Кончак слово о полку игореве

Самый младший из сыновей Юрия Долгорукого Всеволод (Дмитрий), прозванный «Большое Гнездо», родился в 1154 году в только что заложенном городе, названном в его честь, — в Дмитрове. Его матерью была византийская принцесса Елена.В 1156 году Юрий Долгорукий внезапно умер в Киеве. Осиротевшая семья отправилась обратно в Ростово-Суздальскую землю, где, согласно «ряду», заключенному Юрием с местным боярством, младшие сыновья должны были после его смерти получить уделы. Однако здесь прочно сидел старший брат Андрей, не испытывавший к мачехе теплых чувств и не намеренный делить с сиротами свою землю и власть.Прожив несколько лет на положении бедных родственников, Елена с детьми в 1162 году отправилась в изгнание — на родину, в Константинополь, ко двору императора Мануила. Вернулись на Русь сыновья Долгорукого примерно в 1168 году, когда Боголюбский, находившийся в зените могущества, вознамерился подчинить себе и Киев, для чего на Юге ему понадобились «свои люди». Уже в 1169 году Всеволод находился в составе суздальского войска, взявшего Киев, и остался здесь вместе с братом Михалкой служить «у стремени» брата Глеба, посаженного Андреем на киевский «стол», а в начале 1170-х годов участвовал в схватках с половцами.По смерти Глеба Юрьевича ему на смену пришел Владимир Дорогобужский, того, в свою очередь, сменил Роман Ростиславич Смоленский. Наконец Боголюбский, словно издеваясь над лествичным правом Ростиславичей, отдал Киев Михалке, княжившему у торков. Последний благоразумно отказался, послав занять «златокованный стол» Всеволода. Тот прибыл в великокняжеский терем, но вскоре был там схвачен ворвавшимися в город смоленскими князьями. Михаил Юрьевич договорился с Ростиславичами, и Всеволода отпустили. Позднее оба брата участвовали в неудачном походе на Киев и осаде Вышгорода в 1174 году. Крушение власти Боголюбского лишило их уделов на Юге. Пришлось искать приюта при черниговском дворе.После гибели Андрея Боголюбского в результате боярского заговора ростовское боярство предпочло его братьям детей Ростислава, старшего из сыновей Юрия Владимировича, Ярополка и Мстислава, долго находившихся в тени. Поначалу взрослые племянники и молодые дядья смогли мирно договориться между собой, надеясь поделить Залесские земли по справедливости. Однако из этих благих намерений ничего не вышло. В Москве Ярополк оставил Михаила и Всеволода и выехал в Переяславль, где принял присягу местной дружины. Между тем Юрьевичи прибыли во Владимир, с честью встреченные жителями.Началась усобица. Владимир был осажден, окрестности грабили рязанцы и муромцы, горожане страдали от голода и в конце концов оказались вынуждены слезно просить Михалка (Всеволод не упомянут) покинуть Владимир. Пришлось возвращаться «в Русь».В 1176 году владимирцы, недовольные лихоимством Ярополковой администрации, сами позвали Михаила и Всеволода. Те выступили с небольшой дружиной в сопровождении сына Черниговского князя Владимира Святославича. Ярополк, узнав о том, вознамерился из Ростова перехватить дядьев, но за Москвой «Божьим промыслом разминулись <они> в лесах».Пытаясь исправить ошибку брата, Мстислав с суздальцами помчался на перехват. Когда Михалко и Всеволод были уже в пяти верстах от Владимира, внезапно слева будто выросла из-под земли блистающая доспехами, под развевающимся стягом суздальская дружина. Витязи Мстислава с громкими криками ринулись на небольшой отряд, окружавший носилки, в которых везли больного Михаила, но горсть Всеволодовых храбрецов встала как скала, осыпая приближающегося неприятеля градом стрел. И катящаяся по склону лавина стала замедлять ход, а затем и… обратилась вспять, бросив стяг! Ярополк бежал в Рязань, а Мстислав — в Новгород. Михалко же, придя во Владимир и приняв делегацию суздальцев, посадил брата править в Переяславле. Первой их акцией был поход на Рязань с целью возвращения увезенной Глебом чудотворной Владимирской иконы Божией Матери.20 июня 1177 года в Городце на Волге на закате дня преставился исполненный всяческих добродетелей Великий князь Михаил Юрьевич. Наступило время Всеволода. Владимирцы, помня крестное целование отцу его, перед Золотыми воротами принесли присягу новому князю «и посадиша на столе дедне и отне».Ростовцы не собирались уступать старшинство в земле Владимиру. Едва узнав о смерти Михалка, они призвали из Новгорода Мстислава Ростиславича, клянясь служить только ему. Тот немедленно собрал земское и феодальное ополчение Ростова. В летописи перечисляются категории воинов: «бояре», «гридьба», «пасынки». Можно предположить, что вторая категория — менее знатные наследственные служилые, потомки членов младшей дружины — «гридней» эпохи Киевской Руси; «пасынки» — аналог южных «милостников»: служащие в первом поколении, лично принятые князем в младшую дружину (как бы «усыновленные»), возможно, из состава отроков или даже лиц зависимых, вооруженные на средства князя и от него получившие право на ренту с конкретных земельных держаний (сел).Всеволод двинулся навстречу Мстиславу с дружиной, владимирцами и «что бяше боярь осталося у него» (почти вся аристократия оказалась в «ростовской партии»). На подходе к Суздалю войско увидело на небе чудесно явленный образ Божией Матери рядом с изображением своего города. Всеволод счел это знамением грядущей победы, но, желая избежать кровопролития, предложил племяннику оставить за собой Ростов, а доходы с Суздаля поделить. Мстислав же под влиянием гордых речей ростовских бояр предпочел помериться силами. Между тем Всеволод под Юрьевом соединился с переяславцами. 27 июля, в день, памятный нам как годовщина Полтавской битвы, решилась судьба княжения. Утром Всеволод, построив полки, перешел речку Кзу и у Липиц атаковал боевые порядки Мстислава. Передовые отряды легкой кавалерии (стрельцы) затеяли обычную перестрелку, затем развернувшиеся к бою конные массы обеих сторон начали сближаться, с шага переходя на рысь. «И поможе Бог князю Всеволоду Гургевичу».Вожди ростовского боярства сложили головы на поле боя, Мстислав бежал обратно в Новгород (откуда его вскоре выгнали), многих ростовских ополченцев пленили и связанными пригнали во Владимир. В войске Всеволода потерь почти не было: «А у Всеволода в полку не бысть пакости». Вскоре он послал на новгородское княжение своего племянника Ярослава.В конце лета изгнанный новгородцами Мстислав, явившись в Рязань, подбил Глеба напасть на Москву. Всеволод выступил было на рязанцев кружной дорогой через Переяславль, где собирал войска, но по просьбе новгородцев, встретивших его «за Переяславлем, под Шерньским лесом» и обещавших помощь, задержался. Узнав, что Глеб от Москвы повернул на Рязань, Всеволод возвратился во Владимир.Зимой Владимирский князь снова двинулся на юг. В Коломне к нему присоединились союзники: племянник Владимир Глебович из Переяславля Южного и сыновья Святослава Всеволодовича Черниговского — Олег и Владимир. В это время их застала весть, что Глеб с Мстиславом и половцами тайными тропами прошли по дебрям заснеженной Мещеры и воюют окрестности Владимира. Там творилось страшное. Глеб Рязанский отдал Владимирщину половцам на поток и разграбление. Был осквернен и опустошен храм Покрова Богородицы, что на Нерли, дивно украшенный Андреем Боголюбским. Впервые ворвавшись в Залесье, степняки, поубивав множество народу, собрали по селам огромный полон и погнали толпы несчастных босыми по морозу.Всеволод Юрьевич поспешил вернуться прежней дорогой во Владимирское Ополье и нашел войско Глеба стоящим лагерем на речке Колокше — с половцами и полоном. Целый месяц никак не замерзавшая река мешала схватке. Лишь по наступлении масленой недели лед на Колокше стал выдерживать всадника, но атаковать в развернутом конном строю стало трудно из-за глубоких снегов.В первый день Великого поста «князь Всеволод нарядъ полкъ… и пусти возы на ту сторону реки». Глеб Рязанский двинул против этого подвижного укрепления полк под началом Мстислава Ростиславича — как представляется, намереваясь зайти во фланг противнику. Тогда Всеволод послал на подмогу возам племянника Владимира Глебовича Переяславского с его людьми и частью своей дружины. Глеб же с сыновьями Романом, Игорем и Ярополком перешли Колокшу и приготовились атаковать позицию Всеволода на Прусковой горе. В это время Владимир опрокинул Мстислава, и Глеб, осознав обозначившуюся угрозу флангового охвата, повернул вспять.Всеволод немедленно перешел к преследованию и довершил разгром. Почти все вожди рязанцев, кроме Игоря Глебовича, были пленены.Во Владимире два дня праздновали победу, а на третий горожане потребовали смерти своих врагов, и Глеба — в первую очередь. Всеволод старался спасти пленников и посадил их в поруб, чтобы угомонить страсти. Между тем рязанцы под угрозой нашествия выдали скрывавшегося на южной окраине их земли, в Воронеже, Ярополка Ростиславича.Всеволод намеревался заставить Глеба отказаться от княжения и сослать на юг, но тот предпочел умереть князем. Когда Ярополка привезли во Владимир, горожане вновь стали настаивать на казни Ростиславичей. Они ворвались на княжий двор и, взломав поруб, ослепили обоих, после чего те были отпущены, как и Роман Глебович.По пути на юг слепцы, усердно молясь в Смоленске, внезапно прозрели. Новгородцы, прознав о таком чуде, пригласили княжить Мстислава — в Новгороде, Ярополка — в Торжке, а ставленника Всеволода Ярослава послали в Волок Ламский. Мстислав вскоре умер, Ярополк заступил на его место, но Всеволод этого не потерпел и заставил новгородцев изгнать его.В 1180 году Великий князь по просьбе младших братьев Романа Глебовича Рязанского выступил к Оке. В Коломне он пленил Глеба, сына Святослава Всеволодовича Черниговского, державшего сторону Романа (и к тому же посадившего сына на новгородское княжение, чем, безусловно, очень задел Владимирского князя). Затем владимирская «сторожа» на Оке разбила передовой отряд рязанцев. Перейдя на южный берег, Всеволод осадил Рязань и после заключения мира с Романом распределил рязанские волости по старшинству между Глебовичами.Теперь следовало ожидать войны с Черниговом. Действительно, на следующий год Святослав, уже став Киевским князем, с новгородской подмогой и нанятыми половцами вторгся в Подмосковье с волжской стороны. Рати встретились на речке Влене (реки с таким названием на современных картах нет — в указанных местах протекают Нерль и Кунья), где в сорока верстах от Переяславля Всеволод с рязанскими и муромскими вассалами ожидал противника на выгодной позиции. Простояв две недели и не решаясь напасть из-за «тверди», войска разошлись, не заключив мира, причем черниговцы, чтобы досадить Всеволоду Юрьевичу, сожгли Дмитров. Святослав прибыл в Новгород, где Ярополка снова приняли и послали в Торжок. Вслед за тем Святослав отправился в Киев княжить.Новое появление Ярополка на суздальской границе повлекло поход Всеволода к Торжку. Город оборонялся месяц, но голод заставил жителей заковать своего раненного накануне князя в цепи и открыть ворота. Это не спасло их от разграбления и плена. В результате новгородцы, выгнав Святославова сына, запросили князя у Всеволода. Тот, отпустив пленных, направил в Новгород своего родственника — Ярослава Владимировича. После этого и Глеб Святославич был отпущен к отцу в возобновление прерванной дружбы. На Руси установился относительный баланс сил и интересов, просуществовавший довольно долго — почти до конца века.С прекращением усобиц Всеволод обратился на восток. В 1184 году состоялся речной поход против волжских болгар. Его возглавил сам Великий князь. Вместе с ним в походе участвовали: племянник Изяслав Глебович, сын Святослава Киевского Владимир, сын Давыда Смоленского Мстислав, четверо Рязанских Глебовичей и Владимир Муромский. Флотилия причалила возле устья реки Цывили. Высадившись, двинулись к болгарской столице Биляру и по дороге осадили городок Тухчин. Простояв здесь два дня и не взяв крепости, пошли дальше, отправив обратно для охраны людей Белозерский полк во главе с воеводой Фомой Ласковичем. Вперед было выслано сильное охранение. Оно и обнаружило впереди войско, которое сначала сочли за противника. Оказалось, это половцы «емяковы», приведенные мятежным болгарским «князем». Приняв присягу новых союзников, Всеволод присоединил их к своей рати.Достигнув Биляра, расставили полки и стали совещаться. Тем временем нетерпеливый Изяслав Глебович во главе своей дружины атаковал болгарских пехотинцев, занятых устройством перед стенами дополнительного внешнего ограждения из досок («плот»). Очертя голову княжич «загнавъ за плотъ», к самым «воротомъ городньмъ», где в ком-то «изломи копье», но при этом стрела, выпущенная почти в упор, пробила на нем броню. Тяжело раненного Изяслава принесли в лагерь.Тем временем на белозерцев напали жители трех болгарских городков, пытавшиеся в первую очередь уничтожить суда — «учаны». С большим уроном нападавшие были отбиты. Простояв еще десять дней под стенами Биляра, Всеволод согласился на переговоры, которые закончились заключением мира. По дороге домой Изяслав умер.На следующий год Всеволод Юрьевич вмешался в усобицу рязанских князей: старшие Глебовичи осадили в Пронске своих братьев Всеволода и Святослава. Пытаясь предотвратить братоубийство, Всеволод направил в Рязань посольство. Осаждавшие окончательно вышли из повиновения и ответили, что не нуждаются в советах. Осажденные запросили помощи. В Пронск поспешил отряд в триста человек. Однако это не помогло. Бои под Пронском принимали все более ожесточенный характер. Пришлось посылать уже серьезные силы — Ярослава Владимировича (к тому времени изгнанного новгородцами), а также Владимира и Давыда Муромских.Когда владимирское войско подошло к Коломне, осаждавшие бежали к Рязани. Ярослав и муромцы посчитали задачу выполненной и вернулись во Владимир вместе с Всеволодом Глебовичем. Но тут старшие Глебовичи вновь навалились на оставшегося в Пронске Святослава. В конце концов Святослав открыл братьям ворота и получил город во владение, обещав быть заодно с ними против уехавшего Всеволода. Владимирскую «подмогу», дружину Всеволода Глебовича, его жену и детей посадили в темницу. В ответ Великий князь начал готовить карательный поход.Рязанцы испугались, отпустили Всеволодовых «мужей», расточая уверения в верности, но Юрьевич «не всхоте мира ихъ». Глебовичи упросили выступить в роли миротворца-посредника черниговского епископа Порфирия. Миссия владыки закончилась ничем. Созвав вассалов, Всеволод «перебродивше» Оку и «взяша села вся и полон многъ и возвратишася в своя си… землю ихъ пусту створиша и пожгоша всю». В 1188 году Всеволод восстановил контроль над Новгородом, снова посадив там Ярослава.Несколько лет Залесская земля жила мирно. Всеволод укреплял свою власть над Рязанью, Смоленском, Новгородом, Муромом, Переяславлем, Псковом, частью Волыни и некоторыми более мелкими владениями, отстраивал сгоревшую столицу, выдавал замуж дочерей, в том числе восьмилетнюю Верхуславу. Княгиня Мария, дочь правителя христианской Алании, ежегодно рожала сыновей. Это была замечательная женщина, отличавшаяся не только чадолюбием и благочестием, но и государственной мудростью. Она основала во Владимире девичий монастырь, прозванный Княгининым и ставший усыпальницей женской половины владимирского княжеского дома. Летописцы сравнивают ее со святыми императрицами Еленой и Феодорой, называют второй Ольгой. В 1205 году, незадолго до кончины, Мария приняла постриг. Сыновьям она завещала жить в мире между собой, любить друг друга. Увы, они очень быстро забыли материнский наказ…По смерти Святослава Всеволодовича и установлении в Киеве единовластия Рюрика Ростиславича Всеволод потребовал от него ряд правобережных городов (которые тот уже успел отдать зятю Роману Волынскому), а получив, подарил собственному зятю (сыну Рюрика) и тем спровоцировал многолетнюю войну между Рюриком и Романом, закончившуюся страшным погромом Киева и победой Романа, вскоре погибшего. Сам же Всеволод в усобице почти не участвовал — пока черниговцы не пленили его смоленского зятя, после чего Великий князь «вседе на конь». В 1196 году его войска, действуя в интересах Рюрика, вторглись в северную часть черниговских владений, взяв тамошние города и «землю ихъ пусту створи». Однако черниговские князья изъявили покорность и дело кончилось миром.В свое время автор «Слова о полку Игореве» призывал Всеволода, способного «Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать», вступиться за разоряемую «погаными» Южную Русь. Тогда ей, не дождавшись, пришлось «обойтись своими силами». Лишь спустя четырнадцать лет Всеволод Юрьевич надумал повоевать с половцами, по-видимому, вняв просьбам рязанских князей. Взяв с собой подросшего старшего сына Константина, Великий князь выступил в поход, имея целью, как представляется, не только попугать кочевников, но и осуществить заветную мечту всех полководцев «Мономаховой школы» — «испить шеломом Дона».Поход длился около двух месяцев. Кипчаки в страхе разбегались, не вступая в столкновения с залесскими полками. Уходили с кибитками на Левобережье или к Лукоморью, оставляя русским пустые становища. Судя по тому, что в Лаврентьевской летописи написано: «зимовища», можно предположить, что суздальцы добрались до низовий Дона, по крайней мере — до скрытых ныне водами Цымлянского водохранилища пойменных лугов в районе Саркела — Белой Вежи, а может быть, и ниже — туда, где вблизи пастбищ донской дельты располагались таинственные половецкие «города», — в средоточие известных ныне памятников половецкой культуры.Затем Великий князь несколько лет занимался новгородскими делами. До войны здесь не дошло, и княжить в Новгород вместо не слишком удачливого свояка Ярослава поехал маленький сын Всеволода Святослав с боярами-советниками, которых позднее сменил двадцатилетний Константин. Другой Всеволодов отпрыск, десятилетний Ярослав, был послан в Переяславль.Все это время Южную Русь сотрясали непрерывные усобицы. Главным инициатором их являлся сын Святослава Всеволод Чермной, изгнавший, к тому же, из Переяславля Ярослава. В конце концов в 1206 году, услышав об окончательном разорении «Русской земли» (Киевщины), Всеволод Юрьевич не выдержал и решил вмешаться, сказав при этом: «Им, что ли, одним отчина Русская земля, а нам разве не отчина! И пусть меня с ними Бог управит!»Получив весть от отца, Константин быстро собрал мощное ополчение всей новгородской земли, включая и псковичей, и ладожан, и новоторжцев. Вскоре он уже был в Москве, ожидая подхода главных сил. Оповестив вассалов о сборе на Оке, Всеволод прибыл в Москву с сыновьями Юрием, Ярославом и Владимиром. Здесь ему сообщили, что рязанские князья вступили в сговор с черниговскими и замышляют против него.Великий князь приказал разбить на берегу Оки шатры и приготовить угощение. Двое постаревших Глебовичей — Роман и Святослав (Всеволод Пронский умер незадолго перед тем) — прибыли, взяв с собой взрослых сыновей и племянников — Игоревичей и Владимировичей. Но вместо того чтобы начать пир, Всеволод удалился, и его место заняли обвинители.Напрасно клялись рязанцы в своей невиновности (среди летописцев по данному вопросу нет единого мнения). Всеволод приказал схватить главу рязанского рода Романа Глебовича, Святослава с двумя сыновьями и двоих Игоревичей, а также их близких бояр и закованными отвезти во Владимир. После этого войска вступили в рязанские пределы.Пронск осадили. Князь его Михаил Всеволодович бежал в Чернигов к тестю Всеволоду Чермному. Жители, которых возглавил Изяслав — брат переметчиков Владимировичей, страдая от жажды, яростно оборонялись шесть недель, прежде чем сдаться на милость победителя. Изяслав был отпущен с миром, а вместо него Всеволод посадил княжить муромского Давыда.Поскольку сват Рюрик сам справился с Чермным, в очередной раз выгнав его из Киева, Всеволод Юрьевич отбыл в свою столицу. Желая иметь Константина в качестве помощника, он не отпустил его обратно на север, вернув новгородцам прежние вольности. Около года они управлялись без князя, после чего туда был прислан Святослав.В Рязани между тем усиливалось недовольство владимирской администрацией, которую в 1208 году возглавил Ярослав. Узнав, что против него готовят заговор, Ярослав оповестил отца. Всеволод, подойдя с дружиной к Рязани, приказал всем жителям выйти из города и поджег его укрепления. Рязань сгорела дотла, рязанцев расселили по городам Суздальской земли. Сожжен был также Белгород Рязанский. Возвратившиеся Михаил Всеволодович Пронский и Изяслав Владимирович, избежавшие пленения, наняли половцев и в 1209 году начали мстить Всеволоду, разоряя Подмосковье, но высланный против них Юрий Всеволодович разбил их отряд, загнал в мещерские леса, а потом прогнал и оттуда. В то же время трое Владимировичей, объединившись, заставили Давыда вернуть Пронск Михаилу.Вскоре против Великого князя внезапно выступил племянник Рюрика Ростиславича Мстислав Торопецкий — сын Мстислава Храброго. Он напал на Торжок, пленил Святославовых слуг и прислал гонца в Новгород с вестью о своей готовности служить городу так же, как и его всеми почитавшийся отец. Горожане немедленно его поддержали. Святослава Всеволодовича изолировали в палатах архиепископа. С обеих сторон были собраны войска. Владимирцев возглавил Константин. Но битвы не последовало. Всеволод решил уступить и удовлетворился тем, что его сына отпустили с миром.Год спустя Всеволод Юрьевич помирился со своим черниговским тезкой, простив изгнание из Переяславля Ярослава. При этом Всеволод Святославич вернул Великому князю эту его «отчину» со всеми доходами, а сам, получив Киев, отдал Чернигов неугомонному Рюрику. На юге на короткое время установился мир, залогом которого явилась женитьба Юрия Всеволодовича на черниговской княжне. Перед тем сам Всеволод на старости лет, уже имея внуков Василька и Ивана-Всеволода Константиновичей, повторно женился на княжне «из Руси» по имени София. Рязанские князья продолжали оставаться в заточении. Им не помогло заступничество самого митрополита. Великий князь отказывался признавать их «сродниками», считая только вассалами-изменниками.Всеволод Юрьевич Большое Гнездо — «миродержец» Суздальский — умер 16 апреля 1212 года. Это был мудрый государь и незаурядный военачальник. Он смог эффективно использовать огромные военные ресурсы самой сильной из русских земель. Стиль Всеволода-полководца заметно отличался от запальчивой рыцарственности южных князей. Следует признать, что вершиной его полководческой карьеры являются не блестящие победы на Липице и Колокше, а стояние на Влене, когда огромную коалиционную рать удалось отразить с минимумом потерь. При этом Всеволод стремился решать все споры миром, а в периоды усобиц как мог щадил русскую кровь.На годы княжения Всеволода приходится расцвет культуры на берегах Клязьмы. При нем в 1185-1189 годах кафедральный Успенский собор — эталон храмового зодчества Московской Руси, — перестроенный и расширенный, приобрел свой нынешний вид. В 1192-1195 годах был сооружен Рождественский собор в одноименном монастыре (где позднее упокоился Александр Невский), в 1193-1197 годах — дворцовый Дмитриевский собор, украшенный небывало пышной резьбой по камню, в 1194-1196 годах — каменный замок-детинец.Конец жизни Великого князя был омрачен отказом законного наследника Константина, последние годы княжившего в Ростове, перейти во Владимир (вновь сказались претензии боярского Ростова на первенство). Всеволоду пришлось собирать земский собор и утвердить наследником Юрия. И вскоре вся Владимиро-Суздальская земля нелицемерно скорбела по своему почившему правителю, с тревогой ожидая новых усобиц. Правление Всеволода Юрьевича отличалось заметной двойственностью. Непреклонный во внешней политике, он нередко пасовал перед мнением земских соборов, и в первую очередь владимирской городской общины, от имени которой, по сути, и правил. Огромная власть Всеволода III уравновешивалась демократичностью сословно-представительского строя, особенно в городах с их вечем. К тому же Всеволоду приходилось постоянно балансировать на стыке интересов старого и нового центров Залесья.

Сказитель начинает печальную повесть о походе князя Игоря на кочевников-половцев. Рассказчик собирается поведать о скорбном недавнем событии «по былинам нашего времени», не беря пример с вещего Бояна – легендарного сказителя, который «растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками» и начинал каждую свою песнь с древних времён.

Поход начался с мрачного предзнаменования – солнечного затмения, но Игорь был охвачен страстным желанием победы и славы, мечтал отведать воды из Дона Великого. В половецкую землю Игорь отправился не один, а со своим родным братом, могучим Всеволодом Святославичем. Воины Всеволода, «с конца копья вскормленные», уже ждали под Курском начала похода. На всём пути в половецкие степи Игоря сопровождали грозные знамения. От тьмы посреди дня поднялся «свист звериный» – словно сама природа желала предупредить о беде.

Прибыв на место «спозаранок в пятницу», русичи перегородили «великие поля червлёными щитами» и потоптали «поганые полки половецкие». После взяли богатую добычу – золото, драгоценные камни, «красных девушек половецких», и стали мостить болотные топи тканями, мехами и нарядами.

Пока храброе войско Игоря отдыхало в поле, к Дону поспешали половецкие ханы Гзак и Кончак. На следующий день взошли «кровавые зори», наползли с моря чёрные тучи с синими молниями, угрожая «прикрыть четыре солнца» – четырёх русских князей. Половцы, «дети бесовы», окружили русские полки у реки Каялы. Начался бой. Сказитель воспевает храбрость «ярого тура» Всеволода, который гремит о шлемы половецкие мечами булатными и поливает врагов дождём из стрел. В пылу битвы он забывает о славе, богатстве, черниговском отчем престоле, жене своей, красавице Глебовне, и не чувствует боли от ран.

Сказитель обращается к прошлому и с горечью вспоминает походы князя Олега Святославича, деда Игоря, который «мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял». Именно он в борьбе за власть начал княжеские междоусобицы, что ослабило русскую землю. При Олеге, которого сказитель называет «Гориславичем», в русских полях «не пахари покрикивали», а «вороны граяли, трупы меж собой деля».

Но даже в те времена не слыхали «о такой рати», как битва Игорева. На третий день сражения «пали стяги Игоревы» – большая часть войска погибла, а князья оказались в плену. Повествователь называет причины катастрофы – разобщённость между русскими землями. Уже давно русские князья перестали сражаться с половцами и начали блюсти свои интересы, бороться друг с другом за власть, а поганые тем временем «приходили с победами на землю русскую» и брали дань. Когда-то великий киевский князь Святослав, отец Игоря и Всеволода, усыпил смуту «грозою своей, прибил своими сильными полками» – он успешно сражался с половцами и пленил хана Кобяка. Сыновья Святослава снова «коварство пробудили раздором», но сил и возможностей у них меньше, чем у отца, что и привело к свершившемуся несчастью.

Нынешнему правителю Руси (его тоже зовут Святослав, но это не отец Игоря и Всеволода, а главенствующий над ними верховный князь) в Киеве приснился «смутный сон»: обряжали его в чёрный саван, подавали «синее вино, с горем смешанное» и сыпали на грудь крупный жемчуг. Новости, которые сообщают князю бояре, подтверждают недобрые предчувствия: не спрося Святослава, Игорь и Всеволод самовольно пошли на половцев и оказались в плену. Тогда Святослав со слезами на глазах «изронил слово золотое». С упрёком он говорил, что слишком рано молодые князья взялись искать славу в половецкой земле.

Сказитель призывает всех русских князей забыть раздоры и объединиться против врагов-язычников, «прилететь издалека отчий престол поблюсти». Он зовёт великого князя Всеволода, который может «Волгу вёслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать»; буйных Рюрика и Давыда, храбрая дружина которых «рыкает, как туры»; Галицкого Осмомысла Ярослава, подпёршего «горы венгерские своими железными полками»; храбрых Романа и Мстислава, от чьих воинов «дрогнула земля и многие страны». Всех этих князей сказитель зовет бить Кончака «за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича».

В Путивле, на забрале стены, плачет Ярославна по своему мужу Игорю, хочет полететь кукушкой, омочить рукав в реке Каяле и омыть любимому раны. Она упрекает ветер, который мчит стрелы на воинов мужа, солнце, скрутившее Игоревы полки жаждой «в поле безводном», и просит Днепр принести к ней лодки Игоря.

Бог указывает Игорю путь из половецкого плена в русскую землю. Ночью, когда половцы спали, князь бежал из плена с помощью верного человека Овлура, который достал Игорю коня. По дороге Игорь говорит с рекой Донцом – сравнивает добрый Донец с жестокой рекой Стугной, в которой много лет назад утонул юный князь Ростислав.

Гзак и Кончак отправились в погоню по следу Игоря. Гзак предлагает расстрелять князя-соколёнка золочёными стрелами (в плену остался сын Игоря), Кончак хочет опутать его красною девицей (женить княжеского сына на своей дочери).

И вот князь Игорь уже в Русской земле. Сёла и города поют славу «Игорю Святославичу, буй туру Всеволоду» и их дружине, которая борется за христиан «против нашествий поганых».

— 151 —

ЛЕТОПИСНЫЕ ПОВЕСТИ О ПОХОДЕ ИГОРЯ СВЯТОСЛАВИЧА НА ПОЛОВЦЕВ. Старшие версии Л. П. о походе князя Игоря Святославича на половцев в 1185 содержатся в Ипат. и Лавр. лет. Соответств. повествования др. летописей так или иначе зависят от этих двух. К Ипат. лет. восходят сокращ. рассказы Густинской летописи и «Кройники» Феодосия Софоновича. К Лавр. — сообщения о походе в большинстве др. рус. летописей, в общерус. сводах (Софийская 1 и Новгородская 4 летописи), а также в Степенной книге.

Рассказ о походе Игоря в Ипат. лет. не является самостоят. произведением, представляя собой часть статьи 1185, целиком посвящ.

— 152 —

воен. столкновениям русских и половцев. Статья начинается рассказом об удачных боевых действиях князей Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича, в которых не приняли участия Ярослав Черниговский и Игорь Новгород-Северский. Собственно рассказ о походе, воспетом в С., начинается словами: «В то же время Святославич Игорь, внук Олгов, поеха из Новагорода месяца априля в 23 день, во вторник, поимяи со собою брата Всеволода ис Трубечка, и Святослава, сыновця своего, из Рыльска, и Володимера, сына своего, ис Путивля, и у Ярослава испроси помочь, Ольстина Олексича, Прохорова внука, с коуи Черниговьскими…». П. эта пространна, написана с хорошим знанием обстоятельств, деталей событий, воспроизводит речи персонажей, как будто ее автор был одним из участников похода или писал со слов участников, в том числе самого князя Игоря. В П. говорится, что, начав поход, князья шли, «собираючи дружину свою», медленно, потому что у них кони были «тучны велми», раскормлены; что, подходя к Донцу, вечером Игорь увидел солнечное затмение и обсудил это явление с дружиной; указывается дальнейший их путь, время ожидания шедшего иным путем из Курска Всеволода; сообщается о донесении и совете разведки (или ускорить движение, или возвратиться), о решении Игоря не возвращаться, не бившись, чтобы избежать «сорома», о расположении полков в первом бою, о ходе боя, о возвращении тех, кто пустился преследовать бежавших половцев. После этого можно почувствовать некоторый перескок в рассказе либо пропуск после фразы «друзии же ночь приехаша к полком с полоном», ибо непосредственно следом говорится: «и яко собрашася половци вси. И рече Игорь…», причем из его речи ясно, что русские уже видели («видохом»), сколько половецких полков против них «суть совокуплени», хотя раньше об этом речи не было. Дальше сообщается о совете князей и решении их, несмотря на явную опасность промедления, остаться там же ночевать, — из нежелания бросить при спешном отступлении тех, кто участвовал в преследовании половцев и чьи кони поэтому были утомлены. Затем идет рассказ о ходе боя, начавшегося с наступлением следующего, субботнего, дня и окончившегося в воскресенье полным поражением рус. войска и пленением князя Игоря и др. рус. князей, причем точно говорится, к кому и из какого рода половцев кто из них попал в плен. Плененный князь Игорь произносит длинный монолог, раскаиваясь гл. образом в своей воинской жестокости «в земле крестьяньстей» при взятии «на щит» г. Глебова у Переяславля.

После сообщения о пленении князей действие переносится на Русь, где в то самое время вел. князь Святослав Всеволодович собирал войска «от верхъних земль», «хотя ити на Половци к Донови на все лето». У Новгорода-Северского вел. князь узнает о самостоят. походе Игоря Святославича, а у Чернигова — о его поражении. В этом месте небольшой монолог произносит князь Святослав. Далее повествуется о его попытках организовать защиту Русской земли от половцев и об осаде половцами Переяславля и взятии Римова. Завершающая часть повествования посвящена пребыванию князя Игоря в половецком плену и его побегу на Русь. Как и С., Л. П. оканчивается прибытием радостно встречаемого князя Игоря в Киев.

П. о походе Игоря в Лавр. лет. значительно короче, чем в Ипат., независима от нее и написана как бы со стороны. Она содержится в статье 6694 (1186). О солнечном затмении 1 мая говорится тут без

— 153 —

связи с походом и поражением Игоря в начале статьи. Рассказ о походе начинается словами: «Того же лета здумаша Олгови внуци на половци, занеже бяху не ходили томь лет со всею князьею, но сами поидоша о себе, рекуще: мы есмы ци не князи же?..». Согласно этому рассказу, с Игорем в поход идут два сына, и сходятся князья у Переяславля. Заметившие приближение княж. ратей половцы, говорится далее, послали «по всеи земли своеи» за помощью, выступили русским навстречу, вынуждены были принять бой до подхода основных своих сил, потерпели поражение и, бросив свои вежи с женщинами и детьми, бежали. Расходясь в хронологии похода с Ипат., Лавр. лет. сообщает, что после захвата половецких веж победители три дня стояли там, веселясь и гордясь тем, что они нанесли поражение половцам в их земле, тогда как князья, ходившие на половцев с вел. князем Святославом, бились с ними, «зря на Переяславль», в своей земле, «а в землю их не смели на них ити». Русичи будто бы строили планы продолжения похода на половцев за Дон, чтобы избить их «до конца», а в случае успеха — и далее, в «луку моря, где же не ходили ни деди наши», — «а не ведущи Божья строенья», — замечает летописец… Подошедши первыми, половецкие воины три дня вели стрелковый бой с русскими, не пуская в ход копий и не подпуская русских к воде. Когда же пришли основные половецкие силы, русские «ужасошася» их количеству; измученные к этому времени жаждой, они сумели немного продвинуться к воде, а затем половцы «притиснуша» их к реке и в жестоком бою нанесли им сокрушит. поражение. В отличие от Ипат. и С., называющих реку Каялу, Лавр. лет. места, где произошла последняя битва, не указывает. Согласно Ипат., о поражении Игоря сообщил Святославу прибежавший Беловолод Просович; по Лавр. же, известие о случившемся и предложение половцев позаботиться о выкупе пленных принес на Русь некий «гость», купец. Князь Святослав собрал на Руси дружины и выступил против половцев к Каневу, те бежали за Дон, и тогда русские разошлись «в страны своя», а половцы, вернувшись, взяли все города по Суле и три дня бились у Переяславля. В этом месте рассказа — об обороне Переяславля тамошним князем Владимиром Глебовичем («выеха из города к ним в мале дружине, и потче к ним, и бишася с ними крепко, и обиступиша князя зле, и видевше горожане изнемогающе своих, и выринушася из города и бишася, одва изотяша князя боденого треми копьи») — есть доселе отсутствовавшие дословные совпадения с Ипат. Далее в Лавр. сравнительно коротко говорится о побеге князя Игоря из плена «по малых днех», при этом летописец выражает свою радость, цитируя Писание, сравнивая спасение Игоря «из руку поганых» со спасением библейского Давида от преследовавшего его Саула. О положении русских в половецком плену здесь сказано: «А они вси держими бяху твердо и стрегоми и потвержаеми многими железы и казньми», — слова, которые Моск. летописный свод кон. XV в. интерпретировал так: после бегства Игоря прочих пленников «начаша твердо держати и многими железы отягчати их» (ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 92). Завершается рассказ Лавр. размышлением о казнях Божиих, заимствованным из статьи предыдущего года (там тоже вторичным — почерпнутым из статьи 1093 ПВЛ).

Уже давно замечено, что рассказ и в какой-то мере яз. С. и повествования о походе князя Игоря Ипат. лет. сходны (Шевырев

— 154 —

С. А. Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись (Рец.) // Москв. 1843. № 12. Отд. Критика. С. 425). Давно высказано также мнение, что П. Ипат. лет. написана «несомненно современником и очевидцем: подробность и стройность рассказа, всюду сопровождаемого числовыми показаниями, ясно говорит в пользу такого предположения»; и этот рассказ, «так близкий по предмету со «Словом о полку Игореве», наиболее далек от него по изложению»: здесь «разница в изложении одного и того же предмета книжником и поэтом»; и кажется, что «ни сказание не служило источником Слова, ни наоборот» (Бестужев-Рюмин. О составе… С. 111, 114—115).

Схожим образом оценивает повествование Ипат. лет. и негативно рассказ Лавр. И. П. Хрущов: «Южный летописный свод сохранил живое, подробное и очень искусное сказание, писанное по горячим следам события, по всей вероятности в Киеве — лицом преданным роду Мономаха» (тогда как С. создавалось в среде Ольговичей), и это сказание напоминает ему — чуткостью к воен. делу и правдивостью — летописный рассказ об ослеплении Василька; повествование же Лавр. «отличается… обычными свойствами суздальских словесных произведений: сухостью, краткостью и церковным характером», оно окрашено «однообразным колоритом предвзятой мысли и официальности» и от С. «отличается более, чем южное» (О древнерусских исторических повестях… С. 196, 207, 208). Так же — с точки зрения ист. достоверности — оценивает соотношение двух летописных повествований о походе Игоря А. В. Позднеев: «Изучение повестей о походе Игоря в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях приводит к выводу о невозможности использовать повесть из Лаврентьевской летописи в качестве исторического источника и, напротив, свидетельствует о большой ценности повести из Ипатьевской летописи, основанной, по-видимому, на рассказах участников или людей, слышавших от последних сообщения о событиях апреля — мая 1185 г.» (Слово о полку Игореве и летописи. С. 31). Мнение об очень относительной ист. достоверности повествования о походе Игоря Лавр. лет. высказал и М. Н. Тихомиров: «Если бы не было другого рассказа о походе Игоря в Ипатьевской летописи, мы были бы лишены возможности даже предположительно говорить о месте битвы и маршруте похода Игоря Святославича. Объяснить эти особенности рассказа о походе Игоря в Лаврентьевской летописи можно двояким путем: или летописец пользовался устными рассказами и сделал запись на севере, где плохо представляли топографию Половецкой степи, а Переяславль казался постоянным местом, откуда совершались походы в степь; или рассказ о походе Игоря против половцев был настолько сокращен, что от него остались одни выдержки» (историко-географический кругозор… С. 79).

Касательно источников Ипатьевского рассказа и его соотношения со С. Е. В. Петухов думает, что на повествование Ипат. лет. «имели сильное влияние народные рассказы о несчастном походе, быть может особые песни или былины об этом; однако следов непосредственного влияния нашего памятника (С. — Г. П.) на летописный рассказ установить нельзя, как нельзя установить и обратного влияния летописи на Слово о полку Игореве»; автор С., думает он, «руководствовался какой-нибудь версией рассказа о походе Игоря, не нашедшей себе места в летописи, или, может быть, пренебрегал подробностями летописной версии, считая это неважным или ненужным для своих целей» (Русская литература. С. 53).

— 155 —

А. А. Шахматов считал статью 1185 Ипат. лет. по происхождению черниговской, принадлежащей «какой-то черниговской летописи», одному из вспомогат. источников Ипат. (Обозрение… С. 72, 364). На взгляд А. С. Орлова, «несходство летописных рассказов об Игореве походе возможно, кажется, объяснить тем, что один из них исходит от летописца Переяславля Южного, а другой от летописца Киевского, Выдубицкого. Как бы то ни было, — добавляет он, — рассказ Ипатьевской летописи больше соответствует плану «Слова о полку Игореве» и передан более живо»; Лавр. же содержит переяславскую ред. в переработанном виде (Лекции… С. 85—86). М. Д. Приселков полагал, что версия Ипат. лет. возникла в Новгороде-Северском или в Чернигове, а версия Лавр. — в Переяславле-Южном («Слово…» как исторический источник. С. 117—118). Согласно Ю. А. Лимонову, в Переяславле-Южном в сер. 80-х была отредактирована киевская П., и эта ред. была заимствована во Владимиро-Суздальскую летопись Всеволода Ярославича.

По мнению Д. С. Лихачева, рассказ о походе 1185 Ипат. лет. представляет собой часть Летописца Игоря Святославича, вошедшего в его же летописный свод, составл. по случаю его вокняжения в 1198 в Чернигове (см. Летописец Игоря Святославича).

А. А. Зимин раскладывает повествование 1185 Ипат. лет. по тематич. принципу и считает, что оно составлено из материалов трех разных летописцев — черниговского, киевского и переяславского: рассказ о походе, начало повествования, взят из Летописца Игоря Святославича; то, что касается вел. князя Святослава Всеволодича, — из киевского источника (до слов «Совокупив вои стояшеть»), о нападении половцев на Переяславль и Римов — из переяславского, о бегстве же Игоря из плена — вновь из черниговского (Ипатьевская летопись и «Слово…». С. 49). На это возразил А. Г. Кузьмин, считающий, что за исключением небольшой вставки из переяславского летописца и некоторых добавок, возвышающих Рюрика Ростиславича, весь рассказ Ипат. лет. «составляет более или менее современную запись, сделанную одним автором», который «близок к Игорю и Святославу и вообще Ольговичам» (Ипатьевская летопись и «Слово…». С. 77).

Б. И. Яценко полагает, что в основе всех рассказов о событиях 1185 лежит переяславское повествование, полемически перераб. в Чернигове и затем отразившееся в Лавр., Ипат., Густинской летописях, в «Кройнике о Руси» Феодосия Софоновича, Киевской летописи XVIII в., 1-й и 2-й ред. «Истории Российской» В. Н. Татищева и в С. Яценко обращает внимание на то, что поход князя Игоря, по Ипатьевскому списку Ипат. лет., начался 23 апр., тогда как во всех остальных источниках — 13 апр. Днем поражения рус. войск, согласно Яценко, было 28 апр., и получается, что они были разбиты еще до солнечного затмения. По его мнению, только через два-три года после похода и создания первонач. переяславской версии рассказа, не позже 1188, черниговец, переделывая переяславское повествование, решился использовать затмение для реабилитации князя Игоря; в 1190 черниговское произведение отразилось в великокняж. Киевской летописи, которой воспользовался затем для 1-й ред. своей «Истории» Татищев; через 13 лет после похода, в 1198, оно отразилось и в новой Киевской летописи, в основу которой легли как версия Киевской летописи 1190, так и черниговская повесть в ред. Игоря Святославича. Солнечное

— 156 —

затмение было использовано здесь, считает Яценко, уже для обвинения северских князей (Черниговская повесть… С. 38—57). Что касается П. в Лавр. лет., то, на взгляд Яценко, она «является составной частью обширного массива южнорусских сведений, в котором резко противопоставлены рассказ 1185 (в Ипатьевской летописи — 1184 год) о военной доблести Владимира Переяславского в объединенном летнем походе русских князей и рассказ 1186 года (в Ипатьевской летописи — 1185 год) о сепаратном походе Игоря Северского, о его поражении и плене. Сообщения о затмении и о рождении Константина Всеволодича как бы разрывают этот массив на две части». Тенденциозность автора-переяславца, писавшего вскоре после трагич. похода, объясняется, считает Яценко, ссорой Владимира Глебовича и Игоря Святославича во время весеннего похода 1184. «Таким образом, оба рассказа массива подчинены идее реабилитации Владимира Глебовича», но когда, после смерти Владимира Глебовича, рассказ был владимиро-суздальским летописцем использован, «он уже не воспринимался как остро полемическое, политически направленное сочинение. Поэтому составители местной летописи разделили его по разным погодным статьям, перебили некоторыми суздальскими известиями» (Лаврентьевская повесть… С. 35—36). Яценко разделяет мысль Н. С. Демковой, что ипатьевский (киевский) рассказ о походе Игоря как будто последовательно отвечает на все упреки этой повести (Демкова. К вопросу о времени написания… С. 75): «Многие факты повести Лаврентьевской летописи становятся понятными только в сравнении с повестью Ипатьевской летописи» (Лаврентьевская повесть… С. 37). Отстаивая достоверность известий Лавр. лет. о походе Игоря, Яценко (следом за Хрущовым) обращает внимание на случаи сходства этой повести со С. (упоминание «безводья», «зноя» и «туги») и добавляет: «Только в этой повести и в «Слове» упоминается цель похода северян — Дон, сообщается о сборах половцев против Игоря, о стрелах во время второго боя, о гибели русского воинства от безводья, о печали русских князей и бояр после разгрома северян, об обращении Святослава ко всем князьям, о тяжелом положении русских пленников, о погоне за Игорем» (Там же. С. 40). С., прославляя Игоря, полемизирует, как полагает Яценко, с переяславской П.

Б. А. Рыбаков пришел к выводу, что П. о походе Игоря в Ипат. лет. «помещена на грани двух разделов: в первом (1179—1186 гг.) преобладает рука летописца Святослава Всеволодича, а во втором (1187—1196) — летописца его соправителя, Рюрика Ростиславича, использовавшего галицкие записи». Первая часть рассказа, «посвященная военной стороне похода Игоря, написана со всеми характерными особенностями летописца Рюрика» (таковым, по мнению Рыбакова, был Петр Бориславич), вторая же часть, где речь идет о действиях Святослава Киевского, и третья, о побеге, — летописца Святослава. Летописец Рюрика относится к Игорю более благожелательно, чем летописец Святослава. Составитель П. из этих двух летописцев не только отредактировал свой исходный материал, но и сделал некоторые доп. к нему в пользу Игоря. «Важнейшим из них является «речь» Игоря на поле боя, разрезающая первоначальный текст». Со С. эта П. соприкасается только в редакторских доп. (величание Игоря по деду «внуком Олговым»; сходство слов Святослава, сказанных после известия о разгроме рус. войска; упоминание Каялы). П. была создана,

— 157 —

считает Рыбаков, «в кругах, близких к Рюрику Ростиславичу, между 1188—1192 гг.» «церковником», галичанином по происхождению, знакомым со С., возможно, упоминаемым в летописи «премудрым книжником Тимофеем» родом из Киева, бывшим в Галиче духовником Мстислава, сторонником сыновей Игоря. «Повесть была включена в летописный свод Рюрика Ростиславича в процессе его подготовки (до 1192 г.) еще до того, как свод (в 1197 г.) перешел в руки игумена Моисея» (Киевская летописная повесть… С. 58—63). В книге «»Слово» и его современники» Рыбаков уточняет: «Наиболее вероятной датой составления «Повести» представляются годы 1189—1190…» (С. 193). К повествованию Лавр. лет. Рыбаков подходит очень критически, считая, что многое там «сомнительно по своей достоверности», а именно: 1) участие в походе двух сыновей Игоря, тогда как в 1185 Святославу Игоревичу было лишь 9 лет, 2) три дня веселья рус. дружины, 3) бой в течение трех дней только стрелами, не пуская в ход копий, 4) отсутствие уцелевших в бою, кто мог бы принести на Русь весть о поражении Игоря. Создатель этой П., считает Рыбаков, «не знал ни летописи Рюрика, ни «Повести о 1185 г.», составленной Галичанином, но мог получить информацию из кругов, близких к Святославу Всеволодичу» (С. 197); обращением во Владимире к летописцу Святослава Всеволодовича, которым пользовался и «Галичанин», объясняется текстуальная близость рассказов Ипат. и Лавр. лет. об обороне от половцев князем Владимиром Глебовичем Переяславля-Русского.

Татищев, считает Рыбаков, возможно, пользовался «Повестью Галичанина» в более подробном, чем известный нам, варианте (С. 198). Л. И. Сазонова не исключает, что Татищев некоторые сцены своей «Истории» создал на базе неизвестных нам древних текстов, но приходит к выводу об отсутствии у него какого-то особого неизвестного нам летописного источника и считает, что большую роль в появлении ряда сцен и деталей играл его лит. подход к ист. данным.

В. Ю. Франчук, сравнив лексику и фразеологию повествования о походе Игоря в Лавр. лет. с окружающими его рассказами и повествованием Ипат. лет., пришла к выводу, что они «отличаются особенностями, характерными для летописца Святослава Всеволодовича», соглашаясь тем самым с мнением Рыбакова, что «владимирский летописец, составивший рассказ о походе Игоря, не имел в своем распоряжении летописи Рюрика Ростиславича и не был знаком с рассказом, составленным Галичанином. Сведения, которые мог получить этот летописец, ограничиваются информацией из кругов, близких к Святославу Всеволодичу». Вывод, к которому приходит Франчук, состоит в том, «что в основе рассказа о походе князя Игоря Лаврентьевской летописи, как и в основе рассказа о походе на Кобяка, лежат письменные материалы, извлеченные из летописи Святослава Всеволодича», причем «летописец, обработавший их, был явным сторонником детей и внуков Юрия Долгорукого»; «по своим взглядам, симпатиям, по особенностям языка — это типичный представитель Северной Руси, вероятнее всего владимирец» (О создателе версии. С. 166; см. также: Франчук. Літописні оповіді… С. 7—56).

В Радзивиловской летописи и в Лицевом своде рассказ о походе князя Игоря на половцев в 1185 проиллюстрирован. В Радзивиловской (владимирская версия) ему посвящено шесть миниатюр, из них три — битве Игоря, две — битвам Владимира Глебовича и одна —

— 158 —

встрече Игоря и Святослава. Рыбаков считает, что в протографе Радзивиловской находился более полный, чем в ней, южнорус. по происхождению рассказ о походе, ибо в тексте Радзивиловской говорится лишь об одной битве Владимира Глебовича.

Текст повести в Лицевом своде, представляющий собой в основе рассказ Воскресенской летописи, дополненный подробностями из Никоновской, проиллюстрирован 23 миниатюрами, достаточно полно отражающими его содержание.

Г. М. Прохоров

УДК 821.161

«ИЗ ЗЕМЛИ ПОЛОВЕЦКОЙ В ЗЕМЛЮ РУССКУЮ» (ЭПИЗОД ПОБЕГА ИЗ ПЛЕНА КНЯЗЯ ИГОРЯ В ИНТЕРПРЕТАЦИИ ДВУХ ДРЕВНЕРУССКИХ КНИЖНЫХ ВЕРСИЙ

© 2016

Леонова Виктория Владимировна, аспирант филологического факультета, кафедра русской и зарубежной литературы Российский университет дружбы народов, Москва (Россия) Аннотация. В статье проводится сравнительный анализ сюжетно идентичных эпизодов из «Слова о полку Игореве» и Ипатьевской летописи о побеге новгород-северского князя Игоря Святославича из половецкого плена. Рассматривается своеобразие художественных образов, а также альтернативное идейное кредо двух древнерусских книжников, выявленное, прежде всего, в решении конфессиональной проблемы. Идейную основу статьи составляет тезис о том, что заглавные герои «Слова о полку Игореве» — князь Игорь Новгород-Северский, великий князь Святослав Киевский и полоцкий князь Всеслав — сугубо литературные образы, символически олицетворяющие доминантную идею произведения, в отличие от амбивалентных им персонажей из летописных повествований. Образ князя Игоря, воспроизведенный на страницах литературного памятника древней Руси, есть не что иное, как литературное новаторство. В «Слове» князь Игорь Новгород-Северский представлен храбрым воином, сражающимся за родную землю. Летописный Игорь тщеславен. Он действовал исключительно в своих интересах, поэтому двинулся в 1185 году в сепаратный поход на половцев. Общерусских походов на недругов, согласно летописным данным, князь Игорь преимущественно избегал. Плененный половцами новгород-северский князь становится объектом сочувствия неизвестного автора «Слова о полку Игореве». Летописец подобного не проявляет и подробно рассказывает о пребывании Игоря в плену, где ему были созданы комфортные условия быта. В обрисовке летописного образа князя Игоря присутствует явная религиозность (раскаяние в плену), в то время как на страницах «Слова о полку Игореве» религиозные мотивы в отношении князя присутствуют окказионально. Таким образом, на основе сопоставительного анализа летописного материала и текста «Слова о полку Игореве» в статье показаны и разъяснены различия в описании побега князя Игоря на страницах литературного памятника древней Руси и летописного свода.

Ключевые слова: «Слово о полку Игореве», Ипатьевская летопись, князь Игорь, половецкий плен, Пирогощая, конфессиональный вопрос.

© 2016

Образы князей, главных героев в «Слове о полку Игореве», существенно отличаются от амбивалентных им персонажей летописного повествования Ипатьевского свода. Наиболее ярко антитетическую характерологию двух одноименных персонажей можно проследить по сюжетно аналогичному эпизоду побега князя Игоря из половецкого плена. В «Слове о полку Игореве» этот эпизод являет собой эпически героизирующий новгород-северского князя поэтический текст, в котором личностное, отеческое сочувствие автора к беглецу переплелось с переживанием общерусской проблемы междоусобных войн и надеждой на дальнейшее единение Руси, выразившееся через языческое естество. Перипетии возвращения князя Игоря в Киев в «Слове» сильно отличаются от летописного сообщения, повествующего о побеге как акте признания вины и последующего раскаяния. Ясного и целостного представления об обстоятельствах, предшествовавших побегу, и о его маршруте нет; исследователями предлагались различ-

ные версии. Максимально объективно разъяснить различия и существующие противоречия в описании побега князя Игоря из половецкого плена, показать индивидуально-авторскую интерпретацию данного события в двух древнерусских книжных версиях возможно, лишь суммировав историографические и исследовательские данные, на основе сопоставительного анализа летописного материала и текста «Слова о полку Игореве».

В летописной повести рассказывается, что на исходе трехдневной сечи, когда поражение уже было предрешено, часть дружины пленена, а часть погибла, князь Игорь произнес «речь-обращение» к оставшимся в живых боярам и воинам. В отчаянии, при виде последствий своего необдуманного решения, в моральных терзаниях к Игорю Святославичу пришло прозрение и раскаяние. Именно такое состояние злосчастного князя в его обращении к дружине и передает летописец: «Помянухъ азъ грЪхы своя пред Господомь Богомъ моимъ, яко много убийство, кровопролитье створихъ в землЪ крестьянь-

стЪй, якоже бо азъ не пощадЪхъ хрестьянъ, но взяхъ на щитъ городъ ГлЪбовъ у Переяславля» .

Летописец изображает Игоря не просто глубоко раскаивающимся, признающим свой грех и молящим у бога об искуплении, человеком религиозным, истинным христианином. Князь полон раскаяния за былые свои деяния, за то, что сжёг город Глебов и жестоко обошёлся с его жителями. На этот факт следует обратить особое внимание, поскольку автор «Слова» религиозный катарсис неудачливого полководца оставляет без внимания, что воспринимается как своеобразный «минус-прием» (термин Ю.М. Лотмана).

Автор «Слова о полку Игореве», очевидно, намеренно избегает детального воссоздания «антуража» жизни князя в заточении. Возможно, это было продиктовано определенными целями, к примеру, оставить «за кадром» вполне комфортные условия быта Игоря в половецком плену, а также избежать возможного намека на прежнюю дружбу и сотрудничество князя с ханом Кончаком. Зато летопись изобилует обрисовками сытой и привольной жизни Игоря у Кончака: «…Половци же, аки стыдяще-ся воевъдъства его, и не творяхуть ему, но приставиша к нему сторожовъ 15 от сыновъ своихъ, а господичичевъ пять, то тЪхъ всихъ 20, но волю ему даяхуть: гдЪ хочеть, ту Ъздяшеть и ястрябомъ ловяшеть, а своих слугъ съ 5 и съ 6 с нимь Ъздяшеть. Сторожевъ же тЪ слушахуть его и чьстяхуть его, и гдЪ послашеть — кого бесъ пря творяхуть повелЪное им. Попа же бяшеть привелъ из Руси к собЪ со святою службою, не вЪдяшеть бо Божия промысла, но творяшеться тамо и долъго быти» . Такое отношение половцев к Игорю обусловлено не столько их преклонением перед его храбростью и княжеским статусом, сколько подтверждает прежние дружеские связи нов-город-северского князя с половецким ханом Кончаком, который, по всей видимости, будучи хоть и «окаянным», и «трижды проклятым», но рациональным правителем, просто не мог позволить себе иначе обойтись с Игорем. Эти отношения подкреплялись договором о заключении брака между Владимиром, сыном Игоря, и красавицей половчанкой Кончаковной.

В «Слове» описание роскошных условий быта Игоря в плену у Кончака заменено двумя идейно значимыми фрагментами: в текст включается политически актуальное «золотое слово» Святослава, за которым далее следует «плач» Ярославны.

Ярославна обращается к природе, точнее, к персонифицированным силам стихий, к соответствующим языческим богам; она призывает весь языческий космос обратить взор на ее беду, дабы вызволить любимого мужа из половецкого плена. Заклинание Ярославны в итоге действует — Игорь спасен! Побег князя вполне можно считать прямым следствием, результатом этого заклинания: оно будто бы инициирует ситуацию «вызова» любимого «лады» из плена колдовской силой. Если «золотое слово» Святослава подготавливает «почву» для побега вассального князя в целях его политической реабилитации и предоставляет ему гарантированное партикулярное обоснование, то в духовном отношении доминантную роль не в «выживании», а в жизни предопределил именно плач Ярославны.

Летописный Игорь пробыл в плену около года, прежде чем осуществить свой дерзкий план бегства. В Ипатьевской летописи представлено конъюнктурно «олитературенное» описание бегства князя, изобилующее религиозными подробностями, предшествовавшими побегу. В «Слове» религиозному антуражу в преддверии побега Игоря не уделено столь значительного внимания, как в летописной повести, только указано, что «Игореве князю богъ путь кажеть изъ земли Половецкой на землю Русскую» . Вполне можно задаться вопросом о том, какой всё-таки «богъ» указывает князю дорогу в родные края: вряд ли можно с уверенностью утверждать, что христианский, ведь из плена князь освобождается не без помощи заклинания Ярославной языческих богов (и

персонификаций первостихий), поэтому христианский бог волей-неволей воспринимается здесь вне контекста. Тем более, что для ещё очень сильного в ту пору язычества была характерна не только традиция тотемизма, но и обычай выбора личного бога-покровителя.

Дальнейший побег Игоря из половецкого плена в двух книжных версиях представляется как нечто таинственное и почти мифическое: как акт магического перемещения в «Слове», но и как смелое деяние покаявшегося в грехе христианина, идущего по пути исправления, осознания вины и ее искупления в летописной повести. Фактически актуализируются два варианта освещения одного и того же события.

В «Слове» эпизод выписан с использованием мифопо-этической образности: «.Игорь князь поскочи горнаста-емъ къ тростию, и бЪлымъ гоголемъ на воду, възвръжеся на бръзъ комонь, и скочи съ него босымъ влъкомъ, и поте-че къ лугу Донца, и полетЪ соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку, и обду, и ужинЪ. Коли Игорь соколомъ полетЪ, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу: претръгоста бо своя бръзая комоня» . Своеобразно анализ побега Игоря из половецкого плена рассматривает исследователь «Слова», филолог и семиотик Б.М. Гаспаров. Он выдвигает версию об «оборотничестве» князя: «Характеристика князя Игоря как оборотня в наиболее явном и развернутом виде представлена в сцене его побега из плена. Весь побег изображен как серия превращений, которые. придают бегству необыкновенную быстроту. В это волшебное бегство-превращение встраивается конкретная (по-видимому, вполне достоверная) деталь: Игорь и Овлур загнали своих коней, и поэтому Игорь превращается в сокола, а Овлур — в волка» . Однако подобное представление об Игоре как оборотне, а тем более предлагаемое Гаспаровым сопоставление новгород-северского князя с Всеславом Полоцким, слывшим чародеем и волколаком, на наш взгляд, неприемлемо. Ни в летописных текстах, ни в устном народном творчестве нет упоминаний о возможных способностях князя Игоря к превращению в какого бы то ни было зверя, то есть ни колдуном, ни ликантро-пом он не слыл в отличие от полоцкого князя Всеслава. Игорь не только не слыл оборотнем, но и не изображается таковым и в «Слове», а образные характеристики «поскочи горнастаемъ къ тростию», «бЪлымъ гоголемъ на воду», «скочи съ него босымъ влъкомъ», «полетЪ соколомъ подъ мьглами» — есть не более, чем цепь красочных сравнений, приведенных неизвестным автором для выражения большей экспрессии сцены побега Игоря с отражением языческих мотивов, связанных с тотемными животными. В подкрепление точности метафор и сравнений, представленных в данном отрывке «Слова», ученый-биолог, предпринявший исследование «Слова» в анималистическом аспекте, Г.В. Сумаруков приводит резонное обоснование: «Горностай… обычно обитает по берегам рек и озер, поросших тростником и камышом. Прекрасно плавает. Активен в сумерки и ночью. В образе горностая, в его поведенческих особенностях, удивительно полно сосредоточены характерные действия, которые совершал Игорь, начиная свой побег. Белый гоголь. хорошо плавает, прекрасно ныряет. Сравнение Игоря с гоголем оказывается вполне удовлетворительным: Игорь быстро и незаметно перебрался на противоположный берег к поджидавшему его Овлуру» . Таким образом, перед нами предстает вовсе не оборотень, а образ ловкого и умелого князя, физически хорошо сложенного воина, который плавает и ныряет подобно гоголю, который быстр, как сокол и прыток, как горностай.

Особый интерес в эпизоде побега Игоря из половецкого плена представляет сравнение новгород-северского князя с «босым волком». В дискуссиях слововедов эпитет «босый» по-прежнему остается «темным местом» и является предметом постоянных споров и обсуждений. Одни исследователи в этом сравнении видели описку и считали, что следует читать не «босый», а «бусый»,

то есть серый. Предложение сопоставлять «бусый» не с русским диалектизмом, а с тюркским словом того же значения в принципе не меняло сути. Востоковед В.А. Гордлевский, который специально исследовал это прочтение, показал, что «босый волк» вероятнее всего — тюркский тотем: «.Очевидно в эпитет «босый» вкладывался какой-то уже утраченный тотемистический смысл», лексема могла восприниматься как «синоним слов «священный», «таинственный», отнюдь не обозначая цвета, как теперь в тюркских языках; отсюда следует, безусловно, неправильность перевода этого слова на русский язык» . На наш взгляд, эта версия наиболее обоснована. А.Н. Робинсон тоже полагал, что в характеристике новгород-северского князя автор «Слова» «отклоняет преобладавшую у него до сих пор традицию русского фольклора («серымъ») и вводит характеристику половецкого тотема («босымъ»), символически покровительствующего одному из своих потомков» . Известный историк и археолог Г.А. Ильинский считал, что слово «босый» уходит своими корнями в праславянскую языковую эпоху: прас-лавянская форма *-bes— «демон», как предполагает Ильинский, имела вариант *-bos- .

В кульминационную сцену побега автор «Слова» включает диалог Игоря с Донцом-рекой, который «одобряет» рискованную попытку Игоря к бегству. Здесь решается судьба Игоря как личности: «Донецъ рече: «Княже Игорю! Не мало ти величия, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселиа!» Игорь рече: «О, Донче! Не мало ти величия, лелъявшу князя на влънахъ, стлавшу ему зе-лену траву на своихъ сребреныхъ брезЪхъ, одвавшу его теплыми мъглами подъ сЪнию зелену древу; стрежаше его гоголемъ на водЪ, чайцами на струяхъ, чрьнядьми на ветрЪхъ» . Летописный, условно реальный, Игорь надеется на помощь христианского бога, обращает к нему свои мольбы, при этом искренне переживая чувство вины и раскаяние. О заглавном герое «Слова» этого сказать нельзя, ведь христианско-религиозные поступки в поведении князя практически отсутствуют. Возможные религиозные посылы, которые актуальны были летописцу, для автора «Слова» не стали самоцелью, поскольку его идейные и художественные задачи оказались диаметрально противоположными концептуальной задаче летописца. Разговор Игоря с Донцом воспринимается не как красочный литературный пассаж, а в качестве метафоры конкретного действия — акта призывания сил первости-хий и языческих богов-покровителей. И Донец (божество реки), и сопутствующие действию природные явления не просто дают добро князю на побег, но оказывают прямое благоволение Игорю, уводя его от преследователей — половецких ханов, ринувшихся в погоню.

В «Слове» маршрут, по которому возвращался новго-род-северский князь в родную землю, подробно не описан. Но и автор «Слова», и летописец, а следом и историки, провозглашают конечным пунктом бегства Игоря Киев. С какой целью делает это летописец? Вероятно, для оправдания непростых отношений Игоря с великим князем киевским Святославом. С какой целью об этом упоминают, к примеру, учёные-историки Карамзин и Соловьев? В качестве действительного факта.

Летописный маршрут возвращения Игоря из половецкого плена коренным образом отличается от пути, представленного автором «Слова». Летописный Игорь сначала шел пешком до города Донца, оттуда — в свой Новгород-Северский, затем из Новгорода князь отправился к своему брату Ярославу в Чернигов, прося помочь с обороной Посемья, и только потом он взял курс на Киев. Автор же «Слова» сразу же после разговора князя с Донцом направляет его в Киев: «. Игорь Ъдетъ по Боричеву къ святъй богородици Пирогощей» . По версии Г.В. Сумарукова, князь Игорь преследовал материально-практическую цель — получить от богатого и зажиточного купечества Киева помощь для восстановления войска . Однако Д.С. Лихачев иначе объясняет мотив

Игоря «ехать» к Пирогощей: исследователь предположил, что новгород-северский князь мог дать обет отправиться в случае своего освобождения из половецкого плена на поклонение к богородице, а Пирогощая как раз и являлась богородицкой церковью. Свою гипотезу ученый аргументирует следующими доводами: оказавшись в Киеве, Игорь не мог отправиться в главные богородицкие храмы

— Софию и Десятинную, так как он не являлся великим киевским князем, поэтому путь его и лежал во второстепенную богородицкую церковь, то есть в Пирогощую . Однако при всей привлекательности данная версия, объясняющая причины, побудившие Игоря ехать именно к Пирогощей, имеет свои недостатки, впоследствии озвученные другими исследователями. Так, А.О. Шелемова возражает: «.Почему Игорь счел возможным ограничиться лишь обетом совершения церковного обряда, хотя обычно в таких случаях князья давали обет поставить в честь правителя церковь; почему предполагаемый обет был дан Богородице, а не Христу, коль к нему Игорь обращался в Ипатьевской летописи?.. Возвращение князя. эпически героизирует образ на новом витке времени, но при этом автор не забывает о законе княжеского нравственного кодекса: ликование, песнопение, прославление преломляется через реальную оценку «бесчестного» Игорева поступка. Поэтому сообразно традиции. финальный триумф состоялся в Киеве,.. однако князь оказался не допущенным в главные патрональные храмы столицы. Он едет к Богородице Пирогощей на Подол не только потому, что не был великим князем, но и повинуясь общей логике поэтической концепции автора. Заключительная слава. видится или в русле оптимистического взгляда в будущее, или поэтической гиперболой, венчающей счастливый конец» .

Итак, в «Слове» князь Игорь Новгород-Северский, храбрый воин, радетель земли Русской, попадающий в плен к половцам, объект сочувствия автора легендарного памятника, а его побег от Кончака — смелое и необходимое для блага Руси деяние. В летописи же побег князя Игоря

— это путь к покаянию, искупление вины через испытания и душевные страдания. В отличие от «Слова», акцентуация летописцем религиозности князя очевидна, общерусское же значение побега Игоря из половецкого плена несколько снижено и не окружено ореолом гражданского пафоса. Хоть и лоялен к Игорю летописец Рюрика (дуумвира и недоброжелателя Святослава Киевского), хоть и оправдывает его временами, но летописный текст в целом представляет Игоря весьма тщеславным князем, предпринявшим сепаратный поход на половцев и, соответственно, справедливо наказанным поражением и пленением, что и предопределило в летописной повести преобладающую роль христианской символики божественной воли.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Летописная повесть о походе князя Игоря // Памятники литературы Древней Руси. XII век. — М., 1980.С. 350; 355.

2. Слово о полку Игореве. Библ. поэта. Малая серия. Л., 1990. С. 65; 66; 68.

3. Гаспаров Б.М. Поэтика «Слова о полку Игореве». М., 2000. С. 269-270.

4. Сумаруков Г.В. Кто есть кто в «Слове о полку Игореве». М., 1983. С. 39; 73-74.

5. Гордлевский В. А. Что такое «босый волк»? (К толкованию «Слова о полку Игореве») // ИОЛЯ. 1947. Т. 6, № 4. С. 317.

7. Ильинский Г. А. Славянские этимологии // РФВ. 1911. Т. 65, № 1. С. 215.

8. Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Л., 1978. С. 211-228.

9. Шелемова А.О. Поэтический космос «Слова о полку Игореве». М., 2011. С. 163; 191-192.

Костин А. СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ — ПОДДЕЛКА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ. — М.: Алгоритм, 2014. — 431 с.

Пушкинистика является самой значительной отраслью русского литературоведения. В последние десятилетия в этой давно и успешно разрабатываемой отрасли появилось направление, представители которого называют себя неопушкинистами. В основном они занимаются не столько творчеством, сколько биографией великого поэта. Неопушкинистам принадлежит много замечательных открытый. Мы узнали, что Пушкин был болен болезнью Паркинсона и поэтому искал смерти. Он к тому же был импотентом и вовсе не был отцом собственных детей, а некоторые дети Натальи Николаевны были на самом деле детьми не Пушкина, а Николая I и П.П. Ланского. Пушкин, оказывается, сам написал и разослал диплом, в котором ему присвоено звание придворного рогоносца. Он же написал сказку «Конек-горбунок». Воронцов любил Пушкина почти как родного сына, и поэт отвечал ему взаимностью. Mы узнаем, что Дантес не стрелял в Пушкина, а его убил снайпер, скрывавшийся в Комендантской даче. В заговоре участвовали Дантес, Геккерн и сам царь Николай I. Неопушкинисты обнаружили и описали много других захватывающих событий. Понятно, что профессионалы пожимают плечами и не реагируют и не обсуждают «достижения» неопушкиноведения.

А теперь нужно объяснить читателю, почему рецензию на книгу Александра Костина, «известного историка и политолога» (так рекламируют его издатели), автора книги в жанре «неопушкинистики», расшифровавшего загадки смерти Сталина, а теперь обратившегося к «Слову о полку Игореве», мы начали с абзаца о пушкиноведении. Дело в том, что наряду с неопушкинистикой в последнее время возник новый культурный феномен, который можно назвать неословистикой. т.е. новым подходом к изучению «Слова о полку Игореве». В отличие от пушкинистики, в «слововедении» действительно очень много настоящих загадок. Важнейшие из них: точное время написания памятника и, соответственно, вопрос о его авторе. Естественно, что здесь неословистам легче нагромождать свои открытия и они вызывают больший интерес и доверие у неискушенных читателей. Поэтому, наверное, иногда полезно откликнуться на очередной труд неословиста.

«Слово…» появилось на свет в эпоху расцвета европейского романтизма, когда возник громадный интерес к литературным памятникам национальных культур. Этот интерес породил волну замечательных литературных подделок (Макферсон, Ганка, Честертон и др.). Когда вдруг был обнаружен никому раннее неизвестный древнерусский шедевр, то, естественно, сразу раздались голоса скептиков, усомнившихся в аутентичности новонайденного текста. К середине ХIХ в. скептические голоса в значительной степени смолкли, так как были опубликованы тексты древнерусской литературы, в которых явственно отразилось влияние «Слова».

Однако уже в ХХ в. известный французский славист А. Мазон высказал и обосновал гипотезу о позднем происхождении памятника. Его идеи развил видный историк А.А. Зимин, написавший основательное и серьезное исследование о позднем происхождении «Слова…». Он назвал автором его архимандрита Иоиля Быковского, первого владельца рукописи.

Мне посчастливилось присутствовать в Пушкинском Доме на длинном, почти трехчасовом докладе Зимина 23 февраля 1963 г. Зал был переполнен. Выступление производило ошеломляющее впечатление. Я был тогда аспирантом, занимался литературой ХVIII в. и не мог, конечно, профессионально судить (тем более на слух) об убедительности доклада. Нo строгость изложения, обилие фактов, логичность выводов делали доклад захватывающе интересным.

Многие ведущие историки древнерусской литературы не согласились с основными положениями доклада. Начиналась оживленная и ожесточенная полемика. Но в научные споры активно вмешались власти, усмотревшие в выступлениях скептиков покушение на национальную святыню, ущемление национальной гордости великого русского народа, создавшего великое произведение, и пр. Книга Зимина была опубликована лишь для закрытого использования (на ротапринте напечатали 101 экземпляр в трех томиках на скверной бумаге слепым шрифтом и выдавали под расписку ученым с требованием возвратить после прочтения). По распоряжению идеологов из ЦК КПСС следующее заседание прошло в Москве в закрытом режиме: пускали строго по списку, в который не попали многие серьезные исследователи. Хотя абсолютное большинство участников требовало книгу издать, власти это предложение проигнорировали, и труд Зимина вышел только в 2006 г., уже после его смерти. Сочувствие интеллигенции было, естественно, на стороне гонимого, и идея позднего происхождения памятника вызывала доброжелательный интерес.

Когда советская власть рухнула, все идеологические запреты рухнули вместе с ней. Стало можно писать что угодно и о чем угодно. Неудивительно, что захватывающий сюжет происхождения «Слова…» привлек внимание любителей «горячего». В серии «Секретные материалы» вышла книга В.М. Богданова и Н.В. Носова «»Слово о полку Игореве” — великая мистификация» с интригующим подзаголовком: «Разгадка тайн великого памятника древнерусской письменности» (2005), а спустя девять лет появилась и рецензируемая нами книга в серии «Величайшие исторические подлоги».

Итак, приступим к чтению. Первая глава называется «Что искал князь Игорь в половецкой степи». Оказывается, князь Игорь вовсе не собирался воевать с половцами. Святослав и князь Игорь замышляли объединиться с половецким князем Кончаком и вернуть России Тьмутаракань. Игорь отправлялся не в военный поход, а в свадебное путешествие: Владимир, сын Игоря, должен был жениться на дочери Кончака. Тяжелое оружие («червленые» щиты, копья и пр.) воины не несли на себе, а везли в обозе для дальнейшего использования в совместном походе. После свадьбы породнившиеся Кончак и Игорь должны были вместе отправиться в поход на Тьмутаракань. Доказательством реальности этого замысла является то, что Тьмутаракань трижды упоминается в «Слове…».

Однако в дело вмешался соперник Кончака Гзак, боявшийся возвышения Кончака. Он осуществил хитрую провокацию: подставил Игореву войску шатры с богатыми товарами («злато и паволокы и драгыя оксамиты» и, главное, «красныя девкы Половецкыя»). Русские соблазнились легкой добычей и свернули с намеченного пути, попав в западню. Tогда Гзак почему-то вдруг объединился с Кончаком, и они, теперь уже вместе, напали на войско Игоря и разгромили его. Так сорвался замысел мудрого Святослава.

Зачем понадобилось сочинить этот исторический роман, мы узнаем позднее, а пока переходим к следующей главе: «А.С. Пушкин и «Слово о полку Игореве”». Хорошо известно, что Пушкин был убежденным сторонникoм подлинности «Слова…». Об этом он и писал в неоконченной статье, которая условно называется редакторами «Песнь о полку Игореве». В рецензируемом сочинении она перепечатана целиком, но почему-то не по академическому изданию, а по книге П.В. Анненкова «Материалы для биографии А.С. Пушкина», вышедшей 160 лет тому назад, хотя в позднейшем комментарии к этой книге отмечено, что там статья опубликована «с некоторыми пропусками и неточностями». По поводу этих пропусков автор разражается негодующими замечаниями о каких-то неизвестных «стилизаторах», сделавших в текст Пушкина «неизвестно когда» «сомни тельные вставки» (с. 134, 143). По-видимому, автор обвиняет в сознательной фальсификации или непрофессионализме известнейших исследователей (В.В. Гиппиуса, Б.М. Эйхенбаума, С.М. Бонди, Н.В. Измайлова и др.), готовивших вышедший в 1949 г. 12-й том академического собрания.

Подобное отношение «неолитературоведов» к профессионалам вообще характерно для их сочинений. Они пишут детективы. Вся история литературы — для них лишь тайны, загадки, мистификации, которые они, Шерлоки Холмсы, успешно разгадывают. А Холмсу противостоит и даже мешает профессионал Лестрейд.

Далее рассказывается о встрече Пушкина, который будто был «нетвердо убежден в древности повести», с известным скептиком М.Т. Каченовским. Попутно излагается история отношений поэта с московским профессором, которому походя приписывается хрестоматийно известный отрицательный отзыв А.Г. Глаголева на «Руслана и Людмилу».

Оживленная дискуссия между эрудированным, умным и желчным профессором и Пушкиным, сторонником подлинности «Слова…», имела место в Московском университете 28 сентября 1832 г. Нам корявым языком сообщают, что встреча «была знаковой с точки зрения пересмотра в дальнейшем Пушкиным своей твердой убежденности в древнем происхождении «Слова о полку Игореве”» (с. 157—158). Профессор убедил поэта в своей точке зрения и даже назвал ему имя автора «Слова…». Правда, Каченовский сделал это не во время диспута, о котором потом свидетели рассказывали и печатно и устно, а позднее.

Когда? Последим за рассуждениями автора, но для этого перейдем уже к следующей, третьей главе с интригующим заглавием (не забудем, что перед нами детектив!): «В поисках автора «Слова о полку Игореве”». Если встреча в университете состоялась 28 сентября, то что же делал Пушкин 29-го? И Александр Костин принялся за работу: «Прежде всего я внимательно изучил хронологические данные из жизни А.С. Пушкина за время его пребывание в Москве…» (с. 188). Это изучение выразилось в обращении к популярной книге Н.А. Тарховой «Жизнь Александра Сергеевича Пушкина» (2009). Из этой книги автор узнал, что Пушкин 27 или 28 или 29 сентября был на балу у В.Ф. Вяземской, а 30-го написал письмо жене. Таким образом, «пушкинистика не может дать ответ на вопрос: «Где находился, вернее, что делал А.С. Пушкин 28 сентября, будучи в Москве?”» (с. 188). Пушкинисты не знают, а наш автор знает! Мимоходом он сообщает нам, что 6 июня 1833 г. у Пушкина родился сын Саша, который на самом деле его ребенком не является, так как ровно 40 недель назад, 28 сентября, т.е. в момент зачатия (к сожалению, часа автор не указывает), псевдоотец находился в Москве (с. 188).

Итак, поскольку заниматься зачатием собственного сына 28 сентября Пушкин не мог и поскольку пушкинисты не знают, что он делал в этот день, то, следовательно… в этот день он общался с Каченовским, который и открыл ему заветное имя автора «Слова…», или, во всяком случае, благодаря своей «сверхъестественной интуиции», поэт так проникся идеями Каченовского, что твердо уверовал в позднее происхождение памятника: «…гений к концу дискуссии и по прошествии двух суток убедился в своем глубоком заблуждении по поводу первородства «Слова” <…> оставалось только вычислить, кто из великих поэтов 18-го столетия мог быть автором шедевра, то есть разгадать «намек” Каченовского» (с. 190).

Правда, как же быть со статьей 1836 г., где за несколько месяцев до кончины Пушкин убежденно доказывал аутентичность «Слова…»? Тут читателя ожидает новый финт, и мы вынуждены снова процитировать: «Даже если каким-то чудом обнаружится, что сам Пушкин под своим исследованием поставил дату «Декабрь 1836 Москва”, это еще не значит, что дело обстоит именно так. Неверно указанное место написания «Москва” вместо «С. Петербург” будет скорее всего означать, что фактическая дата окончания работы над «Песней” как раз относится к сентябрю 1832, когда Пушкин прекратил дальнейшие изыскания по «Слову” именно в Москве» (с. 191).

Понять, что здесь написано, трудно: Пушкин ведь в своем незаконченном автографе даты не поставил, а если БЫ поставил, то это ничего не значило БЫ, потому что он БЫ написал «Москва», а в Москве он был в 1832 г. Поэтому из слов, которые никогда не были написаны, следует (внимание!): «Пушкин прекратил дальнейшие изыскания по «Слову” в 1832 году». За такой логикой следить трудновато, можно только вместе с остроумным дядей Пушкина, Василием Львовичем, воскликнуть: «К черту ум и вкус! Пишите в добрый час!» Детектив, однако, продолжается.

Каченовскому будто бы было известно имя загадочного автора. Кому-то из своих учеников он его назвал. Но кому? Все присутствовавшие на диспуте и писавшие о нем никакого имени не упоминают. Следовательно… нужно искать того, кому открыл Каченовский заветную тайну.

«Остается К.Д. Кавелин», — пишет наш автор (с. 172), Он, правда, по малолетству (родился в 1818 г.) не присутствовал при споре, но позднее слушал лекции профессора, следовательно… именно ему Каченовский назвал заветное имя, и Кавелин должен был рассказать об этом в своих воспоминаниях. Логика, конечно, странная, но у нашего автора, как и у незабвенного Александра Ивановича Хлестакова, «легкость в мыслях необыкновенная», и мы неоднократно будем иметь возможность в этом убедиться.

Воспоминаний Кавелина, насколько известно, в виде отдельной книги в природе не существует. И тут на сцене появляется Профессор N. Имени его автор не называет, хотя профессор, по его словам, уже умер. Почему? Осмелимся с большой долей вероятности предположить, что профессор является плодом воображения нашего автора, как и многое другое в этом сочинении.

Однако по порядку. Профессор N, будучи медиком, увлекался пушкинистикой и «словистикой». Он был уверен, что Кавелин написал мемуары и там, со слов Каченовского, назвал имя таинственного автора. Но мемуаров ему не показали. Процитируем рассказ о коварных научных сотрудниках рукописного отдела Института русской литературы, которые злодейски скрывают от народа записки К.Д. Кавелина, проливающие свет на тайны отечественной культуры: «На несколько запросов в ИРЛИ (Пушкинский дом) он (Профессор N. — М.А.) получал неизменный канцелярский ответ, что таковой документ в природе не существует (что, очевидно, соответствует истине, если подобный запрос когда-нибудь делался и сам профессор существовал. — М.А.). И вот однажды, уже будучи в почтенном возрасте и профессорском звании, когда N приехал в Санкт-Петербург, чтобы лично пообщаться с архивными работниками ПД, он случайно встретился со своим старым знакомым еще со студенческих лет — ныне работни ком ИРЛИ. Вечером тот заглянул в гостиницу и за рюмкой чая поведал ему, что он в курсе дела, и под большим секретом рассказал гостю, что давно приготовил копию этого документа и лишь ждал случая, чтобы передать его своему старому приятелю. Передал бумагу с одним условием, что ни сам документ, ни сведения из него, которые были тогда якобы предметом конфиденциальности (почему? — М.А.), не подлежат огласке, по крайней мере до тех пор, пока он работает в ИРЛИ» (с. 187).

Я много часов провел в рукописном отделе Пушкинского Дома, хорошо знаю его сотрудников и абсолютно убежден, что никто не мог «засекретить» вполне нейтральный документ середины позапрошлого столетия и запретить его выдачу.

Мемуары Кавелина, естественно, не нашлись (копия не обнаружилась, что-то невнятное будто бы рассказал профессор А. Костину накануне смерти). Однако наш автор знает, что в них Кавелин рассказывал: «…перейдя на более спокойный тон, профессор Каченовский как бы мимоходом отметил, что он давно уже «вычислил” автора «Слова”, который жил и творил в том же веке, когда родился Пушкин. И еще якобы глубоко уважаемый им оппонент в своих сочинениях не единожды упоминал имя этого поэта, а также в эпиграммах на него (Каченовского)» (с. 189).

Детектив все еще продолжается, хотя мы и приближаемся потихоньку к заветному имени.

В 2004 г. появилась книга А.А. Зализняка «»Слово о Полку Игореве”: взгляд лингвиста». Известный исследователь изучает «Слово…» только с точки зрения лингвистики, не принимая во внимание ни историко-культурных, ни литературных аспектов. Он рассматривает такие параметры языка «Слова…», как двойственное число, энклитики (безударные слова, стоящие после ударных и при мыкающие к нему фонетически: не лепо ли, начати же ся. Процентное соотношение этого явления в каждом языке называется законом Ваккернагеля) и пр., и сравнивает их с другими текстами древнерусского языка. Вывод ученого однозначен. Если «Слово…» является подделкой ХVIII в., то автор (Зализняк называет его Анонимом) должен был бы быть гениальным лингвистом, опередившим свое время на два века. Он должен был проделать колоссальную работу по изучению древнерусских текстов, большинство которых было опубликовано гораздо позднее. Непонятно, с какой целью он проделал всю эту титаническую работу, скрыв при этом свое имя: «Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или на два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала. Но несомненно следует расстаться с версией о том, что «Слово о полку Игореве” могло быть подделано в ХVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладающих этими сверхчеловеческими свойствами».

Такой «желающий верить» романтик нашелся. А. Костин внимательно прочел книгу Зализняка и увидел, что ученый «не исключает появления такого гения», пускай «с исчезающе малой долей вероятности» (с. 253). Следовательно… нужно искать такого человека. И Костин тут же нашел именно такого гения. Им оказался… Василий Кириллович Тредиаковский (1703—1769)!

Кто бы спорил, что Тредиаковский действительно гениальный филолог. Из этой очевидной истины следует, что… именно он и написал «Слово о полку Игореве». Понятно, что голова у читателя от этой «легкости в мыслях» начинает слегка кружиться и у него возникает масса резонных вопросов: как мог Тредиаковский ознакомиться с летописями и «Задонщиной» за много лет до опубликования этих текстов, зачем задумал эту странную стилизацию под древнерусский язык, когда он написал ее, зачем скрыл свое имя, как текст «Слова…» оказался у Иоиля, и т.д. и т.п.

Чтобы ответить на эти вопросы, многое нужно придумать, и Костин лихо сочиняет новый роман, на этот раз из жизни В.К. Тредиаковского. Оказывается, Иоиль познакомился с Тредиаковским в 1758 г., когда приехал в Петербург и начал преподавать в Сухопутном шляхетском корпусе. В общем, в таком предположении нет ничего невозможного: интеллигентов-разночинцев было не так много в то время даже в столице. Однако на этом никак не доказанном предположении автор и основывает свой роман о последних годах жизни Тредиаковского и дальнейших странствиях его рукописи.

Тредиаковский и Иоиль якобы подружились. Иоиль материально поддерживал Тредиаковского, а в 1765 г., когда стал архимандритом Черниговского монастыря, «пригласил его в монастырь в качестве послушника» (а возможно, и совершившего монашеский постриг). Там Тредиаковский «приступил к главному делу своей жизни <…>. Все силы и разум свой он положил на алтарь своего последнего труда» (с. 402—403, 404).

Тредиаковский написал этот свой труд в преддверии первой Русско-турецкой войны (1768—1774), которая должна была вернуть России ее исконные земли, некогда завоеванные Петром, а потом утраченные в результате позорного Прутского похода (1711).

Этот поход Петра напомнил Тредиаковскому о неудачном походе Игоря, который, согласно историческому роману, придуманному Костиным в первой главе его книги, должен был вместе с Кончаком завоевать для России Тьмутаракань (причерноморские земли). Наконец-то мы поняли, зачем нужна была Костину та историческая фантазия. Теперь эти давние мечты должны воплотиться в жизнь, и Тредиаковский «старыми словесы» призывает новых русских властителей отомстить за поражения и завоевать наконец Причерноморье. (Заметим, что вдохновенный рассказ Костина удивительно коррелирует с современными идеями о «Новороссии»: наш автор торопится подчеркнуть свою преданность властям предержащим.) Однако свой труд Тредиаковский закончить не успел, сочиняет далее Костин, и рукопись осталась в руках Иоиля, который пообещал «умирающему завершить его работу и опубликовать по мере готовности» (с. 405).

Далее сочинитель смело растекается «мыслью по древу» и устремляется к новым открытиям, как «шизый орел под облакы». Итак, Иоиль стал соавтором «слова» и, очевидно, сумел проявить те же гениальные способности к воспроизводству древнего языка, что и его умирающий друг. Как известно, затем рукопись оказалась у Мусина-Пушкина, который тоже приложил руку к созданию памятника. Таким образом, появился третий гений-лингвист, сама возможность появления которого, с математической точки зрения, исчезающе мала. Авторов стало ТРОЕ.

Отсюда (внимание!) и произошло появление в «Слове…» трижды упоминаемого имени Троян, над объяснением которого трудились и трудятся поколения исследователей. «Троян — коллективный автор «Слова о полку Игореве”», — уверенно возглашает автор (с. 407).

Роман еще не окончен. Иоиль, оказывается, написал завещание, в котором требовал выполнения двух условий:

Издать текст после его смерти, чтобы «не видеть своими глазами плод греха своего перед автором «Слова о полку Игореве”» (с. 414). Хотя какой же это грех — завершить работу друга?

Издать текст Тредиаковского (видимо, без дополнений, сделанных оставшимися двумя «троянами») с подробным рассказом обо всех событиях, связанных с публикацией шедевра, через сто лет. Этот рассказ написал сам Иоиль.

Первое условие Мусин-Пушкин выполнил: издал текст (1800) сразу после смерти Иоиля (1798). Что касается второго, то он, храня как зеницу ока эти драгоценные документы в запечатанном конверте, «продумывал «эстафету” доставки тайны» к 1890-м гг. (с. 414—415). Далее идет перечень держателей этой «эстафеты», людей, которым Мусин-Пушкин передал (а они друг другу) свой «опечатанный пакет с документами»: М.Т. Каченовский, А.С. Пушкин, К.Д. Кавелин, Д.А. Корсаков (племянник Кавелина). Кстати, дело ведь идет к концу века: скоро можно будет вскрыть «пакет». Но тут произошло новое недоразумение: умирая в 1885 г., Кавелин передал заветный пакет племяннику и «заплетающимся языком начал говорить об условиях его хранения и сроках вскрытия. Из последних слов умирающего Дмитрий Александрович уловил только «через сто лет после смерти…”, последние слова… «Иоиля Быковского”, произнесенные буквально по слогам и шепотом, Корсаков не расслышал. Он понял, что пакет должен быть вскрытым через сто лет после смерти самого Кавелина…» (с. 420), т.е. в 1985 г. Так мы переехали уже в конец ХХ в. Эстафета передачи таинственного пакета набирает темпы.

Корсаков передал пакет журналисту А.И. Гессену, а тот, не надеясь дожить до 1985 г., готовился передать драгоценные документы своему родственнику, известному пушкинисту С.Я. Гессену. Однако не успел: С.Я. Гессен погиб, попав под автомобиль.

Тут нам приходится остановиться, передохнуть и для оценки научных построений автора обратиться к помощи Николая Васильевича Гоголя, который очень хорошо изобразил последовательность и логику подобных размышлений: «…мысли его перенеслись незаметно к другим предметам и, наконец, занеслись бог знает куда <…> как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом через эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. <…> и далее, наконец, бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать».

На этом можно завершить рассказ о рецензируемой книге. В конце концов, пусть пишут люди о литературе, и какие бы нелепицы ни писали, все же привлекают внимание немногих читающих людей к отечественной культуре. Правда, стремление автора поскорее угодить властям предержащим, неуважение к профессионализму заставляют все-таки пожелать, чтобы подобные сочинения как можно реже появлялись на прилавках книжных магазинов.

См.: История спора о подлинности «Слова о полку Игореве». Материалы дискуссии 1960-х годов. СПб.: Пушкинский дом, 2010.

На с. 219 автор рецензируемого сочинения пишет: «Как мы показали в 1-й главе <…> поход князя Игоря <…> был всего лишь эпизодом грандиозного плана великого киевского князя Святослава по завоеванию Приазовья». Так беллетристический вымысел становится научным доказательством.

Комментарий к материалам для биографии А.С. Пушкина. М.: Книга, 1985. С. 164.

Об этом остроумно писал Ю.М. Лотман, называя подобные сочинения «детективным литературоведением» и отмечая, что подобный жанр требует «наличия тупоумных специалистов» (Лотман Ю.М. О дуэли Пушкина без «тайн» и «загадок» // Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство—СПБ, 1995. С. 375—378).

К третьему тому более солидной научной работы того же автора «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина» (Т. 3. М.: Слово, 1999) А. Костин почему-то не обратился. Справедливости ради следует сказать, что и там об этих днях сообщаются столь же скудные сведения — других в нашем распоряжении нет.

Зализняк А.А.»Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 179.

Справедливости ради следует сказать, что Костин не первым назвал Тредиаковского автором «Слова…». Это сделали В.М. Богданов и Н.В. Носов в упоминавшейся выше книге. Правда, эти авторы совсем не утруждают себя сложными разысканиями, а с помощью какой-то цифровой абракадабры просто констатируют, что «Слово…» написал В.К. Тредиаковский.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *