Культура начинается с меня


Сергей Черняховский
Культура – это не некая сфера изысканный удовольствий. Культура – это система запретов. Культурного человека от дикаря отличает не отрешенность от жизни и погружение в мир эстетического удовольствия – а знание того, что делать нельзя. Обладание и владение «системой табу». Казалось бы, наличие «табу» – элемент мира примитивных цивилизаций. Это отчасти верно – в том смысле, что именно с осознания существования запретов – начинается цивилизованность.
То есть цивилизованный и культурный человек – это не человек, который утверждает вое право жить без ограничений, а человек – который знает, что есть вещи, которые делать нельзя и не принято: то есть, принимает над собой власть тех или иных запретов.
Отсюда культурная политика, тем более культурная политика государства – это не некая сфера обслуживания мира тех, кто объявляет себя творцами искусства. Хотя поддержка тех, кто действительно создает культуру и искусство – естественная задача государства. В сути своей – это содействие распространению культуры – и просвещение, создание для каждого человека возможности доступа к миру культуры – и погружения в нее – то есть знания и погружения в систему запретов.
С точки зрения системной политической теории – культура это не некая «организация досуга и развлечений», культура – это производство того, что называется латентными образцами – то есть сохранение и утверждение норм и обычаев своей страны – вместе со знакомством с нормами и обычаями других стран. И государственная политика в этой сфере – это организация такого производства. Но организация не в смысле менеджерства – а в смысле поощрения производства тех образцов поведения и ценностных норм, которые решают задачи, стоящие перед страной, усиливают страну и воспроизводят ее ценности и начала самоидентификации.
Это не значит, что государство лишь охраняет обычаи – если оно начинает ограничиваться этим, утверждаемая и распространяемая культура может оказаться неспособна выдерживать ценностную конкуренцию с иными, внешними культурами, окажется неспособна обеспечивать адаптацию в меняющийся мир.
Но проблема состоит в том, что обеспечивать эту адаптацию она должна в рамках целей своего развития, с сохранением своей значимости, памяти и идентификации.
В этом отношении задача государственной политики в области культуры, – это просвещение, доведение «до масс» того, что формирует человека, знакомого с достижениями культуры мировой – но в первую очередь признающего значимость культуры своей. И культуру мировую умеющую рассмотреть с точки зрения преимуществ своей – одновременно вписывая новые образцы в свои – как развивающие и укрепляющие именно свои. Точка зрения, согласно которой задача государственной политики в этой сфере – не вмешиваться и не мешать возникать и развиваться тому, что возникает само по себе – неверна просто потому, что «само по себе» вообще ничего не возникает и не развивается – все это происходит под влиянием тех или иных распространяемых образцов.
И эти образцы могут с одной стороны, отражать некую практику «облегчения запретов» к которой всегда существует определенное тяготение – просто потому, что делать то, что делать легче – проще и удобнее.

Но распространение практики такого «облегчения», расширение зоны разрешенного – как раз и разрушает то, в чем стоит и значимость, и сила сложившейся национальной культуры. Не мыть руки перед едой – всегда легче, чем их мыть. Не чистить зубы – легче, чем их чистить. Биться в истерики – легче, чем держать себя в руках. А плеснуть на полотно краску, предложив зрителям любоваться узорами – много легче, чем учиться классической живописи.
С другой стороны, – если рассмотреть культуру и искусство с точки зрения доставляемого наслаждения – то более просты и соответствуют более «примитивному уровню».
Стриптиз проще для восприятия, чем классический балет, бульварный роман – нежели роман Бальзака или Достоевского. А Пелевин воспринимается легче, чем «Евгений Онегин».
И третий аспект – в условиях того, что принято называть «Открытым обществом» и свободы распространения информации – уже иные субъекты и иные государства могут осуществлять распространение в твоей стране тех «латентных образцов», которые выгодны им – либо чтобы привить твоей стране свою систему ценностей, либо чтобы ослабить систему твоих мотиваций, твоей готовности защищать свою страну и ценить твою культуру.
То есть сфера культуры страны – это не сфера развлечений и углубления комфорта. И министерство культуры любой страны – особенно в нынешних условиях – России – это ведомство защиты духовного и интеллектуального национального суверенитета.
То есть – ведомство политическое. Ведомство – которое ведет борьбу за страну и за ее суверенитет – возможно на наиболее сложном участке.
И одновременно – ведомство производственное. Потому что оно, обеспечивая производство латентных образцов поведения и жизни – производит и воспроизводит страну. И его задача – не «не мешать художникам». Его задача – содействовать производству и принятию тех образцов и тех запретов в области интеллектуально жизни – которые усиливают страну и ее граждан – и препятствовать создавать те, которые могут ее ослабить.
То есть в конечном счете, Министерство Культуры любой страны – это в еще большей степени министерство безопасности, чем ФСБ.
В условиях России, ценностная жизнь и смысловые с основы которой поверглись жесткой агрессии в конце 1980-х гг. – это Министерство Восстановления страны – и сохранения и ее памяти, и ее исторической самоидентификации.
Только ему работать – сложнее, чем КГБ или ФСБ. Потому что те, кто разрушают страну в ценностном плане и осуществляют интеллектуальную и смысловую агрессию против нее – формально в большинстве случаев юридически ничего не нарушают. И формально – с правовой точки зрения неподсудны.
Хотя может быть стоит задуматься и о том, правильно ли такое положение дела.

«Соединение униженности с определёнными душевными качествами, главным образом, как мы увидим дальше, с выпадением из культурной традиции, приводит к тому, что желание унизить другого дополняется желанием разрушать. Вот такой комплекс, который мы часто наблюдаем, — бессмысленное разрушение.

М. Горький неоднократно подчёркивал, что корень хулиганства — в скуке, а скука порождается неодаренностью. Сочетание неодаренности с социальной заброшенностью, с униженностью порождает «комплекс трущоб» — комплекс разрушительный; он и вырывается наружу в форме хамства.

Культура — вещь очень хорошая, конечно, но она нас всех и стесняет: не делай того, не делай этого, это стыдно делать. Ведь с чего начинается культура? Исторически — с запретов.

В обществе возникает закон, и первый закон: нельзя жениться на сестре и матери — физически можно, но культура запрещает. Нельзя, скажем, что-то есть, предположим, запрещается, по Библии, есть кроликов. В некоторых странах предписывается есть тухлые яйца, а в других запрещается есть тухлые яйца, но всё равно что-то запрещается есть.

Видите, какая странная вещь: самые нужные, простые, естественные вещи — еда и секс, и на них накладывается запрет. Вот с этого начинается культура.

Конечно, чем дальше, тем культура требует больших отказов, больших стеснений, она облагораживает чувства и превращает просто человека в интеллигентного человека. И поэтому определённым людям, особенно людям малокультурным или угнетённым своей серостью, социальной униженностью, очень хочется сбросить это всё. Тогда появляется то, что появилось в XX веке, — истолкование свободы как полной свободы от человеческих ограничений. Это и есть хамство.

Для людей с интеллигентной психологией регулирующим свойством является стыд, а для людей бесстыдных регулирующим свойством является страх: я не делаю, потому что боюсь.

Вот я бы ударил ребёнка, но боюсь, что милиционер окажется рядом, или боюсь, что кто-то другой ударит меня ещё больнее.

Стыд — это чувство свободного человека, а страх — это чувство раба. И то и другое принадлежит к этическим чувствам, к сфере запретов. Но страх — это принудительный запрет, внешний, а стыд — это добровольный запрет.

Когда люди привилегированных классов поднимаются до уровня высокой интеллигентности и понимают, что они ведут жизнь не такую, какая удовлетворяла бы их умственному и нравственному уровню, им делается стыдно. Их существование направляется чувством вины, вины перед теми, кто их кормит, вины перед историей, перед страной, перед самим собой. Между прочим, развитое чувство стыда — это черта именно дворянской интеллигенции, это одна из лучших психологических черт, которые были созданы культурой.

Очень часто человек, выходящий из народа, был пронизан требовательностью — мне не дали, я добьюсь, вырву, получу, на моём пути стоят преграды. Интеллигентный, высококультурный человек из дворянской среды задумывался, причем очень рано (зачастую — с детства), что это несправедливо, что он пользуется тем, на что не имеет права, и ему становилось стыдно. Чувство стыда регулировало очень многое, как мы увидим. Оно определяло и храбрость людей, идущих на смерть, в частности, и воинскую храбрость».

В Таиланде и арабских странах крайне неприлично демонстрировать собеседнику подошвы своих ботинок. В Камбодже считают, что нельзя фотографировать одновременно троих. Во многих африканских странах, прежде чем говорить с вождем, нужно убедиться, что ваша голова не возвышается над его. Нельзя входить в обуви в жилище японца, нельзя показывать на человека палочками для еды. Пожимать руку мусульманской женщине в парандже не стоит. Есть стоя в Индонезии неприлично. Как и в Индии — левой рукой. Как и косить собственный газон в воскресенье в Швейцарии. В Непале, если кто-то коснулся тарелки с едой, из нее другим есть — отвратительно. В Корее — ровно наоборот. У нас в России не принято дарить живым букеты из четного числа цветов.

Наверное, уже далеко не все эти приличия и табу соблюдаются в равной мере жестко. Но откуда они вообще происходят? Притом что во всех культурах можно найти определенное число универсальных для всего человечества табу (к примеру, на инцест), есть также множество необъяснимых запретов и ограничений. В какой степени они оправданны или бессмысленны?

О бессознательном происхождении многих табу в архаичных обществах писал Зигмунд Фрейд: «То одно, то другое запрещено неизвестно почему, а им и в голову не приходит задуматься над этим; они подчиняются этому как чему-то само собой понятному и убеждены, что нарушение само повлечет жесточайшее наказание».

«Культура начинается с запретов», — говорил выдающийся советский писатель и, как сейчас бы сказали, культуролог Юрий Лотман.

Сопоставляя интеллигентность и хамство, он подчеркивал, что чем дальше, тем культура требует больших отказов, больших стеснений, она облагораживает чувства и превращает простого человека в интеллигентного. «И поэтому определенным людям, особенно людям малокультурным или угнетенным своей серостью, социальной униженностью, очень хочется сбросить это все. Тогда появляется то, что появилось в XX веке, — истолкование свободы как полной свободы от человеческих ограничений. Это и есть хамство».

Намекая на восторжествовавшего на наших просторах Хама и недвусмысленно противопоставляя его ушедшей (убитой, расстрелянной и изгнанной) дворянской культуре, Лотман — сознательно или нет — вторил в чем-то французскому философу Марселю Моссу, который полагал, что именно запреты являются непременным условием воспроизведения культурного наследия в достаточном для данного конкретного социума наборе.

В этом смысле ноль запретов — это и ноль культуры.

Даже в наше «сверхраскрепощенное» время на Земле не сыскать обществ, где бы на практике действовал принцип «можно все, что не запрещено законом». Притом что многое из того, что подлежит запрету, регулируется вовсе не законом, а другими способами. И это принципиально важно. Потому что «другими способами» — это есть система ценностей.

И тогда даже кажущиеся со стороны бессмысленными запреты сохраняются в какой-то мере, наверное, лишь потому, что являются некоей частью сложившейся в данном обществе системы ценностей.

Но вот кто должен определять «достаточность» запретов, когда речь идет об их закреплении, скажем, на законодательном уровне? Элита — будет ответ. А что если эта элита и есть восторжествовавший Хам?

Как писал тот же Фрейд в отношении архаичных обществ, «запрещения большей частью касаются стремления к наслаждению, свободы передвижения и общения; в некоторых случаях они имеют определенный смысл, означая явно воздержание и отказ, в других случаях они по содержанию своему непонятны, касаются не имеющих никакого значения мелочей и являются, по-видимому, особого рода церемониалом. В основе всех этих запрещений лежит как будто своего рода теория, будто запрещения необходимы потому, что некоторым лицам и вещам свойственна опасная сила, передающаяся при прикосновении к заряженному ею объекту почти как зараза».

Было бы, наверное, чрезвычайным упрощением указать на явные проявления архаики в нашей современной жизни, за которые отчаянно цепляются не только отсталые и необразованные слои общества, но и те, кого принято называть правящим классом. Однако и отрицать их наличие было бы неверно.

На самом деле, речь идет о соотношении архаики, регресса и изоляции (от внешнего мира или общественных инноваций) и прогресса, который немыслим без определенной преемственности.

Прогресс не может быть построен на пустом месте, вне традиции. В этом смысле запреты — это в том числе гаранты преемственности. Однако эта связь времен и осмысленность развития нарушается тогда, когда инерционно сохраняемый запрет — или даже заимствованный из прошлого, отреставрированный и припудренный — насаждается и сохраняется вне современной системы ценностей. Если такой запрет не вызывает должной рефлексии в обществе — не показушной, пропагандистской, а подлинной, затрагивающей в том числе массовый уровень сознания, — то он неизбежно повисает в воздухе. Отдавая искусственностью, нелепостью и мертвечиной.

То есть можно насильно добиваться соблюдения такого запрета как механического отсечения целого ряда потенциальных возможностей (развития, движения вперед, степени личной свободы), однако в этом случае такой запрет утрачивает свое свойство выступать как фактор преемственности в развитии. Потому что никакого развития не происходит, оно искусственно тормозится.

В этом, собственно, основная проблема с теми многочисленными запретами, которые печатает наш бодрый законодательный принтер. Претендуя все более агрессивно на то, чтобы регулировать мораль и нравственность, человеческое поведение и высказываемые мысли, они воспроизводятся вне актуальной нравственной, ценностной системы координат. За такую систему координат принята как бы взятая из прошлой эпохи. Квазисоветская.

Кажется, ценности можно перенести в наше время «копипастом». Так многие из этих активистов писали собственные диссертации. Но это обман. Ее, эпохи, больше не существует. Что предопределяет ощущение нарастающего абсурда.

Теоретически охранители-запретители могли бы и сами выступить в роли создателей (как и должно тем, кто зовется элитой) новой, адекватной времени системы нравственных ценностей. Но в этом месте можно долго глумиться над тем, как именно и в чем они по этой части не преуспели. Они старательно делают вид, что мастерят духовные скрепы современности. Политики, депутаты, иерархи церкви, клоуны телевизионного цирка. Но всякий раз получается фейк. Нет убежденности в словах, в глазах и делах. Есть ощущение лживой натужности.

Однако ж нарастающий абсурд искусственного насаждения архаики отнюдь не встречает никакого массового сопротивления и даже возмущения. Почему? Возможно, потому, что, за неимением актуальных времени ценностных ориентиров само общество радо бы обмануться в том, что оно сможет воспользоваться чем-то таким, о чем смутно помнит из прошлого.

Впрочем, обратимся к трактату средневекового французского философа, друга Монтеня Этьена де ла Боэти. Назывался он «О добровольном рабстве». «Удивительно, как народ, как скоро он подчинен, впадает тотчас же в такое забвение свободы, что ему трудно проснуться, чтобы возвратить ее. Он служит так охотно, что, глядя на него, думаешь, что он потерял не свободу свою, а свое рабство… Сначала люди бывают принуждаемы и побеждаемы силой; но следующее поколение, никогда не видавшее свободы и не знающее, то это такое, служит уже без сожаления и добровольно делает то, что его предшественники делали по принуждению. От этого люди, рожденные под игом и потому воспитанные в рабстве, принимают за естественное состояние то, в котором они родились, принимают его, не заглядывая вперед, а довольствуясь жизнью в том положении, а каком они родились, и не думая добиваться ни иных прав, ни иных благ, кроме тех, которые они находят». Написано в середине ХVI века. А будто сейчас.

Заманчиво, конечно, все и у нас объяснять «вековыми традициями рабства». Они есть. И действительно много объясняют. Но уже, кажется, не все.

Разумеется, у нас широко распространена категория людей (она охватывает не все общество, а его существенную его часть), которым проще было бы жить «как раньше». В условиях тотальных ограничений и запретов. Но и — как бы в обмен — неимоверной простоты и предсказуемости жизни. От рождения и до старости. Нет свободы — нет ответственности. Много было сказано про сладость гарантированной пайки. Однако даже у этой категории людей есть ощущение, что романтическая эпоха добровольного рабства (она же в их интерпретации — «великая страна») уж более невозвратима. Возможно, отсюда эта звериная ненависть, оправдывающая любое самое дремучее невежество, непримиримость ко всему, что напоминает об этой невозвратности. Так бывает раздражен человек, видящий сладкий сон, которого пытаются грубо растолкать.

Раздражение, враждебное неприятие может быть обращено против чего угодно. Хоть против чемодана «Луи Витон» в «священном месте страны» («А вот нельзя, и все!» — «Почему нельзя?» — см. выше цитату из Фрейда), хоть против рассуждений о «сакральных» событиях прошлого, всего лишь выдержанных в ином культурно-вербальном коде, выраженных в иных словах и интонациях, чем «принято». Да и просто порожденных наивным (но заведомо преступным ли?) невежеством.

Запреты, понимание того, как «принято», для этих людей — словно спасительный якорь, якобы закинутый в прошлое, где все было понятно. Но прошлого нет. Якорь ни за что не цепляется. Усадьба помещика-добродетеля, который хоть и порол нещадно, но голодным никогда не оставлял (ну почти никогда), давно поражена тленом и разрухой. Сам он сбежал с любовницей в мехах и бесстыдных брильянтах то ли в Париж, то ли в Лондон, оставив после себя лишь жестокосердных, циничных и вороватых управляющих. Которым наплевать на неприкаянных, нечаянно ввергнутых в свободу бывших рабов. Но, чтобы они окончательно не одичали, им надобно создавать иллюзию прежнего строя. Когда Хозяин был великим, а налагаемые им запреты — логичным проявлением своего времени.

Цензура – это реклама за государственный счет.

Федерико Феллини

Где вы, наивные перестроечные надежды на скорый триумф разума и свободомыслия? Самый беглый взгляд на текущие метаморфозы отечественного культурного ландшафта позволяет сделать неутешительное заключение: нас снова загоняют в привычный советский формат «один народ – одна идеология – одна культура». Причем «одна» в данном контексте означает – правильная. А правильным может быть только разрешенное. Государство, настойчиво позиционирующее себя как нашего «отца родного», кровно заинтересовано, чтобы «дети» как можно дольше оставались под родительским крылом. А еще лучше – никогда не вырастали.

Новый Франкенштейн

Ролан Барт, рассуждая в своих «Мифологиях» о специфике идеологических фантомов, назвал их «бедными мифами». В самом деле, архаичная мифология была способна подарить человеку мировую гармонию. Нынешняя белорусская – лишь набор заклинаний о мнимом величии и давних победах: новых достижений как-то не просматривается. Элита провинциальных харизматиков и трусоватых управленцев не способна обеспечить реального прорыва ни в политике, ни в экономике, ни в культуре. Вот и приходится пользоваться давними заготовками эпохи «социалистического реализма», натужно реанимируя героические сказания Страны Советов.

Почетное место, как известно, в них отводилось Великой Победе – безусловному торжеству правого дела над «коричневой нечистью». Образ Победы исправно служил самовозвеличиванию власти, позволяя безболезненно забывать про предвоенные братания сталинского и гитлеровского руководства, ужас первых дней войны, миллионы жертв на поспешно оставленных территориях, СМЕРШ и заградительные отряды, внутренние войны между партизанскими полевыми командирами, «победную» стратегию как искусство заваливать противника трупами своих солдат и прочие «непарадные» стороны этой глобальной драмы.

Официальный миф Победы – это сказка о Правде, носителем которой считала и считает себя постсоветская политическая элита. Он придает власти героический ореол и дополнительную легитимность: руководство благодарит народ за героизм, народ в очередной раз демонстрирует готовность и впредь поддерживать руководство. Время Победы – как в любом мифе – движется по кругу. Судя по пафосу официальной риторики, Берлин был взят чуть ли не вчера.

Великая Победа – один из немногих козырей в истертой колоде власти. И этот информационный повод требует постоянной подпитки. В данном случае – не только дежурных восхвалений подвига «правильной» стороны, но и постоянных обличений былого врага. Правящей политической элите, живущей прошлым, жизненно необходим адекватный противник. Для Беларуси немецкий фашизм – не факт истории, не страница прошлого, а вечно живой зомби, по сей день угрожающий тихим снам жителей синеокой страны в центре Европы. Как ни странно, реанимацией Гитлера – фигуры знаковой для «республики-партизанки» – занят вовсе не безумный доктор Франкенштейн и его подручные – скинхеды.

Логика запрета

В любом учебнике по пиару можно прочитать, что к числу самых эффективных способов продвижения товара относится создание связанных с ним информационных поводов. Иными словами, товар рекламируют через яркое событие, способное заинтересовать потенциальных потребителей. К примеру, рок-концерт. Или шумный скандал. Неизвестно, знакомы ли с PR-технологиями чиновники от культуры, но последние их инициативы весьма показательны.

Недавно Госрегистр запретил прокат документального фильма о писателе-нонконформисте Василе Быкове «Дорога домой… Реквием», поскольку «фильм может оказать отрицательное влияние на морально-этические основы жизни белорусского народа». Одним из аргументов в пользу запрета фильма Николая Динова стали несколько кадров, изображающих улыбающегося Гитлера. Тогда же была отозвана (выданная прежде тем же Госрегистром!) лицензия на прокат и видеотиражирование игрового фильма молодого режиссера Андрея Кудиненко «Оккупация. Мистерии».

Хорошо принятый на кинофестивале в Роттердаме, талантливый фильм Кудиненко выполнен в жанре экзистенциальной драмы и предлагает нестандартный авторский взгляд на события войны. Решение об отзыве лицензии (к слову, не поддержанное ни одним из участников заседания) было принято руководителем Госрегистра Юрием Цветковым с замечательной мотивацией «за искажение истинной правды о войне».

В чем было обнаружено искажение? В том, что фильм показывает неоднозначность отношений засланного с «Большой земли» партизанского руководства и рядовых бойцов-белорусов? В том, что на экране белорусская женщина выхаживает раненого молодого солдата-немца? Или в том, что мы видим, как война заставляет идти брата на брата? Все это далеко не новость и хорошо известно всем, кто знаком с прозой Василя Быкова и Светланы Алексиевич. По нашему мнению, дело совсем в другом: фильм Кудиненко не укладывается в формат официальной Сказки про Победу. И попадает под запрет. Как христианский апокриф, подрывающий авторитет официальной церкви.

Новый аспект жизни «бедных мифов» выявляет другая акция Госрегистра: на территории Беларуси запрещено распространение на видеоносителях британского художественного фильма режиссера Кристиана Дюгэя «Гитлер: восхождение дьявола». Трехчасовой телевизионный мини-сериал, снятый в 2003 г., рассказывает, опираясь на исторические факты, о политической карьере Гитлера. Главную роль сыграл один из самых ярких британских актеров последних лет Роберт Карлайл («На игле», «Планкетт и Маклейн», «Формула 51»). Выбор «бесноватого фюрера» в качестве главного героя исторического сериала вызвал в свое время дискуссию на страницах британской прессы. Что не помешало фильму получить целых семь престижных телепремий «Эмми».

В соседней России, где и была приобретена лицензия одной из белорусских фирм, фильм свободно распространяется на кассетах и DVD. Наш Госрегистр решил иначе. Мотивация проста: фильм «подробно, а зачастую и с привлекательностью демонстрирует историю прихода Гитлера к власти и установления фашизма». В фильме усмотрели и антисемитские сцены, «что может вызвать в обществе распространение шовинизма, пропаганду войн и насилия».

Любить по-русски

Но кто сказал, что мы одиноки в своем стремлении к моральной чистоте и идейной монолитности? Недавно Большой Брат с Востока снова показал готовность в лучших коммунистических традициях «железной рукой загнать человечество к счастью». Госнаркоконтроль Российской Федерации выступил с похвальной инициативой: в целях борьбы с распространением наркотиков он совместно с иными властными структурами активно проводит профилактику книжных точек в разных городах России, изымая из продаж «наркопропагандирующие» книги. Нет, это не шутка: «попавшийся» продавец рискует попасть под серьезные штрафные санкции. Свои позиции в список «вредных» книжек добавило и ФСБ. В целом «черный список» насчитывает 19 наименований. Пока…

Кто и как проводит экспертизу – большая загадка. Прелесть ситуации в том, что в разряд «вредных» попали, в частности, книжки польского классика Станислава Виткевича, известных американских авторов Тома Вулфа и Гора Видала, популярного в музыкальных кругах Севы Новгородцева, врача-нарколога Александра Данилина. А также «Своя разведка: практическое руководство для собственных служб безопасности» и совсем свежие «Сказки про нашего президента». Кстати, вполне подобострастные. Но, видно, эксперт был не в духе. К счастью, пока уцелели известный кокаинист Шерлок Холмс и «Листья травы» Уолта Уитмена. Короче, книжки в России нынче снова могут попасть под арест. Несмотря на декларированную Конституцией свободу слова.

Однако, при всей абсурдности происходящего у соседей, до наших высот им далеко. Там ведь задача: что делать с бурным изобилием книжного рынка? А у нас все просто: что не надо – не издается. И, как в случае с «Оккупацией», не тиражируется. Хотя хорошему всегда поучиться стоит. Вот и упомянутый отечественный Госрегистр, как сообщил «Интерфакс», по заказу Минкульта готовит «инструкцию по выявлению кино- и видеофильмов деструктивного содержания», предназначенную для сотрудников милиции. Похоже, киноэкспертов решили готовить именно из них. А почему нет? Растят же в российском ФСБ литературных критиков!

Так и видится светлая картина: идут по минским улицам от киоска к киоску, от магазина к магазину стражи порядка с большими мешками. Изымают неспешно «призывы к терроризму, развязыванию войны, пропаганды насилия, жестокости и порнографии». Как то: «Страсти Христовы» Мела Гибсона (насилие и жестокость, антисемитизм, религиозная рознь), «Иди и смотри» Элема Климова (пропаганда войны, жестокости и порнографии), «Звезду» Николая Лебедева (пропаганда терроризма), «Анастасию Слуцкую» Юрия Елхова (разжигание межнациональной розни, насилие, призывы к развязыванию войны), диснеевскую «Белоснежку и семь гномов» (пропаганда промискуитета)… И становится на душе легко и весело. Нам ведь уже 60 лет твердят: главное, чтобы не было войны.

Спаси и сохрани?

Почему же чиновники уверены, что белорусский зритель только и ждет удобного момента, чтобы предаться «шовинизму и пропаганде войны»? Их по-детски наивная убежденность, что любой культурный продукт осуществляет прямое программирование простодушного потребителя, которого следует всячески ограждать от вредных воздействий, происходит непосредственно из счастливых времен «идеологической борьбы». Именно тогда, в середине прошлого века, две политические системы работали с массовым сознанием в режиме агрессивной вербовки и перевербовки. Ментальность отечественных администраторов от культуры с тех времен практически не изменилась. Они по-прежнему стремятся засеять делянку народного сознания запланированной «сверху» культурой, тщательно пропалывая ее от инородных «сорняков». И свято убеждены, что трудятся на благо Родины.

Здесь, правда, есть любопытный поворот. Заточенный на поиск «чуждого» продукта, интеллект штатного пропагандиста Главной Линии склонен в биографическом фильме видеть рекламу антисемитизма, в бытовой драме – надругательство над историей, в документальном портрете одного из духовных лидеров нации – фашистскую агитацию. Демонстрируя тем самым извращенную логику запрета: я запрещаю этот продукт, потому что я сам понял его именно так. Иными словами, азарт запрета отражает внутреннюю несвободу запрещающего: я идеологически ангажирован, поэтому вижу идеологию везде. В этом случае на объект экспертизы проецируются тайные желания эксперта.

Ностальгически ориентированное общество, большинство населения которого работает в привычном режиме административных накачек, трудовых авралов и идеологических инъекций, по определению способно строить и понимать только Культуру «Нет». Главной задачей власти при этом становится старательное строительство высокой ограды вокруг своей территории: ограничение контактов с соседями, демонстративное безразличие к актуальным тенденциям и глобальному контексту. И, как естественное продолжение вышеперечисленного, активизация цензуры как отечественного, так и завозного культурного продукта.

Для внутренней культурной среды это означает официально одобренное обустройство нового культурного подполья, куда вытесняются «неправильные» авторы. Для внешних контактов – настойчивый поиск врагов, позволяющих оправдать собственную идеологическую агрессивность. А если враг не просматривается, его следует придумать.

Для справки: в 2003 г. в Беларуси был запрещен показ 14 фильмов «деструктивного содержания», в 1 квартале 2004 г. – 5.

Автор Максим Жбанков Опубликовано 27 мая 2004 ПоделитьсяМетки

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *