

– Да уж знаю, кто… Берестов, небось. А вот Петр Великий завещал у Европы учиться!

– Далась вам эта civilisation europe’enne… У России свой путь!

В ответ Муромский сильно ударил шар и прогнал его сквозь все воротца.

В Лизиной светелке девицы Софья, Вера и Елена рассказывали подруге о своем новом знакомце.

– …И вот представь, – говорила и показывала Вера, – входит он, скользит взглядом по лицам и эдак равнодушно отворачивается… Вольдемар спрашивает: «Не скучно ли вам?» А Берестов выставил свой перстень, – он у него в виде мертвой головы, представляешь? Протер перстень о рукав, глянул так на Вольдемара – и только что не зевнул!..

– Такой же гордец, как его батюшка, – определила Лиза.

– Ну, прямо Чайльд-Гарольд! – сказала Елена.

– И ни за кем не волочился? – поинтересовалась Лиза.

– В нашу сторону даже не взглянул… – вздохнула Софья.

– Ну, тому причина есть… – Вера вынула из-за рукава сложенный вчетверо листок. – Вот почему он ни на кого не смотрит… Мне Оленька Колбина сегодня презентовала.

Все склонились над листком.

– Списано с письма Алексея Берестова в Москву. То есть, не с письма, а с конверта… «Авдотье Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева… Прошу покорнейше доставить письмо сие А.Н.Р.» – прочитала Вера.

– А – эн – эр… – хором повторили девицы.

– Вот и поди отгадай, – огорчилась Софья.

– Если кому не терпится, можно и погадать… – лукаво и загадочно произнесла Лиза.

– Ой, Лизанька, как это?.. Скажи скорей! – встрепенулись девицы. – Что придумала?..

Лизавета и сама загорелась.

– Сегодня же ночь на Ивана Купала, самая гадальная ночь!.. Деревенские будут через костры скакать, женихов загадывать… Будут венки по реке пускать…

– Можно еще луну зеркалом ловить, суженый покажется, – вставила Елена.

– Только это все пустое! – сверкала глазами Лиза. – А вот я, от покойной нянюшки, верное гадание знаю…

Девицы открыли рты.

– Вы ж сегодня у нас остаетесь? Вот и погадаем ночью, если не забоитесь…

Сестры испуганно притихли, а Лиза вновь взяла листок и задумчиво прочитала:

– А, эн, эр…

Следом за вороным конем, влекомым в поводу Настей, робко ступали по росной траве затуманенного луга четыре девушки, все в белых длинных рубахах и с распущенными волосами, как лесные нимфы или русалки. Последней шла самая младшая из девиц, Елена. Она прихватила с собой зеркало и нет-нет да и заглядывала в него, наведя на луну.

Посреди луга Настя остановила коня, сбросила с плеч шаль, обернула ею морду коня. Конь храпел, вздрагивал.

– Ну, кто первый?..

– Давай уж ты, Настенька!..

– Ну, ин ладно.

Настя ловко вскочила в седло.

– Водите!

Лиза взялась за повод и стала кружить коня на месте. Софья, Вера и Елена разошлись в три стороны и пошли по кругу, приговаривая хором вслед за Лизой:

– Ты кружись, кружись, мой конь…

Не ярись ты, охолонь…

На спине твоей невеста,

Укажи ей мужа место!..

Гой еси,

К нему неси!..

Лиза отпустила повод. Конь потоптался на месте, помотал головой, крутнулся по своей воле – и вдруг уверенно пошел вперед в известном только ему направлении…

– Тпру! – не выдержала Настя.

Девушки подбежали.

– Настя, что там?!.. – спросила Лиза, глядя в ту сторону, куда указывала голова коня. А Насте уже давно это было ясно.

– Да наша деревня, Прилучино… – грустно ответила она. – В конюшню его тянет.

– Теперь я! – горячилась Лиза. – У тебя суженый и есть в нашей деревне…

Настя спрыгнула с коня, помогла усесться барышне. И все повторилось, как и в первый раз, только коня теперь кружила Настя.

На этот раз конь думал не долго. Всхрапнув и заржав, он сразу поскакал по лугу.

– Стой!.. Тпру, окаянный!.. Да стой же!!.. – кричала Настя, не на шутку встревожась.

Девицы визжали. Конь вдруг круто забрал вправо, поскакал немного по прямой – и сам остановился, как вкопанный…

Когда все подбежали, перепуганная Лиза сидела неподвижно, намертво вцепившись в холку коня и устремив взор вперед, в непроглядный туман.

– Настя… – помертвевшими губами еле выговорила Лиза. – Куда это он так сразу поскакал?.. На конюшню, что ли?..

– Да нет, барышня, – ответила Настя, оглядевшись и определив направление. – В Тугилово!.. К Берестовым…

Лиза одевалась. Она была уже в нижнем белье с рюшами, в панталонах и туфельках, теперь же выбирала платье. Настя одно за другим извлекала из платяного шкафа наряды и показывала ей.

– Не хочу, – говорила Лиза.

– А это?

– Не… Сегодня не нравится.

– Вчера ж нравилось. Что же сегодня?

– Вчера было вчера. Давай зелененькое…. Там где-то… – Лиза пошевелила пальчиками, показывая, где висит платье.

– Воля ваша…

Настя достала зеленое платье, показала Лизе. Та наконец удовлетворенно закивала и замахала руками: давай сюда! Настя сняла платьице с вешалки, принялась наряжать барышню, помогла ей надеть его, а затем начала зашнуровывать и застегивать многочисленные шнурки и застежки. Лиза оглядывала себя придирчиво, будто на бал собиралась.

– Позвольте мне сегодня пойти в гости, – сказала вдруг Настя.

– Изволь. А куда? – беспечно ответила барышня.

– В Тугилово, к Берестовым…

При этих словах Лиза как-то напряглась и внимательно посмотрела на свою служанку. Та продолжала:

– Поварова жена у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.

– Вот! – Лиза хлопнула себя по бокам. – Господа в ссоре, а слуги друг друга угощают!

– А какое нам дело до господ! – возразила Настя. – К тому же я ваша, а не папенькина. Это папенька ваш в ссоре с Тугиловским барином. А вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым…

– И побранюсь! Непременно побранюсь! – топнула ножкой Лиза. – Как только увижу – тут же и побранюсь!.. Вот только увидеть как? – печально закончила она.

– Старики пускай себе дерутся, коли им весело. А ваше дело – молодое! – Настя толкнула барышню локтем в бок и расхохоталась.

– Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что за человек, – наставительно произнесла Лиза.

– И носит ли он усы, – весело подхватила Настя.

– Что ты несешь, Настя! – Лизины бровки сошлись к переносице. – Какие усы? При чем здесь усы?!..

– Так вы же загадали на усы, – опешила Настя. – Сами говорили…

– Ничего я не говорила! Мало ли что я говорила! Говорила да забыла… Ступай к своим Берестовым и делай там, что хочешь!

С этими словами Лиза поспешила к лесенке, чтобы спуститься вниз к завтраку.

Молодая дворня, парни и девки числом около двадцати, играли в «горелышки» на краю барского сада в Тугилово. Выстроившись попарно «столбцом», они звонко подхватывали хором вслед за одиноким «горевшим»:

– Гори, гори ясно,

чтобы не погасло!

– Погляди на небо —

там птички летят,

колокольчики звенят!

– Раз, два, три —

огонь, гори!..

Задняя чета разбежалась врознь, «горевший» парень стремительно догнал девку и встал с нею в голову столбца. Новый одиночка стал «гореть»:

– Горю, горю жарко!

Едет Захарка!

И все весело подхватили:

– Сам на кобыле,

жена – на коровке,

дети – на тележках,

слуга – на собаках!

Погляди наверх —

там несется пест!..

Гости постарше издали наблюдали за игрой, сидя вкруг стола, накрытого к чаю прямо под яблонями, вблизи кухонного флигеля. Жена тугиловского повара, именинница Лукерья Федотовна, восседала с мужем во главе стола, на коем центральное место занимал пузатый медный самовар с поставленным сверху фаянсовым чайником, расписанным красными петухами. Рядом с именинницей сидела приказчица Берестовых со своими двумя дочерьми. Одеты они были с барского плеча, а потому в горелки не играли. Среди прочих сидели прилучинские – Ненила и Анисья Егоровна, ключница Муромского. (Настя и Дунька играли с молодыми).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *