Кутузов в Казанском соборе

У русского царя в чертогах есть палата:

Она не золотом, не бархатом богата;

Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;

Но сверху донизу, во всю длину, кругом,

Своею кистию свободной и широкой

Ее разрисовал художник быстроокой.

Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,

Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,

Ни плясок, ни охот, – а все плащи, да шпаги,

Да лица, полные воинственной отваги.

Толпою тесною художник поместил

Сюда начальников народных наших сил,

Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года.

Нередко медленно меж ими я брожу

И на знакомые их образы гляжу,

И, мнится, слышу их воинственные клики.

Из них уж многих нет; другие, коих лики

Еще так молоды на ярком полотне,

Уже состарились и никнут в тишине

Главою лавровой…

Но в сей толпе суровой

Один меня влечет всех больше. С думой новой

Всегда остановлюсь пред ним – и не свожу

С него моих очей. Чем долее гляжу,

Тем более томим я грустию тяжелой.

Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,

Высоко лоснится, и, мнится, залегла

Там грусть великая. Кругом – густая мгла;

За ним – военный стан. Спокойный и угрюмый,

Он, кажется, глядит с презрительною думой.

Свою ли точно мысль художник обнажил,

Когда он таковым его изобразил,

Или невольное то было вдохновенье, —

Но Доу дал ему такое выраженье.

О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:

Все в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчанье шел один ты с мыслию великой,

И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

И долго, укреплен могущим убежденьем,

Ты был неколебим пред общим заблужденьем;

И на полупути был должен наконец

Безмолвно уступить и лавровый венец,

И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —

И в полковых рядах сокрыться одиноко.

Там, устарелый вождь! как ратник молодой,

Свинца веселый свист заслышавший впервой,

Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —

Вотще! —

. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . .

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

Могила М.И.Голенищева-Кутузова в Казанском соборе

13 июня 1813 года состоялись похороны М.И. Кутузова в Казанском соборе Петербурга, в склепе у западной стены северного придела. Казанский собор – грандиозное творение замечательного русского зодчего А.Н. Воронихина, завершенное в 1811 году, – был избран местом погребения полководца не случайно. В 1812–1813 годах собор стал своеобразным пантеоном славы русских войск, которыми предводительствовал Кутузов. Сюда из действующей армии отправлялись трофейные знамена и штандарты, символические ключи от взятых крепостей и городов Европы. Всего в соборе было собрано 107 знамен и штандартов, 93 ключа и даже жезл французского маршала Л.-Н. Даву, командовавшего 1-м корпусом «великой армии», захваченный 5 ноября 1812 года в бою под городком Красным Смоленской губернии.

В июне 1813 года собор стал местом всенародной скорби. Сюда, совершив последний поход из Бунцлау, прибыли и были опущены в склеп под собором останки фельдмаршала Кутузова. В полу собора над склепом была вмурована гранитная плита, вокруг которой в 1814 году была поставлена невысокая железная решетка, изготовленная мастером П.П. Ажисом. Передняя сторона решетки украшена бронзовым позолоченным изображением родового герба Голенищевых-Кутузовых. Над решеткой в стену собора вделана доска красного мрамора с надписью золочеными накладными буквами: «Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский. Родился в 1745 году, скончался в 1813 году в городе Бунцлау».

Гробница Кутузова стала источником вдохновения для А.С. Пушкина, написавшего в 1831 году знаменитое стихотворение «Перед гробницею святой…»:

Перед гробницею святой
Стою с поникшею главой…
Все спит кругом; одни лампады
Во мраке храма золотят
Столпов гранитные громады
И их знамен нависший ряд.

Под ними спит сей властелин,
Сей идол северных дружин,
Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов,
Сей остальной из стаи славной
Екатерининских орлов.

В твоем гробу восторг живет!
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал – и спас…

Внемли ж и днесь наш верный глас,
Встань и спасай царя и нас,
О старец грозный! На мгновенье
Явись у двери гробовой,
Явись, вдохни восторг и рвенье
Полкам, оставленным тобой!

Явись и дланию своей
Нам укажи в толпе вождей,
Кто твой наследник, твой избранный!
Но храм – в молчанье погружен,
И тих твоей могилы бранной
Невозмутимый, вечный сон…

Полностью стихотворение было опубликовано только после смерти Пушкина. Лишь первые три строфы увидели свет в 1836 году вместе со статьей «Объяснение». В этом есть некая загадка. Пушкин всегда глубоко чтил Кутузова, начиная с лицейских лет. Свой взгляд на его личность он окончательно сформулировал незадолго до своей трагической смерти – в 1836 году в статье «Объяснение», написанной по поводу стихотворения «Полководец», где он замечает: «Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его титло – спаситель России; его памятник – скала святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы еще радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком?.. Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю; один Кутузов мог оставаться в этом мудром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты, ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!» Однако стихотворение «Перед гробницею святой…» родилось в особой обстановке Польского восстания 1830–1831 годов.

В январе 1831 года польский сейм провозгласил независимость Польши. Николай I и его семья объявлялись лишенными прав на польский престол. Это послужило поводом для военных действий Николая I против Польши. Вспыхнула настоящая война, грозившая перейти в войну европейскую.

Марксистская историография представляла эти события как безжалостное подавление реакционным царским правительством польского национально-освободительного движения. Однако в реальности это был не просто бунт с желанием освободить исконно польские земли, а покушение на государственную целостность Российской империи, заявка на восстановление всей Речи Посполитой – «от моря и до моря», соответственно с захватом всех малороссийских и белорусских земель. Более того, это был предлог для иностранной интервенции. Не случайно летом 1831 года ряд французских депутатов (Лафайет, Могена и др.) призвали к вооруженному вмешательству в русско-польские военные действия. Опыт уже был: «гроза двенадцатого года» проходила под наполеоновским лозунгом восстановления Польши. Польский корпус под командованием Юзефа Понятовского в 1812 году сражался под Бородино и вошел в Москву; всего герцогство Варшавское выставило чуть менее четверти от численности солдат Великой армии (95–100 тысяч человек). Поэтому польские события грозили перерасти в очередное «нашествие двунадесяти языков». Это понимали лучшие люди России, в том числе и Пушкин.

С самого начала Польского восстания (17/29 ноября 1830 года) Пушкин с большой тревогой следил за ходом событий. Письма к друзьям отражают его опасения, что России грозит интервенция. Он считал, что «теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году». Стихотворение, посвященное М.И. Кутузову, было написано «в такую минуту, когда позволительно было пасть духом». Однако Пушкин духом не падал, а напротив, возбуждал дух российского общества к сопротивлению. Летом 1831 года кроме стихотворения «Перед гробницею святой…» он пишет и другие: «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Эти два последних стихотворения Пушкин и В.А. Жуковский (а тогда, как писал позже П.В. Анненков, «они все делали сообща») публикуют в брошюре «На взятие Варшавы», куда вошло также и стихотворение Жуковского «Старая песня на новый лад». Жуковский писал по поводу этой брошюры А.И. Тургеневу 7 сентября 1831 года: «Скоро пришлю свои стихи, напечатанные вместе со стихами Пушкина, чудесными. Нас разом прорвало, и есть от чего». Остается некоторой загадкой, почему Пушкин не опубликовал в этой брошюре также и стихотворение «Перед гробницею святой…». Разгадка может крыться в последней строфе стихотворения:

Явись и дланию своей
Нам укажи в толпе вождей,
Кто твой наследник, твой избранный!

В этих словах скрыта критика бездарных генералов, командовавших в Польше русскими войсками в 1831 году, в частности И.И. Дибича, которую Пушкин посчитал неудобным помещать в официальном издании. Может быть, причиной явились также и несколько минорные интонации четвертой строфы:

Встань и спаси царя и нас…
Явись, вдохни восторг и рвенье
Полкам, оставленным тобой.

Так или иначе, невозможно мыслить стихотворение «Перед гробницею святой…» вне польского контекста и вне связи с другими стихотворениями, посвященными Польскому восстанию. Хотя «Перед гробницею святой…» и было написано до стихотворений «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», но оно содержит общий с ними строй мыслей и чувств. Опираясь на этот тезис, проанализируем данное стихотворение:

Перед гробницею святой
Стою с поникшею главой…
Все спит кругом; одни лампады
Во мраке храма золотят
Столпов гранитные громады
И их знамен нависший ряд.

В первой строке на размышления сразу наводит эпитет «святой». Нельзя сказать, что Пушкину было чуждо профанное значение этого слова, достаточно вспомнить слова из 2-й главы романа «Евгений Онегин»: «Вот жизнь Онегина святая». Но в стихотворении «Перед гробницею святой…» ситуация принципиально иная: Пушкин здесь предельно серьезен и благоговеен. Поэтому можно говорить о высокой степени сакрализированности текста. На последнем пределе «святая гробница» для православного христианина – Гроб Господень. Призывы к восстанию, к воскресению, звучащие в четвертой строфе («Встань и спаси царя и нас») делают эту аналогию еще более уместной. Еще более нас в ней убеждают определенные связи с одой Г.Р. Державина «Бог» (1784), пасхальной по обстоятельствам сочинения и содержанию:

Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры –
Перед тобой – как нощь пред днем.

Во-первых, здесь та же рифма (лампады–громады); во-вторых, один смысловой ряд: тема золота или золотого света. В-третьих, тема воскресения и у Державина, и у Пушкина занимает достойное место:

Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я обратился
Отец, в бессмертие Твое.

(Г.Р. Державин. Бог)

Внемли ж и днесь наш верный глас,
Встань и спасай царя и нас.

(А.С. Пушкин. «Перед гробницею святой…»)

И, наконец, не будем забывать, что оба стихотворения, в сущности, написаны одним и тем же размером – четырехстопным ямбом (восьмисложным и девятисложным).

Из этих пасхальных реминисценций можно извлечь следующий смысл: святая гробница подобна Гробу Господню, из которой, как ожидается, должен воскреснуть великий полководец на спасение России.

Не случайно и следующее: образ позолоченных «столпов гранитных громад».

Возникает вопрос: почему Пушкин написал не «колонн гранитные громады», а «столпов гранитные громады»? Связано это с семантикой слова «столп» в церковно-славянском языке. Она апеллирует, с одной стороны, к образу Церкви как «столпа и утверждения истины», с другой – к победному памятнику и, наконец, – к образу башни, крепости, оплота. Все эти смыслы связаны с храмом, победой и воскресением.

Однако реминисценции из Державина несут и иные смыслы. Храм является неким микрокосмом, который подобен макрокосму, где царствует творческая воля Божия:

Ты цепь существ в себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь…
Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры –
Перед Тобой – как нощь пред днем.

(Г.Р.Державин. Бог)

За покоем и даже сном сокрыта великая творческая сила, которая кристаллизует «столпов гранитные громады» храма и в то же время льет животворящие золотистые лучи лампад. Со времени Максима Исповедника в христианское сознание вошла мысль о том, что храм есть образ мира, однако эта идея временами воспринималась лишь в ее статическом аспекте. Подтекст Державина в пушкинских строках дает возможность воспринимать в храме образ мира, творимого Богом, и статически, и динамически одновременно.

Вторая строфа стихотворения Пушкина как бы противоречит христианскому контексту. Особенно режет взгляд выражение «идол северных дружин». Но не нужно забывать и о так называемом «проклятии жанра» – об употреблении профанных метафор, связанных с античном наследием, и о распространенном в пушкинскую эпоху выражении «вы – мой кумир», являвшимся калькой с французского «vous etes mon idole». Важнее другое: почему Пушкин употребляет эту метафору, и с каким смысловым рядом связана вторая строфа.

Во-первых, обращает на себя внимание, что Пушкин рисует образ Кутузова как властелина, каковым он в реальной жизни не был: его запомнили, скорее, как вкрадчивого придворного. Во-вторых, образ маститого стража, а равно и тема сна отсылает к стихотворению «Недвижный страж дремал на царственном пороге…» (1824). Но в пространстве стихотворения «Перед гробницею святой…» образ «стража» и «владыки Севера» соединяется в образе «властелина», «идола северных дружин», почивающего вечным сном. Не «властитель слабый и лукавый» сокрушает силу Наполеона, а «властелин» Кутузов. Тем самым он становится равновеликим Наполеону, его своеобразным антиподом. Но именно в этом контексте и возможно правильно прочесть слова относительно «идола северных дружин», поскольку он становится антитезой павшему «великому кумиру» – Наполеону:

Свершилось! – молвил он. – Давно ль народы мира
Паденье славили великого кумира?

(«Недвижный страж дремал…»)

Возможно, что образ «стаи славных Екатерининских орлов» подспудно связан с имперскими орлами Наполеона. Однако в таком противопоставлении скрыта известная опасность диссидентской болезни – изоморфизация, уравнивание русского самодержавия и военно-полицейского режима Наполеона, что чувствуется и в пушкинской оде «Вольность», и в его стихотворении «Наполеон», и в уже цитированном нами стихотворении «Недвижный страж дремал на царственном пороге…». Только в стихотворении «Клеветникам России» Пушкин преодолеет эту изоморфность и выдаст четкую историософскую и даже богословскую оценку войн России с Наполеоном:

Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага –
И ненавидите вы нас…
За что? Ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли,
Того, пред кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?

На фоне реминисценций из книги пророка Даниила: кумир из золота, серебра, меди, железа и глины, разбитый камнем, отвалившимся без содействия рук (см.: Дан. 2: 31–44); три отрока в пещи вавилонской (см.: Дан. 3) – эти стихи получают свой полный смысл. Русский народ-христоносец, подобно трем отрокам, не признает наглую волю всемирного тирана, подобного царю Навуходоносору, входит в огненное испытание и побеждает императора-антихриста, подобно камню, отсеченному без рук (прообразу Христа), низвергает в бездну его «всемирное» царство, символизируемое «тяготеющим над царствами кумиром», и своей кровью совершает искупление Европы и ее основных ценностей, коренящихся в христианском мировоззрении, – свободы, чести и мира.

Не исключено, однако, что известные подходы к этой теме поэт намечает в стихотворении «Перед гробницею святой…». Они видны в обращениях к проповеди архимандрита (позднее митрополита) Филарета (Дроздова) на погребение Кутузова 13 июня 1813 года.

Так, в стихотворении «Перед гробницею святой…» строки «В твоем гробу восторг живет! / Он русской глас нам издает» вызывают в памяти «Слово, говоренное при гробе князя Смоленского архимандритом Филаретом в день погребения 13 июня 1813 года в Казанском соборе», где сказано, что и после смерти Кутузова отзывается в сердцах россиян его глас. Призыв Пушкина к великому русскому полководцу: «Явись, вдохни восторг и рвенье / Полкам, оставленным тобой!» – перекликается с обращением Филарета: «Россияне! Вы все единодушно желаете, чтобы дух, данный Смоленскому, не переставал ходить в полках наших и почивать на вождях наших».

Однако если архимандрит Филарет использует пневматологическую формулировку, то Пушкин – более христологическую или, лучше сказать, сотериологическую:

Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал – и спас.

У последних двух строк возможен следующий источник. Как пишет Кутузов в письме протоиерею Иоанну Сирохину, император Александр I будто бы сказал ему: «Иди спасай Россию». Примечательно, однако, что слова царя облекаются в «глас народа». На народности Пушкин здесь особо настаивает: если бы он хотел вывести личность царя, ему достаточно было бы вместо слов «народной веры глас» поставить слова «державной веры глас».

Следующие строки, по-видимому, связаны с богослужением утрени:

Внемли ж и днесь наш верный глас,
Встань и спасай царя и нас…

Здесь ощущаются отзвуки псалма 19, так называемого «ктиторского» псалма утрени: «Господи, спаси царя и услыши ны, воньже аще день призовем тя» (Пс. 19: 10). Однако в этом псалме есть следующие важные слова: «Услышит тя Господь в день печали, защитит тя имя Бога Иаковля. Послет ти помощь от Святаго и от Сиона заступит тя» (Пс. 19: 2–3). Момент, когда Пушкин обращается к Кутузову, – действительно «день печали», и поэт ожидает ответа в Казанском соборе, прототипом которого является Иерусалимский храм, а также Сионская горница.

И на еще одну реминисценцию следует указать в связи с образами сна и восстания – на «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона: «Встани, о честная главо, и отряси сон. Неси бо умерл, но спиши до общаго всем восстания». Слово митрополита Илариона было хорошо известно в конце XVIII – начале XIX века в немалой степени благодаря митрополиту Платону (Левшину).

На разные мысли и ассоциации наводит финал стихотворения:

Но храм – в молчанье погружен,
И тих твоей могилы бранной
Невозмутимый, вечный сон…

Странным образом он составляет параллель окончанию стихотворения «Клеветникам России», которое также заканчивается образом могилы:

Так высылайте ж к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди не чуждых им гробов.

Итак, в финале и одного, и другого стихотворений – гроб или могила. Однако при внешнем сходстве ощущается огромная разница: безвестный гроб в полях России не то что святая гробница в главном храме империи; шум народных витий противоположен священному молчанию храма.

Возникает следующий вопрос: что для поэта означает это молчание? Пустота, отсутствие ответа или, напротив, его полнота? Контекст побуждает нас склониться ко второму решению. Невозмутимость и вечность сна подразумевает недоступность храма и святой гробницы для военного шума, разорения и осквернения. В этом молчании гаснет и ропот «народных витий», и дробь барабанов, и свист пуль, и грохот ядер. Оно как бы поглощает войну и смуту, подобно тому, как огромные пространства России поглотили и полчища монголов, и Великую армию. Наконец, нельзя не отметить параллель между «тихой неволей» стихотворения «Недвижный страж дремал…» и «невозмутимым сном» в финале стихотворения «Перед гробницею святой…». Временами Пушкина терзали сомнения: а благом ли был тот мир, который установили вожди Священного союза? К началу 1830-х годов он разрешил этот вопрос: мир, наступивший после разгрома Наполеона, для него священен, ибо искуплен русской кровью. Этот мир неразрывно связан со священным пространством храма.

Подведем итоги.

Стихотворение «Перед гробницею святой…» родилось в обстановке Польского восстания, которое Пушкин воспринимал как возможное начало новой Отечественной войны. Оно пронизано образами оды Державина «Бог» и ораторской прозы архимандрита (впоследствии митрополита) Филарета (Дроздова), в особенности его «Слова на погребение Кутузова».

Казанский собор предстает как бы образом Гроба Господня, местом возможного воскресения великого полководца для последующего спасения русского народа. С другой стороны, храм становится образом Вселенной. За внешним покоем скрывается великая, динамичная творческая сила.

В стихотворении намечаются подходы к сотериологическому пониманию войны 1812 года как искупления кровью русского народа «Европы вольности, чести и мира».

Священное молчание храма является полнотой ответа, а не его отсутствием, свидетельством силы и конечной победы России и знамением того нерушимого и благого мира, который воцарился после низвержения Наполеона.

Можно сказать, что водные проблемы Волги и экологические совпадают. Основными источниками пополнения ее водных запасов являются снеговые, грунтовые и дождевые воды. Система каналов, гидроэлектростанций и хранилищ изменила водный баланс бассейна Волги. Снизились максимальные расходы в половодье, а в летний и зимний периоды, наоборот, повысился. Река изменила естественный режим течения. Водохранилища его приостановили, а сами превратились в стоячие озера.
В результате самоочищение Волги снизилось в десятки раз. Изменился тепловой режим. В верховье период стояния льдов увеличился, а в низовье уменьшился. До создания этой системы, течение Волги выносило к устью до 25 млн. тонн наносов и в два раза больше минеральных веществ. Теперь вместо природного удобрения районов поймы и заливных земель, они перемешиваются с токсичными веществами и миллионами тонн земли, обрушивающимися с берегов, откладываются на дне.
Судоходство по главной водной магистрали региона также не остается в стороне от ее загрязнения. Оно не ограничивается только разливами нефтепродуктов, сбросом стоков и твердых бытовых отходов. Есть еще один источник загрязнения реки – это затонувшие и брошенные водные транспортные средства. Здесь и нефтеналивные и грузовые и пассажирские суда и суденышки.Только в Астрахани, где сложилась наиболее критическая ситуация, их насчитывается более 800. Опасность с точки зрения экологии реки они несут потому, что суда затонули с остатками грузов, которыми часто были ядохимикаты и иные вредные вещества и топливо.

Да, елки были разрешены еще в середине 1930-х годов, новогодние праздники в клубах, школах и детских садах звали к новым трудовым свершениям, но ничто не должно было напоминать о Рождестве. Пастернак возвращал его и взрослым, и детям — так светло и прозрачно написано стихотворение.

В моем домашнем архиве хранятся неведомо откуда приплывшие листочки с «Рождественской звездой», отпечатанной на папиросной бумаге, очевидно, в 1970-х. Но когда стихи вырвались на волю?

Как это произошло?

Две Марии

6 февраля 1947 года Борис Леонидович приехал в двухэтажный невзрачный дом на Беговой улице в Москве. Там тогда жила Мария Вениаминовна Юдина. (Великий поэт и великая пианистка были знакомы с конца 1920-х годов.) В тот зимний вьюжный вечер у Юдиной собрался небольшой круг друзей, которым Борис Леонидович прочитал несколько глав из своего еще не оконченного романа «Доктор Живаго». А завершил чтение «Рождественской звездой».

В осипшем от напряжения голосе чтеца были утомление и торжество путника, добравшегося до цели своего путешествия.

В ночь с 7 на 8 февраля Мария Вениаминовна пишет большое благодарное письмо поэту. Последние строчки:

«Если бы Вы ничего кроме «Рождества» не написали в жизни, этого было бы достаточно для Вашего бессмертия на земле и на небе. Умоляю дать списать».

Юдина передает письмо с кем-то из общих знакомых, и уже 9 февраля Борис Леонидович посылает Марии Вениаминовне «Рождественскую звезду»:

«Переписываю и вкладываю «Рождественскую звезду». Я читал ее потный, хриплым и усталым голосом, это придавало «Звезде» дополнительный драматизм усталости, без которого она Вам понравится гораздо меньше, Вы увидите…»

И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы,
— так встретились две Марии.

Мария Вениаминовна, получив драгоценный список стихотворения, немедля переписывает его своим удивительным почерком, который сам по себе христианская проповедь: буква «Т» у Юдиной неизменно читается как крест, распятие.

С тех пор начинается путь «Рождественской звезды» по СССР — из рук в руки, от души к душе. В этом было что-то первохристианское. В условиях, когда духовные стихи не могли появиться в печати, а Евангелие было запретной книгой, поэт становился евангелистом, а его читатели — учениками и миссионерами.

Переводчик Николай Михайлович Любимов свидетельствует:

«Стихотворение скоро разошлось в списках по Москве и Ленинграду. Особенно об этом старалась пианистка, неугомонная Мария Вениаминовна Юдина. Качалов плакал, читая «Рождественскую звезду», даже Фадеев знал ее наизусть…»

Сокровенное место

В 1952 году Мария Вениаминовна, всегда искавшая уединения, переезжает с Беговой в Соломенную Сторожку — небольшое поселение, основанное профессурой Тимирязевской академии. Кооперативный поселок был построен в конце 1920-х годов по проекту архитектора Карла Карловича Гиппиуса и получил свое название от Никольского храма у соломенной сторожки (он был построен по проекту Федора Шехтеля в годы Первой мировой войны и действовал до 1935 года).

А соломенная сторожка и в самом деле была, еще в начале ХХ века в ней жил сторож, охранявший южные границы заповедных лесных угодий Петровской лесной и земледельческой академии. Однажды в сторожке прятался от дождя Лев Толстой.

Сегодня это, наверное, самое тихое и сокровенное место в Москве. Бревенчатые срубы двадцатых годов прошлого века, палисадники, заросшие сады, огороды и сараи — каким чудом, чьими молитвами все это могло уцелеть посреди разросшегося мегаполиса?

К несчастью, дача N30 на участке N33, где десять лет жила Мария Вениаминовна и откуда разлеталась по стране «Рождественская звезда», была снесена в середине 1970-х годов. Спустя сорок с лишним лет по узкой дороге, усыпанной палым листом и припорошенной первым снегом, я пришел сюда с Ольгой Глебовной Удинцевой:

— Мы жили тогда в соседнем доме, и по этой дороге я бегала в школу…

«Старомодные люди»

Дед моей провожатой, литературовед и библиограф Борис Дмитриевич Удинцев был старожилом кооператива Соломенной Сторожки и другом Марии Вениаминовны. В начале 1930-х он перенес арест, заключение и ссылку, но это, кажется, лишь укрепило его духовно. Большая семья Удинцевых, потомков Д.Н. Мамина-Сибиряка (по линии сестры знаменитого писателя), жила наукой, музыкой, литературой, а главное, — православной верой. Тесные духовные отношения связывали Удинцевых со священниками Романом Медведем (пережил заключение в концлагере, причислен к лику святых как священноисповедник), Михаилом Шиком (расстрелян на Бутовском полигоне), Германом Полянским (расстрелян в Сиблаге, прославлен Церковью как преподобномученик).

В период особенно ожесточенных гонений на Церковь в доме Удинцевых проходили тайные богослужения. И это более всего привлекало к «старомодной» семье Удинцевых Марию Вениаминовну, которая сама была бесстрашной христианкой. Вот почему после получения от Пастернака «Рождественской звезды» первым порывом Марии Вениаминовны было передать список стихотворения семье Удинцевых. Она переписала стихи на грубоватой, со следами опилок, — но зато долговечной! — бумаге, и эти листочки дошли до наших дней…

Почти в каждом письме из Соломенной Сторожки Мария Вениаминовна приглашала Бориса Леонидовича в гости.

«Прошел год, как я была у Вас, — писала Юдина в январе 1955 года, — и снова Рождество Христово, и сияет полная луна, и искрится снег, и обо всем чудном зимнем мироздании не скажешь лучше, чем Вы в Вашей «Рождественской звезде», которая на веки веков для всех живых людей связана с этой удивительной порой бытия. И за это, — как и за многое, премногое другое — честь Вам и хвала и благодарение.

Ах, если бы Вы (имея машину — да?) — сели бы в таковую и прогулялись бы в наш прекрасный Тимирязевский лес (вкупе со своей семьей, конечно!) и на полчасика бы заглянули в мою мансарду и тем оказали бы мне превеликую честь… Мечты, мечты!..»

Борис Леонидович, судя по всему, так и не приехал в Соломенную Сторожку.

Когда при Хрущеве началась травля поэта, Юдина, выходя под занавес своих концертных программ на громкие аплодисменты публики, говорила в зал: «А на бис я прочту вам одно из гениальных стихотворений Пастернака».

И читала «Рождественскую звезду».

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было Младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере.
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой Вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры.
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры…
…Всё злей и свирепей дул ветер из степи..
…Все яблоки, все золотые шары…
Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Всё время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько Ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести Вам Обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звёзды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Борис Пастернак
1947

Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
А.С. Пушкин «Евгений Онегин»
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!
А.С. Пушкин «Полководец»
Всякий человек – это прежде всего человек, а уж потом коллежский регистратор, фельдмаршал, государь-император и первый секретарь… Бывает, что человек помогает чиновнику, а бывает мешает. Вот А.С. Пушкин… Великий поэт, но… что о нем было записано в бумагах полицейского управления по Санкт-Петербургу? «Известный банкомет» – то есть картежник! И вот мешала ли склонность Пушкина к карточной игре Пушкину – поэту? Наверное, даже в чем-то помогала: заставлял писать, писать и писать, и все мы от этого только выиграли! Хотя семья его, безусловно, смотрела на это иначе. А вот помогал ли, скажем, царедворец Кутузов Кутузову — полководцу?

А. И. Чернышев – российский Джеймс Бонд XIX века.
Не так давно ВО опубликовало материал Александра Самсонова «При таком генерале, как Кутузов, Россия может быть спокойна», в котором он рассматривает его как полководца, уделяя минимум внимания всему остальному. Но… полководец неотделим от человека, а также от его окружения, так что есть смысл все-таки посмотреть и на другие аспекты жизненного пути этого человека, действительно сыгравшего в истории России очень значимую роль.
Ну, а начать лучше всего, думается, надо с того, как Кутузов зарекомендовал себя при таком человеке, как Суворов. Самсонов пишет об этом достаточно подробно, и повторять смысла нет, кроме одной суворовский фразы: «Хитер, хитер!» То есть это качество бросилось ему в глаза, но ведь пользоваться им можно и не в бою! Внимательно изучая его биографию нетрудно заметить, что Кутузов довольно рано понял, что карьеру можно сделать не только на полях сражений, но и на паркетном полу Зимнего дворца, или, еще вернее, в приемной у фаворита императрицы! «А что б чины добыть, есть разные каналы. О них как истинный философ я сужу» – написал Грибоедов, и к Кутузову это тоже можно отнести, особенно в сравнении с Суворовым. И совсем недаром в 1822 году тот же Пушкин в своих «Заметках о русской истории XVIII века» написал: «Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить… об обезьяне графа Зубова, о кофейнике князя Кутузова и проч. и проч.» (Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в шести томах. Т.6. М., 1950. С.9.). А что за кофейник? Да кофе он ему варил и говорил, что хорошо научился варить его у турок. Боевой генерал и вдруг варит кофе временщику? Понятно, что время было такое, но все-таки… Суворов вот так не делал. «В 1795 году – сообщает нам А. Самсонов, – императрица назначила Кутузова главнокомандующим… и одновременно директором Сухопутного кадетского корпуса. Михаил Илларионович вошел в узкий круг особ, которые составляли избранное общество императрицы. Кутузов многое сделал для улучшения подготовки офицерских кадров: преподавал тактику, военную историю и другие дисциплины. Да, преподавал! Но любовью у кадетов не пользовался! В том же 1795 году кадеты, знавшие о его услугах презираемому фавориту, кричали своему директору, когда он садился в карету, чтобы отправиться к всесильному временщику: «Подлец, хвост Зубова!» (Глинка С.Н. Записки. СПб., 1895. С.122.) И пост директора корпуса он получил не просто «за заслуги», а по протекции все того же Зубова, и даже нажился на том, что продавал земельные участки в столице, которые этому корпусу принадлежали!

Император Павел I. Портрет кисти В. Боровиковского.
Эта некрасивая история со злоупотреблением своим служебным положением всплыла на свет божий уже при императоре Павле I, но по протекции Великого князя Константина Павловича замяли. («Записки графа Е.Ф. Комаровского. М., 1990. С.44.) И понятно, что такие вот экзерсисы роняли Кутузова не только во мнении о нем его кадетов, но и всех тех, кто был воспитан в веяниях нового века, а ведь именно такие люди и окружали молодого Великого князя Александра, который и сам придерживался таких же убеждений.
«Император Александр Кутузова не любил, – пишет А. Самсонов. – Но, Александр всегда был осторожен, не делал резких движений. Поэтому Кутузов сразу в опалу не попал. При воцарении Александра I Кутузов был назначен Петербургским и Выборгским военным губернатором, а также управляющим гражданскими делами в указанных губерниях и инспектором Финляндской инспекции. Однако уже в 1802 году, чувствуя холодность императора, Кутузов сослался на нездоровье и был снят с должности».
На самом деле было все совсем не так, а как – хорошо известно. Начнем с того, что он не пошел в 1799 году вместе с Суворовым в поход на Италию, но, тем не менее, уже в сентябре 1800 года получил из рук Павла орден Святого Апостола Андрея Первозванного за… проведенные им маневры. Сам Суворов получил этот орден за победу на Кинбурнской косе, в которой его дважды ранило.
Звезда и знак ордена Св. Андрея Первозванного с бриллиантами. Из коллекции ГИМа.
И такое награждение вряд ли улучшило мнение теперь уже цесаревича Александра о Кутузове. Присутствовал он и на последнем вечере у Павла 11 марта 1801 года. А вот знал он о планах заговорщиков или не знал? Вроде бы ему не сообщили. Но… неужели такой хитрый и «чуткий» человек, находясь в кругу военных, включая того же Беннигсена, вошедшего в историю своей фразой: «Гнездо теплое, птичка недалеко», не мог не почувствовать опасность для своего обожаемого монарха? Мог! Но не предпринял никаких шагов. Слепым и глухим иной раз тоже быть очень выгодно.

Табакерка, которой по преданию был убит Павел Первый.
И да потом Александр назначил Кутузова на все вышеназванные высокие должности. Но как он себя на них проявил? Поразительно нерасторопным администратором!
Так весной 1802 года Санкт-Петербург потрясла скандальная смерть известной красавицы госпожи Араужо, которая отвергла любовные притязания Великого князя Константина, которую изнасиловали его адъютанты так, что она скончалась. Потрясенная супруга цесаревича уехала в Германию. Ну, а губернатору Кутузову император приказал расследовать это преступление. И не просто расследовать, а так, чтобы все «виновные были открыты, несмотря на лица, звания и место их». (Волконский С.Г. Записки. Иркутск, 1991. С.101.) Однако открыто ничего не было, преступники наказания не понесли. Дальше больше: родилась история о заговоре в пользу все того же Великого князя Константина с целью свергнуть императора Александра, и возвести на престол Константина. История наделала немало шума, отразилась на международном авторитете России, но Кутузов опять ничего и никого не открыл. (Внешняя политика России в XIX-нач.XX в. Сб. документов. Т.1. М., 1960. С.234, 236.) И тут уже не о «холодности» императора может идти речь, а о снятии с должности «по потери доверия» либо и вовсе о несоответствии занимаемой должности. Но понятно, а как он мог хотя бы в чем-то обвинить Константина, который помог ему, спас от разоблачений, когда он был директором кадетского корпуса? «Как станешь представлять к крестишку ли к местечку…» Так что «долг» свой он ему вернул, но во мнении императора упал очень сильно. А тут наступило время Аустерлица…
Читаем А. Самсонова дальше: «Вопреки воле Кутузова, который предостерегал императоров от сражения и предлагал отвести армию к русской границе… Битва завершилась тяжелым поражением союзной армии».
Понятно, что молодой император хотел попробовать себя на поле битвы. И понятно, что слушал льстивые речи тех, кто советовали ему так поступить. А дальше было так: «Наш главнокомандующий из человекоугодничества согласился приводить в исполнение чужие мысли, которые в душе своей не одобрял» (Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Ч.2. Иркутск, 1982. С.153.). Впрочем, мог ли он действовать иначе, хорошо зная свою репутацию в глазах своего государя? Но он явился ночью к обер-гофмаршалу Толстому и попросил того отговорить императора от сражения! Тот ответил, что его обязанность пулярки и вино, а воевать должны генералы! (Граф Жозеф де Местр. Петербургские письма. СПб., 1995. С.63.) А вот что писал об этом такой выдающийся военный авторитет ХIX века, как Г.А. Леер: «не в недостатке искусства можно винить Кутузова за Аустерлиц (что еще лучше подтверждают его действия в 1811 году в Турции (Рущук), и в 1812 г.) и не в недостатке боевого мужества, доказанного им личным участием в сражении и полученною раной, но под Аустерлицем ему недоставало гражданского мужества сказать всю истину юному императору с тем, что б с этим предупредить одно из величайших бедствий для Отечества (чем и объясняется охлаждение государя к Кутузову, продлившееся до 1812 г.). Такова личная вина, вина большая Кутузова. Во всем же остальном виновато то фальшивое положение, которое обратило его в главнокомандующего безвластного и бесправного» (Леер Г.А. Подробный конспект войны 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб., 1888. С.57-58.)
«Однако негласно вина других была возложена на Кутузова. Александр считал, что Кутузов сознательно его подставил». И так ли уж он был неправ? Только несознательно! Просто царедворец Кутузов победил полководца Кутузова, только и всего! Он был хорошим учеником великого Суворова в военном деле, но главного урока его не усвоил, а это был урок гражданственности. Он никогда не был так беспорочен как Суворов, поэтому и не мог смело отстаивать свое мнение перед лицом государя, пусть и был сто раз прав, поскольку понимал: государь ему не доверяет и знал, ПОЧЕМУ он ему не доверяет. И самое страшное, что Кутузов не мог ничего сказать себе в оправдание!
Далее можно сказать, что в 1812 году, уже не стесняясь присутствия императора, он пересилил в себе таланты придворного и спас и армию, и Отечество, настояв на своем праве поступать так, как он поступал. Вот только и здесь, все оказывается, далеко не все так просто!
А было так, что, обладая большим боевым и полководческим опытом, Барклай-де-Толли, оказавшись в 1810 году на посту военного министра, занялся чем? Организацией Секретной экспедиции, то есть организовал службу внешней разведки. О ее целях и задачах он доложил императору и тот его идею одобрил. В результате чего за границу отправились Александр Иванович Чернышев, Григорий Федорович Орлов и Павел Иванович Брозин, которые начали передавать в Россию ценную информацию из Парижа, Берлина и Мадрида. Причем Чернышев в Париже и вовсе поставил себя так, что прослыл ловеласом и бабником и… неопасным человеком, охотно ссужавшего деньгами доверчивых карточных игроков. Вспомните поручика Ржевского и корнета Азарова (Шурочки Азаровой) из кинофильма «Гусарская баллада»: «Вы понтируете? А нет! То есть… да! Тогда меня поймете без труда! Я проигрался вдрызг, хоть пулю в лоб!» Вот и он действовал также, в результате чего ему на стол ложились копии наисекретнейших документов самого Наполеона!
Правда, и он допустил одну оплошность, стоившую ему канала информации – его осведомитель был гильотинирован, и поставлять сведения стало некому, но зато сам-то Чернышев счастливо ускользнул. Но информация приходила и из других мест, так как агентов на русское золото хватало даже с избытком. А сообщения писали невидимыми чернилами! В то время они уже были известны! Обработкой поступавших данных ведал известный военный писатель, подполковник Петр Андреевич Чуйкевич и он же написал докладную, в которой предлагал Барклаю-де-Толли избегать генерального сражения с Наполеоном, вести партизанскую войну и… не бояться отступать внутрь страны, «ибо целость государства состоит в целостности его армий». (Письменная копия хранится в РГВИА Ф. 494. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 1 – 14).
Барклай-де-Толли. Портрет кисти Дж. Доу.
Как военный министр все данные разведки, включая и доклад Чуйкевича, Барклай-де-Толли, естественно, передал императору Александру. А тот был уже куда опытнее в военных делах, чем при Аустерлице и план этот одобрил полностью! И хотя в пользу общественного мнения «иностранцем» Барклаем он пожертвовал, от самого плана он не отказался! Так что Кутузов, оказавшись в армии, всего лишь строго следовал заранее продуманному и одобренному самим государем плану, о наличии которого офицерам более низкого уровня информированности просто не сообщалось, что наглядно показал совет в Филях.
То есть все случилось, в общем-то, так, как оно случилось и с Гитлером. Анализ экономических возможностей Германии при войне на два фронта показывает, что свое поражение он потерпел… в сентябре 1939 года, когда вообще начал воевать, так как просто не мог победить ни англосаксов, ни советскую Россию, какие бы победы он не одержал. И то же самое было и с Наполеоном, хотя, конечно, обычно нам приятнее думать, что победы в войне одерживаются на поле брани героизмом солдат и офицеров, а не на шелковых и надушенных простынях в постелях куртизанок и сестер императоров, а еще в грязных, закопченных цехах и в угольных шахтах.
Что же касается самой Бородинской битвы, то и тут Кутузов опять-таки показал себя совсем не как ученик Суворова, а лишь как последовательный исполнитель царской воли. Ему сказали беречь армию, вот он ее и берег! Имея количественное преимущество в артиллерии (пусть и небольшое!) и качественное (по калибрам) и зная, что Наполеон сокрушает противника огнем больших, часто стопушечных батарей, он 305 орудий зарезервировал у деревни Псарево, чтобы в случае чего их спасти. И получилось, что Наполеон везде на направлениях своих ударов по русским войскам имел над ними полное преимущество в артиллерии. Не применялась и стрельба через голову своих войск, опробованная еще в войнах с императором Фридрихом, хотя… колючки (несколько тысяч пудов!) он и приказал разбросать на флангах, чем, в частности, лишил корпус Понятовского возможности зайти во фланг русской армии в районе Старой Смоленской дороги.
А это тот самый Л.Л. Беннигсен…
Интересно, что начальником штаба к М.И. Кутузову был назначен Л.Л. Беннигсен – первый победитель Наполеона при Прейсиш-Эйлау. Ведь сам Наполеон сказал Александру при их встрече в Тильзите «Я объявил себя победителем при Прейсиш-Эйлау только потому, что вам угодно было отступить». И можно даже и не сомневаться, насколько Кутузов-царедворец и полководец в одном лице негодовали на него из-за этого. А сам царь, наверно про себя мог думать: «Ну вот, ты принимал участие в убийстве моего отца, теперь иди, расхлебывай всю эту кашу с таким же…»
Так что во многом мнение народное о М.И. Кутузове основывается на элементарном незнании и политической конъюнктуре советских времен, когда о том, что герои Отечества тоже могут быть простыми смертными со всеми их слабостями, было не принято говорить, дабы… Ну, в общем, почему это было так – понятно!
Так что фигура М.И. Кутузова в памяти потомков действительно осталась легендарной и «во многом таинственной». Хотя тайн было бы куда меньше, если бы тот же А.И. Чернышев оставил бы после себя подробные мемуары.
Кстати в первой редакции стихотворения «Полководец» А.С. Пушкин написал следующие строки:
Там, устарелый вождь! как ратник молодой,
Искал ты умереть средь сечи боевой.
Вотще! Преемник твой стяжал успех, сокрытый
В главе твоей. – А ты, непризнанный, забытый
Виновник торжества, почил – и в смертный час
С презреньем, может быть, воспоминал о нас!
Этим оно вызвало неудовольствие родственника фельдмаршала М.И. Кутузова Логгина Ивановича Голенищева-Кутузова, который нашел в этом умаление заслуг своего предка. И он даже напечатал тиражом в 3400 экземпляров специальную брошюру с возражениями Пушкину.
В ответ Пушкин написал пространное «Объяснение», общий смысл которого сводился к суждению: «Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что Кутузов велик?»
Однако стихотворение в итоге все же изменил…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *