Калина красная рассказ

Главная / Цитаты

О жизни и людях

Раз молчит, значит не хочет говорить об этом, значит, зачем же бередить душу расспросами.

* * *

Критическое отношение к себе — вот что делает человека по-настоящему умным.

* * *

В дурачке, который ходит у нас по улице, больше времени — эпохи, чем в каком-нибудь министре.

* * *

В жизни — с возрастом — начинаешь понимать силу человека, постоянно думающего. Это огромная сила, покоряющая. Все гибнет: молодость, обаяние, страсти — все стареет и разрушается. Мысль не гибнет, и прекрасен человек, который несет ее через жизнь.

* * *

Все гибнет: молодость, обаяние, страсти, все стареет и разрушается. Мысль не гибнет, и прекрасен человек, который несет ее через жизнь.

* * *

Вот еще из откровений: «На свете счастья нет, а есть покой и воля».

* * *

Все ценное и прекрасное на земле создал умный, талантливый, трудолюбивый человек. Никогда еще в истории человеческой ни один паразит не сделал ничего стоящего.

* * *

Добро — это доброе дело, это трудно, это не просто. Не хвалитесь добротой, не делайте хоть зла.

* * *

Добрый, добрый… Эту медаль носят через одного. Добро — это доброе дело, это трудно, это не просто. Не хвалитесь добротой, не делайте хоть зла!

* * *

Если же кто сказал слова добрые и правдивые и его не услышали — значит, он и не сказал их.

* * *

Жалеть… Нужно жалеть или не нужно жалеть — так ставят вопрос фальшивые люди. Ты еще найди силы жалеть. Слабый, но притворный выдумывает, что надо — уважать. Жалеть и значит уважать, но еще больше.

* * *

Жизнь представляется мне бесконечной студенистой массой — теплое желе, пронизанное миллиардами кровеносных переплетений, нервных прожилок… Беспрестанно вздрагивающее, пульсирующее, колыхающееся. Если художник вырвет кусок этой массы и слепит человечка, человечек будет мертв: порвутся все жилки, пуповинки, нервные окончания съежатся и увязнут. Но если погрузиться всему в эту животворную массу, — немедленно начнешь — с ней вместе — вздрагивать, пульсировать, вспучиваться и переворачиваться. И умрешь там.

* * *

За что человек не жалеет ни сил, ни средств, ни здоровья? За удовольствия. Только в молодости он готов за это здоровье отдать, в старости — отдать удовольствия за здоровье.

* * *

Истинно великих людей определяет, кроме всего прочего, еще и то, что они терпят рядом с собой инакомыслящих. Гитлер и Сталин по этой статье не проходят туда.

* * *

К тупому лицу очень идет ученая фраза: «Полное отсутствие информации».

* * *

Когда нам плохо, мы думаем: «А где-то кому-то — хорошо». Когда нам хорошо, мы редко думаем: «Где-то кому-то — плохо».

* * *

Критическое отношение к себе — вот что делает человека по-настоящему умным. Так же и в искусстве и в литературе: сознаешь свою долю честно — будет толк.

* * *

Культурный человек… Это тот, кто в состоянии сострадать. Это горький, мучительный талант.

* * *

Нам бы про душу не забыть, нам бы чуть добрее быть, нам бы, с нашими скоростями, не забыть, что люди мы.

* * *

Не наступает никогда, не должно наступать никогда то время, когда надо махнуть рукой и сказать, что тут уже ничего не сделаешь. Сделать ВСЕГДА можно.

* * *

Не помню, кто из великих сказал: на надгробиях надо писать не то, кем человек был, а кем он мог быть.

* * *

Не старость сама по себе уважается, а прожитая жизнь. Если она была.

* * *

Непонятные, дикие, странные причины побуждают людей скрывать правду… И тем-то дороже они, люди, роднее, когда не притворяются, не выдумывают себя, не уползают от правды в сторону, не изворачиваются всю жизнь. Меня такие восхищают. Радуют.

* * *

Одно дело жить и бороться, когда есть куда вернуться, другое дело, когда отступать некуда.

* * *

Нигде больше не видел такой ясной, простой, законченной целесообразности, как в жилище деда — крестьянина, таких естественных, правдивых, добрых, в сущности, отношений между людьми там.

* * *

Русского человека во многом выручает сознание этого вот — есть еще куда отступать, есть где отдышаться, собраться с духом.

* * *

Самые наблюдательные люди — дети. Потом — художники.

* * *

Смех — розовая пена на слезах жизни.

* * *

Старшее поколение делится опытом с младшим… Да, но не робостью же делиться!

* * *

Ты еще найди силы жалеть. Слабый, но притворный выдумывает, что надо — уважать. Жалеть и значит уважать, но еще больше.

* * *

Ты счастлив, когда ты смел и прав.

* * *

Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наше страдание — не отдавай всего этого за понюх табаку. Мы умели жить. Помни это. Будь человеком.

* * *

Угнетай себя до гения.

* * *

Человек, который дарит, хочет испытать радость. Нельзя ни в коем случае отнимать у него эту радость.

О литературе и искусстве

Говорят, когда хотят похвалить: «Писатель знает жизнь». Господи, да кто же ее не знает! Ее все знают. Все знают, и потому различают писателей — плохих и хороших. Но только потому: талантлив и менее талантлив. Или вовсе — бездарь. А не потому, что он жизни не знает. Все знают.

* * *

Надо уважать запятую. Союз «и» умаляет то, что следует за ним. Читатель привык, что «и» только слегка усиливает то, что ему известно до союза. О запятую он спотыкается… и готов воспринимать дальнейшее с новым вниманием. «Было пасмурно и неуютно». «Было пасмурно, неуютно».

* * *

Пробовать писать должны тысячи, чтобы один стал писателем.

* * *

Я знаю, когда я пишу хорошо: когда пишу и как будто пером вытаскиваю из бумаги живые голоса людей.

* * *

Армию — не тронь, милицию не тронь, партаппарат не тронь, чиновников министерского ранга не тронь… Ну, а мужика я и сам не буду. В России — все хорошие!

* * *

В нашем обществе коммуниста-революционера победил чиновник-крючок.

* * *

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто «эпопейный»… Есть правда — есть литература. Ремесло важно в той степени, в какой важно: начищен самовар или тусклый. Был бы чай. Был бы самовар не худой.

* * *

60 строчек журнального текста — почти часть фильма.

* * *

Все удобное мешает искусству.

* * *

…Вслушайтесь — искусство! Искусство — так сказать, чтоб тебя поняли. Молча поняли и молча же сказали «спасибо».

* * *

Говорят: писатель должен так полно познать жизнь, как губка напитывается водой. В таком случае наши классики должны были в определенную пору своей жизни кричать: «Выжимайте меня!»

* * *

Грамматические ошибки при красивом почерке — как вши в нейлоновой рубашке.

* * *

Да, литературы нет. Это ведь даже произнести страшно, а мы — живем!

* * *

Да, стоим перед лицом опасности. Но только — в военном деле вооружаемся, в искусстве, в литературе — быстро разоружаемся.

* * *

Есть правда — есть литература.

* * *

Мы не мыслители, у нас зарплата не та!

* * *

Каждый настоящий писатель, конечно же, психолог, но сам больной.

* * *

Надо, чтоб в рассказе было все понятно, и даже больше.

* * *

Правда всегда немногословна. Ложь — да.

* * *

Рассказчик всю жизнь пишет один большой роман. И оценивают его потом, когда роман дописан, а автор умер.

* * *

Самые великие слова в русской поэзии: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли… Глаголом жги сердца людей!»

* * *

Сейчас скажу красиво: хочешь быть мастером, макай свое перо в правду. Ничем другим больше не удивишь.

* * *

Сто лет с лишним тянули наши титаны лямку Русской литературы. И вдруг канат лопнул; баржу понесло назад. Сколько же сил надо теперь, чтобы остановить ее, побороть течение и наладиться тащить снова. Сколько богатырей потребуется! Хорошо еще, если баржу-то не расшибет совсем о камни.

* * *

Я ищу героя нашего времени и, кажется, нащупал его; герой нашего времени — демагог.

Об обществе

* * *

Восток и Запад: Когда у вас День, у нас — Ночь. Не забывайте только, что новый день к нам приходит раньше и раньше — ночь.

* * *

В трех случаях особенно отчетливо понимаю, что напрасно трачу время:

1. Когда стою в очереди.
2. Когда читаю чью-нибудь бездарную рукопись.
3. Когда сижу на собрании.

* * *

И прокурор твой, и все, кто всерьез занимается экономикой, прекрасно знают, что — воруют. Больше того, какой-то процент, кажется пятнадцать процентов, государственного бюджета отводится специально — под воровство. («Энергичные люди»)

* * *

* * *

Надо совершенно спокойно — без чванства и высокомерия — сказать: у России свой путь. Путь тяжкий, трагический, но не безысходный в конце концов. Гордиться нам пока нечем.

* * *

Не нам унывать! — хрюкнула свинья, укладываясь в лужу.

* * *

Не страшна глупость правителя, ибо он всегда божественно глуп, если не знает другой радости, кроме как политиканствовать и ловчить. Страшно, что люди это терпят.

* * *

Ни ума, ни правды, ни силы настоящей, ни одной живой идеи!.. Да при помощи чего же они правят нами? Остается одно объяснение — при помощи нашей собственной глупости. Вот по ней-то надо бить и бить нашему искусству.

* * *

Попробуйте без всякого отношения пересказать любую историю — не выйдет. А выйдет без отношения, так это тоже будет отношение … какой-нибудь «равнодушный реализм».

* * *

Почему же позор тем, кто подражает? Нет, слава тем, кому подражают, — они работали на будущее.

* * *

Эпоха великого наступления мещан. И в первых рядах этой страшной армии — женщины. Это грустно, но так.

О себе

* * *

* * *

Всю жизнь свою рассматриваю как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость. Два из этих раунда надо выиграть. Один я уже проиграл.

* * *

Глянь, сколько хороших людей кругом. Надо просто жить. Надо бы только умно жить. Я многое повидал на веку. Душа моя скорбит. Но она все помнит. Дай время, дружок, все будет хорошо.

* * *

Да, я б хотел и смеяться, и ненавидеть, и так и делаю. Но ведь и сужу-то я судом высоким, поднебесным — так называемый простой, средний, нормальный положительный человек меня не устраивает. Тошно. Скучно.

* * *

Не могу жить в деревне. Но бывать там люблю — сердце обжигает.

* * *

Никак не могу относиться к массовке равнодушно. И тяжело командовать ею — там люди. Там — вглядишься — люди! Что они делают?!! И никогда, видно, не откажусь смотреть им в глаза.

* * *

Никогда, ни разу в своей жизни я не позволил себе пожить расслабленно, развалившись. Вечно напряжен и собран. И хорошо, и плохо. Хорошо — не позволил сшибить себя; плохо — начинаю дергаться, сплю с зажатыми кулаками… Это может плохо кончиться, могу треснуть от напряжения.

* * *

Свет. Солнце… И как-то он сразу вдруг вспыхнул в сознании этот квадратный желтый пожар — весна! На дворе желанная, милая весна. Летел по улице, хрустел ледком, думал черт знает о чем, не заметил, что — весна.

* * *

Те, кому я так или иначе помогаю, даже не подозревают, как они-то мне помогают.

* * *

Я — сын, я — брат, я — отец… Сердце мясом приросло к жизни. Тяжко, больно — уходить.

Цитаты из произведений

«Алеша Бесконвойный»

Вот вы там хотите, чтобы все люди жили одинаково… Два полена и то сгорают неодинаково, а вы хотите, чтоб люди прожили одинаково!

«Чудик»

Чудик поспешил сойти с крыльца… А дальше не знал, что делать. Опять ему стало больно. Когда его ненавидели, ему было очень больно. И страшно.

Казалось: ну, теперь все, зачем же жить? И хотелось куда-нибудь уйти подальше от людей, которые ненавидят его или смеются.

«Любавины»

Какой ты, такая у тебя душа.

* * *

…ему даже казалось, что с подлыми жить легче. Их ненавидеть можно — это проще. А с хорошими — трудно, стыдно как-то.

* * *

Сидели, склонившись локтями на стол, — лоб против лба, угрюмые, похожие друг на друга и не похожие. У старшего Любавина черты лица навсегда затвердели в неизменную суровую маску. Лишь глубоко в глазах можно еле заметить слабый отсвет тех чувств, какие терзали этого большого лохматого человека. У молодого — все на лице: и горе, и радость, и злость. А лицо до боли красивое — нежное и зверское. Однако при всей своей страшной матерости отец уступал сыну, сын был сильнее отца. Одно их объединяло, бесспорно: люди такой породы не гнутся, а сразу ломаются, когда их одолевает другая сила.

* * *

Что-то остается в нас от родины такое, что живет в нас всю жизнь, то радуя, то мучая, и всегда кажется, что мы ее, родину, когда-нибудь еще увидим.

* * *

Ах, какая же это глубокая, чистая, нерукотворная красота — русская песня, да еще когда ее чувствуют, понимают. Все в ней: и хитреца наша особенная — незлая, и грусть наша молчаливая, и простота наша неподдельная, и любовь наша неуклюжая, доверчивая, и сила наша — то гневная, то добрая… И терпение великое, и слабость, стойкость — все.

* * *

Он любил сидеть у окна за столиком в поезде… и смотреть на проплывающие мимо деревеньки, села, поля, леса, перелески… Есть в этом неизъяснимое наслаждение. Рождается чувство некой прочности на земле всего существующего. Особенно, когда там, откуда едешь, все осталось в хорошем состоянии — и дела, и отношения с людьми; и когда там, куда едешь, тоже должно быть все хорошо.

* * *

Жизнь представлялась теперь запутанной, сложной — нагромождение случайных обстоятельств. И судьба человеческая — тоненькая ниточка, протянутая сквозь этот хаос различных непредвиденных обстоятельств. Где уверенность, что какое-нибудь из этих грубых обстоятельств не коснется острым углом этой ниточки и не оборвет ее в самый неподходящий момент?

«Беспалый»

Свадьба — это еще не знак качества. Это — всего лишь символ, но не гарантия. Прочность семейной жизни не исчисляется количеством выпитых бутылок.

«Залетный»

Да здравствует смерть! Если мы не в состоянии постичь ее, то зато смерть позволяет понять нам, что жизнь — прекрасна.

«Верую!»

Вообще в жизни много справедливого. Вот жалеют: Есенин мало прожил. Ровно — с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает.

«Случай в ресторане»

Увидел, человек нуждается в помощи, — бери и помогай. Не спрашивай.

«Позови меня в даль светлую»

— Гораздо дальше идут. У меня приятель был — тот все по ночам шанец искал…

— Что это?

— Шанс. Он его называл — шанец. Один раз искал-искал, и показалось же ему, что кто-то позвал с улицы, шагнул с балкона — и все, не вернулся.

— Разбился?

— Ну, с девятого этажа… Он же не голубь мира. Когда летел, успел, правда, крикнуть: «Эй, вы что?!»

«Печки-лавочки»

У нас на квартире жил один ученый — такой умница, такой башковитый, добрый тоже такой, а ширинку вечно забывал застегнуть

«Степка»

«Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился».

«Калина красная»

Да не переживай ты за него так! Он же человеком то никогда и не был! Он был мужик. А мужиков, их знаешь, на Руси много.

* * *

Иногда я бываю фантастически богат, Люба. Жаль, что ты не встретилась мне в эту пору. Ты бы увидела, что я эти деньги вонючие вполне презираю.

* * *

Тебе бы опером работать, отец. Цены бы тебе не было. Колчаку не служил в молодые годы? Нет? В контрразведке? Только честно. Ну, а чего мы так сразу смутились? В трудные годы колоски с колхозных полей воровал? Ну-ка в глаза, в глаза, в глаза мне!

* * *

Люди напрягают все силы, люди буквально падают от напряжения, люди начинают даже напрягаться от напряжения, покрываются морщинами на крайнем севере и вынуждены вставлять себе золотые зубы… А как же иначе?! Нужно! Но в это же самое время находятся люди, которые из всех достижений человечества облюбовали себе печку! Вот как! Славно, славно!

Он жил

Улица Бочкова около станции метро «Алексеевская». Дом из серого кирпича. Вход в подъезд со двора, местами зеленого. Домофон. Пятый этаж. Четырхкомнатная квартира. Длинный коридор. Кухня, та самая кухня, где Шукшин выпивал по банке кофе за ночь… Последние два года Шукшин прожил здесь, перебравшись с семьей из малогабаритной двухкомнатной. После Свиблова эта квартира казалась ему хоромами — спальня, детская, зал, свой кабинет с библиотекой и письменным столом, за которым, правда, писать еще нужно было привыкать… Машины у Шукшина никогда не было. Она появится уже у вдовы Лидии Федосеевой-Шукшиной — очередь на машину подойдет только после смерти Василия Шукшина. А он же всегда недоумевал: почему в Москве делают подземные переходы для людей, а не тоннели для машин, и почему сновать вверх-вниз должен пешеход? И вообще машин боялся и на улицу старался не выходить ни в магазин, ни просто, без надобности. Через дорогу на ту сторону надо было за ручку переводить…

Каким его знали близкие? Предельно искренним, скромным, порой даже застенчивым. Когда напивался, конечно, все это проходило. Гуляй, Стенька Разин! С одной стороны, время бездарно транжирил, но с другой-то — за разговорами с незнакомыми мужиками он судьбы вытаскивал… В Госкино знали, что он пил, и не приглашали на фестивали. Когда его фильм «Живет такой парень» Гран-при — «Золотого Льва» в Венеции получил, Шукшин узнал об этом из газет. Потом Андрей Тарковский (который с Шукшиным учился во ВГИКе на одном курсе) привез ему фотографию этого льва…

Чего еще не могли простить ему «коллеги» из Госкино, так это русскую самобытность и национальную гордость. Рассказывали, как однажды в Париже, куда Шукшин ездил на премьеру фильма «Странные люди», его плащ подгорел в ресторане. Гардеробщик долго извинялся, а хозяева предложили взамен дорогую дубленку. Наша делегация от зависти готова была провалиться, что не их вещи подгорели, а Шукшин уперся и ни в какую: что я, нищий что ли, говорит, воротник подверну, и сгодится мой еще. Так и проходил весь Париж с прожженным воротником. А купил там себе он только голубую мечту — карманные часы. Но в Москве тут же кому-то их подарил…

Отдельные критики шипели: у них там Феллини с пережитками неореализма, а у нас тут, видите ли, Шукшин со своими березками… К перегибам в другую сторону он относился не менее настороженно: «Во всех рецензиях только: «Шукшин любит своих героев… Шукшин с любовью описывает своих героев…» Да что я, идиот, что ли, всех подряд любить?! Или блаженный? Не хотят вдуматься, черти. Или не умеют. И то и другое, наверно» … Меж тем березы для Шукшина были не просто символом, как для горожан. В его детстве, в лютые морозы единственной спасительницей была русская печка, которую надо было чем-то топить. Большинство семей из их села поздно вечером ходили за березняком на Талицкий остров — по замерзшей Катуни километра три… Матери с маленьким Василием как-то удавалось не попадаться леснику…

Он писал

Как он писал? В десятиминутный перерыв на съемках садился на пень или прямо на землю и начинал быстро-быстро строчить в маленькой записной книжке или клетчатой тетрадке. На коленях, в столовой, в общежитии, на кухне — всегда и везде. Иногда, когда не писалось, подолгу маршировал по комнате. Особенно это помогало в гостинцах.

А случалось и такое.

«Близко я познакомился с Василием Макаровичем на съемках фильма «Какое оно море» в Судаке, — рассказывает Станислав ЛЮБШИН. — У него тогда была тяжелая полоса в жизни: с женой (Викторией Софроновой. — Ред.) разошелся, очень болезненно он это переживал, и как всякий русский человек — ярко, так, что заборы летели. Когда он за оглоблю брался, из группы к нему подойти не могли. Только Лида Федосеева, тогда хрупкая, тоненькая, изящная, городская, смело входила в тот огненный круг, который он оглоблей описывал, обнимала его через плечо, он слабел, затихал на глазах, и вела домой… После этих сцен, приходя на съемку, он в людей всматривался: обидел он накануне человека или нет, не помнил, что вечером было. Никто ему ни слова не говорил, только глаза отводили, а он, как ребенок, по взглядам пытался определить, что вчера вытворял. Если ничего страшного, он так радовался, таким легким и веселым человеком становился! А я однажды его на путь истинный попытался направить: мол, вы известный писатель, актер, да еще режиссер, ну как же можете себе такие вещи позволять? Он в ответ — матом. Несколько дней я с ним не здоровался. После этого в два или три ночи в окошко моего домика на побережье кто-то постучался. Открываю, мошка прибрежная полетела, смотрю, Шукшин стоит. Кинул он мне в комнату рассказов семь, на, говорит, прочти, вот, я сейчас написал. И остался у окна ждать. Когда я прочитал, мне так стало стыдно, что я посмел его учить жить… «Ну, понял?» — бросил он мне фразу и пошел в темноту в сторону моря…

В ту ночь я подумал: если когда-нибудь буду снимать фильм, то по его драматургии. (Случится это гораздо позже — фильм «Позови меня в даль светлую» по сценарию Василия Макаровича, который Станислав Любшин снимал как режиссер, вышел уже после смерти Шукшина… — Ред.). А в тех наших встречах я видел очень нервного, издерганного человека, потому что такая травля на него шла! Казалось бы, как национальный писатель, выражающий русскую душу, умеющий понять судьбу любого человека, он начальникам Госкино должен был бы быть нужнее всего. Но они наглую отговорку на все случаи жизни придумали: «Очень много Шукшина на экране будет». Его «Степана Разина» закрыли на киностудии Горького, потому что несколько кинематографистов написали разгромные закрытые рецензии. Картину угробили, и, по-моему, здоровье Василия Макаровича. Группа не разошлась, стали снимать «Печки-лавочки», а между собой договорились: на телевидении, в кино, в газетах, в компаниях рассказывать, что Шукшин продолжает работу над «Разиным», чтобы гласность была. Я только из-за этого пришел к Каплеру на интервью в «Кинопанораму». Каплер мою биографию рассказывает, про фильмы говорит тепло, с уважением, так, что забываешь о телекамере, ощущение, точно на кухне сидишь. А затем, как мы с ним договорились, он про планы мои спрашивает. И я начинаю про «Степана Разина» рассказывать, что Шукшин скоро запускается, мне характерную роль дает. Женский голос сверху раздается: «Стоп!» В наушники Каплеру долго что-то объясняют. Начинаем повторять. Доходим до Шукшина, опять съемку прекращают. В третий раз с потолка прибежала разъяренная располневшая женщина, вся в красных пятнах, говорит, нельзя упоминать о «Степане Разине», никогда этого фильма не будет. Мы с Каплером деликатно на наив жмем: ну подождите, я вчера слышал, что будут снимать, а я вчера — Шукшина видел… Записать-то мы все-таки записали, но когда передача вышла, от моего рассказа осталось только, что я войну помню и жил в деревне за Останкино — во Владыкине… Я не знал, как в глаза смотреть Василию Макаровичу. А у Каплера это последняя передача была, убрали его с телевидения…

Если существует эталон искренности, то это Шукшин. Искренним людям очень тяжело на свете живется. Это рациональным натурам легко, а он если кого-то любил, то уж сомневаться не приходилось, а кого не любил… Шли мы с ним однажды хлопотать за одного человека к директору «Мосфильма». По коридору идет красивый, сильный Шукшин. Но чем ближе дверь к нам приближается, не мы к ней, а дверь к нам, тем он больше сутулиться начинает, пластика другая у него становится. Подходим к кабинету, он останавливается лицом перед дверью и объявляет: «Пошли, Слава, отсюда». Разворачивается и уходит. Потом объяснил: «Я как представил, что он будет врать нам, обещать и ничего не сделает, а мы как статисты будем в этой сцене участвовать». Ведь тогда прежде чем фильм доходил до зрителя, его должны были утвердить 36 редакторов: каждый отрабатывал свою зарплату, настаивая на собственных поправках, не зная, что «посоветовал» другой. Шукшин говорил, что если всех 36 пройти, так измызгают, что и снимать не захочешь. Ни одного фильма не вышло, чтобы, как он задумал, так и снял. Да ведь не было в тех картинах ничего «антисовесткого», просто выражалась своя точка зрения. Но понимали «инстанции», что искусство способно воздействовать на человека, может даже совсем изменить…

Более искреннего и чистого человека я не встречал. Может, теперь он нужнее в тысячи раз, чем все эти писатели, вместе взятые…

Я Василия Макаровича последний раз видел, когда он ко мне на спектакль «Прошлым летом в Чулимске» в Театр Ермоловой, выйдя из больницы, пришел. Захотел посмотреть спектакль, о котором слышал много хорошего. Я отговаривал, боялся, вдруг плохо спектакль пойдет, а он никогда Вампилова на сцене не видел. Но он настаивал. Для меня это самый страшный момент в театре был, когда Шукшин в зале сидел. Выходим на поклоны, еще все сидят, а он встает и начинает хлопать. Зрители расходиться стали, а он продолжает хлопать. Все ушли, а он один стоит в зрительном зале, хлопает и плачет… Когда у нас зашла речь об экранизации одного из его произведений, он возразил: «Сними сначала «Чулимск». Это лучше, чем у меня». Какой еще писатель так о другом скажет! Он даже сам сценарий по Вампилову захотел написать после того спектакля. Начал, три страницы набросал, но вдова Вампилова почему-то против была.

Он был

…Как дико кричала от боли на все кладбище мать Шукшина, оглушая элитное Новодевичье деревенским плачем в голос… Что чувствует женщина, пережившая своего ребенка? От вопля того все нутро воротило. «Могилы-то я его так и не видела. Как гроб опустили, я вроде как сознания лишилась. Уже когда очнулась — глядь, а там, где должна быть могила, — море цветов», — напишет после мать Шукшина Мария Сергеевна Попова. На поминках в доме сына на улице Бочкова она пробыла недолго. Всматривалась в каждого, кто перед ней за столом сидел, кого-то узнавала. Потом извинилась: «Простите меня, я пойду прилягу»… У плакальщиц поверье есть: горе с криком нужно выплескивать. Так страшно и так плохо ей было, что не выкрикни она всего тогда, может, и не прожила бы еще пять лет на земле без своего первенца Василия. «Дитенок мой милый», — обращалась она к нему в письмах — от первых до самых последних, отправленных в 1974-м — году его смерти…

Из рабочих записей Шукшина на полях черновиков:

«Никогда, ни разу в своей жизни я не позволил себе пожить расслабленно, развалившись. Вечно напряжен и собран. И хорошо, и плохо. Хорошо — не позволил сшибить себя; плохо — начинаю дергаться, сплю с зажатыми кулаками… Это может плохо кончиться, могу треснуть от напряжения».

«Всю жизнь свою рассматриваю как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость. Два из этих раунда надо выиграть. Один я уже проиграл».

А третьего — старости — ему было не дано. Шукшин прожил всего 45 лет…

«Здорово, Горе!»

Мало, наверное, найдётся в нашей стране людей, не смотревших фильм «Калина красная». В котором главную мужскую роль сыграл Василий Макарович Шукшин. Он же был автором сценария и режиссёром этой работы.

Фильм у Шукшина получился сильный и трогательный, нередко во время некоторых сцен невозможно удержать самопроизвольные слёзы. А сцена встречи с матерью и последовавшая за ней покаянная исповедь бывшего вора-рецидивиста Егора Прокудина просто не может оставить равнодушным, и зритель вместе с героем фильма переживает катарсис.

Особенности кино таковы, что видеоряд способен заполнить пустоты и дополнить внутренние монологи героя крупными планами или просто соответствующими видеообразами. Всё это, безусловно, усиливает воздействие на зрителя и позволяет авторам фильма добиваться желаемого воздействия и конечного результата.

Текст киноповести является сценарием и в этом смысле проигрывает самому фильму. Ведь сценарий просто прописывает видеоряд — кто как сидит, ходит или стоит, кто что говорит и все прочие событийно-действенные моменты будущего кино. И потому, лишённый мастерства актёров-исполнителей и режиссёрских находок, этот текст воспринимается не в пример легче и менее болезненно, чем фильм. Однако во время чтения неизбежно происходит наложение сильных киношных образов на текст киноповести — практически всё время в голове возникают и сменяют друг друга лица и глаза актёров, во всех монологах и диалогах слышатся актёрские интонации, а в общих планах неизбежно видятся картины и пейзажи из фильма. Такова волшебная сила искусства.

Вот и получается, что прочитал текст киноповести, а как будто хорошо и давно знакомый фильм пересмотрел. С не меньшим удовольствием.

Чтение было приурочено дням памяти Василия Макаровича Шукшина, со дня преждевременной и скоропостижной смерти которого 2 октября пошёл 45 год…

Легендарная картина «Калина красная» вернётся на большие экраны кинотеатров в отреставрированном виде в честь 90-летия Василия Шукшина. Эксклюзивный показ состоится в субботу, 5 октября, в кинотеатре «Новгород». Организатор показа бюро приключений «53 тура».

По сюжеты фильма, выйдя из тюрьмы, Егор Прокудин, по кличке Горе, решает податься в деревню, где живет синеглазая незнакомка Люба, с которой он переписывался — ведь надо немного переждать и осмотреться. Но жизнь в деревне рушит все планы Егора, и он решает навсегда порвать с прошлым. Теперь у него есть друзья, работа. Он любит Любу. Однако прошлое Егора упорно не отпускает его.

Василий Шукшин выступил и сценаристом, и исполнителем главной роли, и режиссёром фильма. Появившись на экране в 1974 году, «Калина Красная» стала самой успешной картиной в фильмографии Шукшина и последней работой режиссера.

Шукшин очень собранно входил в съёмочный период «Калины красной». Например, документальные кадры, где заключённый поёт песню «Ты жива ещё, моя старушка» (этого в сценарии не было), он нашёл среди тысяч километров киноплёнки спецкинохроники МВД. «Калина красная» так и начинается концертом зэков, который снимался в настоящей колонии под Москвой.

— Мне не хотелось бы, чтобы зрители увидели в «Калине красной» этакую «уголовную историю» о перековавшемся преступнике. Это – история о каждом из нас, об извечном поиске своего места в жизни, своеобразный диалог человека со своей совестью, — говорил о своей работе Василий Шукшин. — Ведь в искусстве, как и в медицине, главное – борьба за спасение человека до последней минуты его жизни.

Одной из ключевых в фильме является сцена встречи Егора со своей матерью после двадцатилетней разлуки. Сначала режиссёр решил уговорить сняться в крошечной сценке кого-нибудь из очень больших актрис. Но обстоятельства сложились иначе – в итоге засняли документальную беседу с пожилой женщиной Афимьей Быстровой, матерью, у которой война отняла всех сыновей. Её попросил в кадре просто рассказать про свою жизнь. Камеру установили на улице, снимали через выставленное окошко, звук писали синхронно. Бабушка наговаривала рассказ о себе, отвечая на вопросы Лидии Федосеевой-Шукшиной, которые были заранее продуманы и направляли рассказ в нужное для фильма русло.

Теги: кино, бюро приключений «53 тура», «Калина красная»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *