Кто предал Николая 2?

В начале 1917 года на театрах Первой мировой войны уже вырисовывалась грядущая победа стран Антанты. Однако на боеспособности русской армии на Восточном фронте негативно сказывалась все нараставшая антивоенная агитация. Ситуацию усугубляли большие невосполнимые потери, порядка двух миллионов пленных, ухудшавшееся снабжение, отсутствие значимых побед, общая усталость солдат и офицеров после нескольких лет жизни в окопах.

Значительное истощение мобилизационных ресурсов приходилось компенсировать пополнением из запасных частей. В итоге основу армии составили неопытные солдаты-новобранцы. Эти люди были в большинстве своем выходцами из крестьян. Год спустя из них формировали уже ядро Красной армии.

В современных фильмах о Гражданской войне излишне упрощаются характеристики политического окраса основных участников революционного процесса 1917 года. До зрителя принято доносить, четко разделяя грань: «белые» были за царя, «красные» — против.

Реклама

На самом деле к моменту описываемых событий девиз «За Веру, Царя и Отечество» давно потерял свою актуальность. Среди широко известных деятелей белого движения лишь двое — генералы Александр Кутепов и Михаил Дроздовский — придерживались монархических убеждений. Однако во время Февральской революции они еще не занимали серьезных постов, пребывая в полковничьем звании. А, скажем, ультрамонархист, в будущем — один из влиятельных белых командиров в Сибири и на Дальнем Востоке, Михаил Дитерихс перед революцией руководил лишь 2-й особой пехотной бригадой на Балканах.

Кутепова февраль застал в отпуске с фронта в Петрограде, и он попытался организовать сопротивление восставшим. Впрочем, его порыв остался без поддержки со стороны других значимых офицеров: все высшие чины тогдашней армии, а впоследствии и белых частей, были настроены антимонархически.

Против царя в той или иной форме выступили начальник штаба Ставки Михаил Алексеев, главнокомандующий Юго-Западным фронтом Алексей Брусилов, командующий 8-м корпусом Антон Деникин. Другой виднейший в недалеком будущем лидер белого движения, а тогда — командующий Петроградским военным округом — Лавр Корнилов через три дня после отречения Николая II арестовал императрицу Александру Федоровну и ее семью в Царском Селе.

Сегодня многие историки считают поступок Корнилова вынужденной мерой. Мол, приставленный к августейшим особам конвой должен был в случае необходимости защитить членов семьи от разнузданных, потерявших всякий контроль солдат. Ведь Александру Федоровну действительно очень не любили в армии из-за немецкого происхождения и связей с Григорием Распутиным.

Заговор и неизбежность

Широкое распространение получили несколько версий о вкладе высшего офицерства в свержение монархии. В 1970-е годы за рубежом (среди американских советологов) был сформирован, а в 1990-е подхвачен у нас тезис о первостепенной роли «офицеров-предателей». Его вдохновителем и главой называют, естественно, Алексеева, который по должности был ближайшим приближенным императора, однако не только дал ему покинуть Ставку в Могилеве и уехать в фатальную поездку, окончившуюся отречением, но и не выделил необходимое сопровождение.

Сегодня данной теории придерживается Петр Мультатули, правнук убитого в доме Ипатьева вместе с царской семьей старшего повара Ивана Харитонова. В одной из главных своих работ «Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов» он, в частности, подвергает критике великого князя Николая Николаевича и генерала Алексеева, которых, по мнению специалиста, незаслуженно превозносят в современной России.

Другие исследователи вопроса отрицают существование большого заговора как такового, характеризуя соответствующую идею лишь как конспирологическую. В качестве доводов они приводят весомый аргумент: в настоящий момент отсутствует и едва ли когда-то появится на свет документальная база, которая прямо указывала бы на заговор против царя. А нет доказательств — нет и повода для обсуждений.

Попытки связать генерала Алексеева с одним из наиболее влиятельных врагов царя, политическим тяжеловесом Александром Гучковым, найти следы якобы имевшей место их «тайной переписки» являются, по мнению специалистов, не более чем «оригинальным жанром».

Историк «белого движения» Василий Цветков, например, опровергает любое участие Алексеева в деятельности по смещению императора. В то же время он подтверждает антимонархическую направленность генерала Александра Крымова, который считается доверенным лицом Алексеева. Тот задолго до февраля был близок к оппозиции Николаю II в Госдуме и сотрудничал с Гучковым.

Занимая пост председателя Центрального военно-промышленного комитета, Гучков разработал план «дворцового переворота». Восстание в Петрограде изменило расчеты заговорщиков. Замысел Гучкова удался лишь наполовину, поскольку, будучи монархистом, он стремился лишь заменить одного царя на другого, возведя на престол Михаила Александровича, а не покончить с самодержавием в принципе. Крымову вообще приписывают предложение о физической ликвидации Николая II во время военного смотра.

Как писал Гучков, заговору «открыто сочувствовал» командующий армиями Северного фронта Николай Рузский.

Так, во время остановки императорского поезда в Пскове он не только демонстративно отказался организовать положенные в таких случаях торжественные мероприятия, но и прибыл на встречу с первым лицом государства один и с опозданием. Этот военачальник задолго до февраля не стеснялся публично выражать свое презрение самодержавию как форме правления, считая его морально устаревшим явлением. Плюс, как и многие другие генералы на ответственных постах, он испытывал к Николаю II личную неприязнь как к нерешительному, на взгляд Рузского, командиру.

По мнению историка Виктора Брачева, появление императора в Пскове 3 марта 1917 года было не чем иным, как «ловко подстроенной заговорщиками западней, ведь именно Рузский как раз и являлся одним из деятельных участников готовившегося на апрель 1917 года государственного переворота».

Судьба Рузского, кавалера ордена Святого Георгия трех степеней, сложилась трагически. Уже в марте он лишился должности командующего Северным фронтом, а осенью 1918 года был расстрелян большевиками.

Именно Рузскому приписывают самое активное участие в принуждении царя к подписанию манифеста об отречении. По утверждению очевидцев, он неоднократно действовал в неуважительной по отношению к монарху форме. Достоверно известно о ключевой роли Рузского в формировании твердой позиции по смещению Николая II от власти у других колеблющихся генералов.

В частности, за несколько часов до кульминационного момента в пользу отречения — лично или посредством телеграммы — официально высказались Брусилов, командующие Западным и Румынским фронтами Алексей Эверт и Владимир Сахаров, командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин и остальные. Можно лишь предполагать о степени разочарования Николая II своими командующими, ведь подавляющее большинство добилось положения и постов при благосклонности, а порой и по личному требованию царя. Однако пойти против мнения ставки он не мог.

Эти военные впоследствии не перешли на сторону Белого движения. Одни предпочли служить большевикам (Брусилов), другие отошли от дел и, как и Рузский, погибли в результате насильственных действий (Эверт, Сахаров, Непенин).

«Отвергнутый страной, покинутый армией, которую он так любил, отчужденный от своей семьи, Николай II остался один; не на кого ему было больше опереться, не на что ему было больше надеяться — и он, во имя России, отказался от престола», — формулировал в своих воспоминаниях контр-адмирал Александр Бубнов.

«Не на кого опереться»

Мотивацию генералов принято объяснять желанием снизить градус напряжения в столицах, где на момент 2 марта уже несколько дней бушевала толпа возмущенных, а у властей и сохранивших дисциплину армейских частей не было объективных возможностей подавить стихийные бунты.

Другими командирами двигали личные мотивы. Генерал Михаил Бонч-Бруевич смертельно обиделся на Николая II за смещение с должности начальника штаба Северо-Западного фронта. Во время Февральской революции он одним из первых присягнул Временному правительству, а после октября перебрался к большевикам.

Заигрывание с революционными силами, неслыханная для российских традиций демократизация армии после февраля, отмена единоначалия привели к существенному ухудшению положения на фронтах и резкому снижению личной безопасности офицерского состава. Отнюдь не большевики, которых в начале 1917 года еще никто не воспринимал всерьез, взяли за обыкновение «ставить к стенке» за одно только ношение мундира и погонов.

Расправы над представителями «старой военной элиты» начались задолго до захвата «красными» власти.

Широко известен один из первых таких случаев, случившийся 2 марта 1917 года. Капитан и офицеры линкора «Андрей Первозванный» на Балтике отказались менять Андреевский флаг на революционный — и были в прямом смысле растерзаны матросами. Уже в первый месяц после падения самодержавия российский флот потерял больше моряков, чем в результате боев с начала Первой мировой войны.

Пожар революции стремительно перекинулся на другие корабли и объекты инфраструктуры. Печально знаменита резня в Кронштадте 3–4 марта. Собственно, и вице-адмирал Непенин пал жертвой матросского самосуда.

Один из столпов Белого движения, Антон Деникин, годы спустя прославившийся наиболее подробными и откровенными мемуарами среди всей военной эмиграции, отмечал лютую ненависть всего российского общества к позднему царскому правительству. При этом генерал искренне недоумевал по поводу странной инертности войск после февраля.

«Многим кажется удивительным и непонятным тот факт, что крушение векового монархического строя не вызвало среди армии, воспитанной в его традициях, не только борьбы, но даже отдельных вспышек, — писал Деникин в своих «Очерках русской смуты». —

Было бы ошибочно думать, что армия являлась вполне подготовленной для восприятия временной «демократической республики», что в ней не было «верных частей» и «верных начальников», которые решились бы вступить в борьбу».

«Но сдерживающим началом для всех их являлись два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиняться Временному правительству, «облеченному всей полнотой власти», выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все главнокомандующие — признали новую власть», — рассуждал бывший генерал-лейтенант императорской армии.

При этом известно, что офицерство было отстранено от любого официального участия в общественно-политической жизни России еще после революции 1905–1907 годов. Военным запрещалось устраивать союзы и кружки, не допускалось выражение симпатий к тем или иным политическим силам.

«Ноги завернуты полотнищами»

Уже перед Первой мировой войной список запретов пополнился строжайшим вето на любые разговоры о политике. За нарушение регламента полагалась ответственность вплоть до уголовной. Нон грата негласно были объявлены монархические организации в провинции и столицах. В результате они начали слабеть, разваливаться и утрачивать первоначальные функции.

К февралю такие структуры если и оставались на общественно-политической карте страны, были крайне разрозненны, малочисленны и уже не представляли собой серьезной силы. Неудивительно, что цвет армии безнадежно «отстал от жизни», слабо ориентировался в политических хитросплетениях и планомерно терял лояльность к властям.

В частях видели Николая II виновником скудного до предела снабжения, что еще в середине 1915 года послужило главной причиной так называемого Великого отступления.

В результате него Россия оставила противнику западные области и потеряла убитыми и ранеными свыше 1 млн человек.

Как вспоминал годы спустя Деникин, «не было ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжелые переходы, бесконечная усталость — физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть».

Острый дефицит на фронтах был буквально на все: и на оружие, и на продовольствие. Армия, преследовавшая цель «навести порядок в Европе», на фоне передовых технологий своих союзников по Антанте вооружалась трехлинейными винтовками образца 1891 года. В хронике одной из боевых операций описывается случай, когда командование в качестве подкрепления прислало 14 тыс. солдат вообще без ружей.

Александр Гучков в ходе визита на фронт отмечал, что «с продовольствием в армии не справляются, люди голодают. Сапог у многих нет. Ноги завернуты полотнищами».

«Снарядный голод» наносил войскам не меньше урона. Зачастую артиллерия не могла прийти на помощь обстреливаемой пехоте, потому что сама не получала укомплектования несколько недель, а то и месяцев.

На настроения простых солдат фундаментально повлиял и еще один жизненно важный фактор — земля. В 1917 году должно было состояться третье после 1893 и 1905 годов перераспределение пахотных наделов. Так что служивые стремились любой ценой вернуться домой и поучаствовать в процессе, а не гибнуть в сырых окопах за малопонятные им идеалы.

Сначала государь пытался вразумить Меньшикова словами. В 1711 году Петру I доложили, что светлейший в Польше занимается злоупотреблениями, и он отписал ему: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков сделал выводы. И не стал более «мараться» мелкими прибытками, а начал брать по-крупному. Состояние бывшего безродного бедного сержанта Преображенского полка стало одним из самых больших в стране. Он владел многомиллионными вкладами в зарубежных банках, только драгоценностей у него было на полтора миллиона рублей. Не случайно казнокрадство Меншикова стало притчей во языцех, а настоящим памятником его воровства стал дворец Александра Даниловича в Петербурге. С ним связана такая легенда.
Как-то, покидая столицу, царь Петр поручил Меншикову как градоначальнику контролировать строительство здания Двенадцати коллегий. А чтобы тот исправнее выполнил поручение, посулил ему подарить в личное пользование всю землю, что останется свободной на набережной Невы после постройки. Приехавший на место, выделенное под застройку, градоначальник Меншиков вскоре понял, что щедрый царский подарок — фикция, свободного места не оставалось. И тогда он, с присущей ему смекалкой, сообразил, как и поручение выполнить, и себя не обидеть. Александр Данилович развернул чертеж, отчего длинное здание оказалось к Неве торцом. Так и начал строительство. Когда вернувшийся Петр увидел, как заложен фундамент, он в бешенстве поволок Меншикова вдоль будущего фасада и молотил его дубинкой у каждой коллегии. Но царское слово свое сдержал и землю «Алексашке» подарил. Бивал царь своего приближенного еще не раз, но Меншиков неизменно умел найти способ сгладить гнев государя.
Один из самых «громких» коррупционных скандалов в петровскую эпоху был связан с казнокрадством при подрядах в армию. В нем оказались замешаны именитые государственные вельможи: Александр Меншиков, граф Апраксин, канцлер граф Головкин, петербургский вице-губернатор Яков Корсаков, сенатор князь Григорий Волконский и сенатор Опухтин. По результатам расследования на Меншикова был наложен денежный начет в сумме 145 тысяч рублей, но штраф им так и не был внесен в казну.
Петр I пытался выстроить в государстве систему борьбы с коррупцией. Сообщениями «о похищении казны» первоначально занималась тайная канцелярия во главе во главе с графом П.А. Толстым. И работала она на совесть. Историк Карамзин писал так: «Тайная канцелярия день и ночь работала в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего преобразования государственного». Но, видимо, со временем дел по казнокрадству стало так много, что их передали из тайной канцелярии в общую юстицию. Ни пытки, ни казни, ни общественный позор не останавливали взяточников. Один из иностранцев, посетивших Россию в царствование Петра, писал: «На чиновников здесь смотрят как на хищных птиц. Они думают, что со вступлением их на должность им предоставлено право высасывать народ до костей и на разрушении его благосостояния основывать свое счастье».
Порой складывается впечатление, что царь Петр в одиночку вел бой с многоголовой гидрой коррупции и что он был чуть ли не единственный, кто жил исключительно на государственное жалование. Остальные дворяне и чиновники к проблеме мздоимства относились гораздо терпимее. В этом плане весьма показательна одна известная история. Как-то в конце жизни Петр I, выведенный из себя повальным воровством государевых людей и отчаявшийся их перевоспитать, пригрозил в Сенате вешать всякого чиновника, укравшего настолько, сколько нужно на покупку веревки. Однако главный блюститель закона генерал-прокурор Ягужинский остудил тогда праведный гнев царя знаменитой фразой: «Разве Ваше Величество хотите царствовать один, без слуг и без подданных. Мы все воруем, только один больше и приметнее другого». А любимчик Алексашка высказался и еще прямее: «Коли вешать начнешь, мин херц, с кем останешься?»
«Матерное увещевание»
Взошедшая на трон дочь Петра I Елизавета не пеклась столь рьяно, как ее батюшка, об искоренении коррупции. А потому вернула страну к прежним порядкам. Была отменена выплата жалования чиновникам, но при этом и отменена смертная казнь за взяточничество. В результате «кормление от дел» опять стало для честных чиновников единственным способом не умереть с голоду, а нечестные и вовсе перестали бояться чего-либо. Хищения, мздоимство и лихоимство царили повсеместно. И царице оставалось лишь констатировать факт: «Ненасытная жажда корысти дошла до того, что некоторые места, учреждаемые для правосудия, сделались торжищем, лихоимство и пристрастие — предводительством судей, а потворство и опущение — одобрением беззаконникам». Сенат пытался было что-то предпринять для ограничения разгула коррупции, но эффективность его мер была мала. Например, он постановил менять воевод каждые пять лет, но фактически это решение осталось только на бумаге.
Екатерина II оказалась гораздо более верной заветам Петра Великого. Едва взойдя на престол, она дала понять своему народу, что не намерена потакать взяточникам, а чиновникам — что их проделки не укроются от ее ока. Узнав, что в Новгородской губернии необходимо дать взятку для того, чтобы быть допущенным к присяге ей, новой императрице, она пришла в возмущение. Мало того, что присяга была делом обязательным, так еще и уклонение от нее преследовалось по закону. «Сердце Наше содрогнулось, — писала Екатерина в своем указе, — когда Мы услышали… что какой-то регистратор Яков Ренберг, приводя ныне к присяге Нам в верности бедных людей, брал и за это себе деньги с каждого, кто присягал. Этого Ренберга Мы и повелели сослать на вечное житие в Сибирь на каторгу и поступили так только из милосердия, поскольку он за такое ужасное… преступление по справедливости должен быть лишен жизни».
Смертную казнь лихоимцам императрица вводить не стала, а вот выплату жалованья чиновникам возродила. И содержание им установила вполне приличное, позволяющее жить вполне достойно. В 1763 году годовой оклад служащего средней руки составлял: 100-150 рублей в центральных и высших учреждениях, 60 рублей — в губернских и 30 рублей — в уездных. Для определения покупательной способности этих денег можно сказать, что пуд зерна в то время стоил 10-15 копеек.
Екатерина II была мудрой женщиной, но даже при всей своей мудрости не нашла рецепта, как разрешить проблему хищений и взяточничества государственных чиновников в России, которая порой приводила к весьма серьезным последствиям. Во всяком случае, знаменитый поэт, «благословивший» Пушкина, Гавриил Романович Державин считал, что одной из причин пугачевского бунта стало лихоимство помещиков и чиновного люда. Он писал казанскому губернатору фон Брандту: «Надобно остановить грабительство, или чтоб сказать яснее, беспрестанное взяточничество, которое почти совершенно истощает людей. Сколько я мог приметить, это лихоимство производит наиболее ропота в жителях, потому что всякий, кто имеет с ними малейшее дело, грабит их. Это делает легковерную и неразумную чернь недовольною, и, если смею говорить откровенно, это всего более поддерживает язву, которая свирепствует в нашем отечестве».
Державин знал, о чем говорил. Он вошел в историю не только как выдающийся поэт, но и как первый министр юстиции России. Например, известно, что Гавриил Державин контролировал расследование дела в отношении банкира Сутерланда. Банкир изрядно проворовался. Когда у него обнаружилась недостача двух миллионов казенных денег, он объявил себя банкротом, а потом отравился. В ходе расследования стало выясняться, что помогали Сутерланду тратить казенные деньги важные государственные сановники.
Впрочем, и Екатерина II реально оценивала, что многие ее чиновники живут не на одну зарплату. А потому снова и снова пыталась их усовестить и перевоспитать. Как-то, ознакомилась с результатами ревизии Белгородской губернии, то была настолько возмущена, что выпустила специальный указ, который гласил: «Многократно в народ печатными указами было повторяемо, что взятки и мздоимство развращают правосудие и утесняют бедствующих. Сей вкоренившийся в народе порок еще при восшествии нашем на престол принудил нас… манифестом объявить в народ наше матерное увещевание, дабы те, которые заражены еще сею страстью, отправляя суд так, как дело Божие, воздержались от такого зла, а в случае их преступления и за тем нашим увещанием не ожидали бы более нашего помилования…» Но, увы, даже «матерные» (материнские) увещевания не особо помогали в борьбе с коррупцией.

Император Николай II (справа) с генералами Михаилом Алексеевым, Алексеем Эвертом и Алексеем Поливановым (слева направо) на Западном фронте Фото: РИА Новости

Почему в экономически устойчивой России в 1917 г. стало возможным свержение Николая II? Всё дело в морально-нравственном состоянии людей, которые оказались рядом с государем, уверен кандидат исторических наук Пётр Мультатули.

— Для заговорщиков, среди которых немало генералов, было очевидно, что осенью 1917 г. Антанта и Россия выиграют Первую мировую войну. Мы не пустили немцев дальше Царства Польского. А в 1916 г. начали сокрушительное наступление.

Предатели понимали: царь войну выиграет и никакого переворота не будет. А для них переворот стал важнее защиты Родины от внешнего врага, важнее собственного народа. Заговорщиками были начальник Штаба Ставки генерал Алексеев и командующие фронтами: Северного — генерал-адъютант Рузский, Юго-Западного — генерал Брусилов, Западного — генерал Эверт. Все они выполняли указания председателя Думы Родзянко и его соратника Гучкова. Им обещали, что они станут первыми лицами в новом государстве, но в итоге обманули. «Рассчитали, как прислугу», — напишет позже Алексеев, которого Временное правительство погонит в шею. А ведь именно названные мною генералы арестовали Николая II, разослали по фронтам лживые телеграммы о его якобы отречении, посеяв в стране и на передовой смуту.

Когда 27 февраля 1917 года восстание в Петрограде охватило более половины столичного гарнизона, чаша весов склонилась на сторону революции. В это время из Ставки, находящейся в Могилеве, в направлении столицы выдвинулись два литерных поезда («А» и «Б») с царем Николаем II и его свитой…

Николай II с генералом Михаилом Алексеевым в Ставке

Есть мнение, что это было большой ошибкой, ведь тем самым оказалась утраченной связь между монархом и Ставкой, Царским Селом и Петроградом. И враги императора не преминули этим воспользоваться.

Сначала поезда двигались без какого-либо препятствия. До столицы оставалось всего-то 150 верст, однако у Малой Вишеры поступила информация о том, что восставшие заняли станции Любань и Тосно и поэтому далее продвигаться небезопасно. Как выяснилось позже, это была ложная тревога, но проверить поступившие сведения не представлялось возможным.

В результате было принято решение ехать в Псков, в штаб Северного фронта, которым командовал генерал Николай Рузский. И пока поезда шли кружным путем через Бологое, Старую Руссу и Дно, в столице произошли серьезные перемены. Восставшие солдаты овладели городом, правительство подало в отставку, а реальная власть перешла в руки Временного комитета Государственной Думы и Исполнительного комитета Петроградского совета рабочих депутатов.

«Достаточно было одной дивизии»

Однако все еще могло измениться в худшую для восставших сторону. В армии были части, верные императору. Ведь даже и после отречения Николая II нашлись военачальники, сохранившие ему верность. Так, командующий 3-м кавалерийским корпусом граф Федор Келлер заявил 3 марта всему личному составу: «Я получил депешу об отречении государя и о каком-то там Временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы государь император в такой момент мог добровольно бросить армию и Россию».

Силы революционного лагеря не были в достаточной степени организованы, что признавали и его «вожди». В частности, депутат-прогрессист Александр Бубликов, сыгравший важную роль в событиях Февраля 1917-го, впоследствии вспоминал: «Достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено. Больше того, его можно было усмирить простым перерывом ж.-д. движения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. В марте еще мог вернуться царь. И это чувствовалось всеми: недаром в Таврическом дворце несколько раз начиналась паника».

Между тем решающий удар по монархии был нанесен именно с фронта. Точнее сказать, его нанесла армейская верхушка: генералы организовали мощнейшее давление на императора. Начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев отправил Николаю в Псков телеграмму, в которой настоятельно советовал «призвать ответственное перед представителями народа министерство». Его тут же поддержал генерал Рузский. Это был столь слаженный и «авторитетный» прессинг, что царю пришлось пойти на некоторые уступки. Генералу Николаю Иванову, экспедиционный корпус под руководством которого ранее был направлен в Петроград, государь телеграфировал: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать».

Фактически под давлением военной верхушки император отказался от силового варианта разрешения кризиса. В итоге идея «ответственного министерства» вылилась в создание Временного правительства, во главе которого встал князь Георгий Львов. После этого тон оппозиции изменился. Теперь от царя требовали только одного – отречения. Генералы тоже изменили свое мнение и стали убеждать Николая отречься. Для того чтобы все выглядело совсем уж доказательно и демонстративно, Алексеев путем телеграфного опроса заручился поддержкой главнокомандующих фронтами и флотами. И почти все они согласились на отречение. Все, кроме вице-адмирала Александра Колчака, командовавшего, как тогда говорили, «флотом Черного моря». Колчак оставил запрос Алексеева без ответа…

Полк в полном составе, с офицерами во главе, перешедший на сторону Временного правительства, перед Государственной Думой. Петроград, март 1917 года

Итак, на императора было оказано очень мощное давление. Но этим все дело не ограничилось. Весьма интересная история вышла с уже упомянутой экспедицией генерала Иванова в мятежный Петроград. Иванов, находившийся в Царском Селе, получил странную телеграмму от Алексеева. Наступило 1 марта, столица уже была в руках восставших, а начальник штаба Ставки сообщал Иванову, что в Петрограде все успокоилось: создано лояльное царю Временное правительство, к которому примкнули «войска в полном составе». Это новое правительство будто бы выпустило воззвание к населению, в котором говорится о незыблемости монархического правления в России. Утверждалось, что все сохраняют верность государю и с нетерпением ждут его приезда в столицу. В общем и целом отмечалось, что «дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию». При этом Алексеев предлагал довести содержание телеграммы до царя. Понятно, что перед нами чистой воды дезинформация, которой начальник штаба Ставки сознательно снабдил сначала Иванова, а потом и главу государства.

В результате всех этих манипуляций верховная власть в России оказалась парализована. Царь принял решение отречься от престола. Очевидно, что давление генералов на императора сыграло важную, если не решающую роль в его отречении. Но вот вопрос: существовал ли собственно заговор генералитета как нечто заранее спланированное?

Союз генералов и либералов?

Полной ясности с этим нет. С уверенностью можно лишь сказать, что и Алексеев, и Рузский тесно взаимодействовали с председателем Центрального военно-промышленного комитета октябристом Александром Гучковым, который делал ставку именно на военный переворот. Рузский и вовсе спешил советоваться со штатским Гучковым по самым разным вопросам, в том числе и специфически военным.

Отдельного разговора заслуживает так называемая «Военная ложа», созданная Гучковым. Одним из ее идеологов был библиотекарь Академии Генерального штаба Сергей Масловский (писательский псевдоним – Мстиславский), офицер высокообразованный и амбициозный. Считается, что именно в этом кругу генерировались силы военного заговора. Впрочем, здесь историки не пришли к единому мнению. Некоторые из них указывают на то, что прямых данных о принадлежности верхушки генералитета к «Военной ложе» нет. Известная исследовательница истории русского масонства Нина Берберова, напротив, писала: «Генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплов и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его «заговорщицкие планы»». Видный исследователь истории Белого движения доктор исторических наук Василий Цветков хотя и признает связи отдельных генералов с масонами, но все-таки считает членство в масонских ложах генералов Михаила Алексеева, Лавра Корнилова и вице-адмирала Александра Колчака ничем не доказанным.

Так или иначе, «передовая общественность» тогда просто-напросто грезила идеей верхушечного переворота. Михаил Родзянко, председатель Государственной Думы в 1911–1917 годах, потом вспоминал: «Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и в начале 1917 года. Ко мне неоднократно и с разных сторон обращались представители высшего общества с заявлением, что Дума и ее председатель обязаны взять на себя эту ответственность перед страной и спасти армию и Россию… Многие при этом были совершенно искренне убеждены, что я подготовляю переворот и что мне в этом помогают многие гвардейские офицеры и английский посол Бьюкенен».

Сам Родзянко писал об этом с иронией. Но как бы то ни было, «дело» оказалось сделано. Либеральная оппозиция и амбициозный генералитет праздновали победу. Им представлялось, что перед ними открываются блестящие перспективы. Однако либералы и генералы не успели воспользоваться плодами своей «победы». Наступало время социалистов…

Александр ЕЛИСЕЕВ,
кандидат исторических наук

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *