Л о пастернак

ПАСТЕРНАК ЛЕОНИД ОСИПОВИЧ — российский жи­во­пи­сец, гра­фик, член пе­тербургской Академии художеств (1905).

По­се­щал Одес­скую ри­со­валь­ную шко­лу (1879-1881 годы). Учил­ся в Московском университете на медицинском и юри­дическом факультетах (1881-1883 годы), за­тем в Но­во­рос­сий­ском университете в Одес­се на юри­дическом факультете (1883-1885 годы). Од­но­вре­мен­но за­ни­мал­ся жи­во­пи­сью в ча­ст­ной ху­дожественной сту­дии Е.С. Со­ро­ки­на в Мо­ск­ве (1882 год), в Академии художеств в Мюн­хе­не (1882-1885 и 1887 годы) у И. Гер­те­ри­ха и И. Ли­цен­мей­е­ра. Пе­ре­ехав в Мо­ск­ву (1889 год), окон­ча­тель­но ре­шил стать ху­дож­ни­ком — по­се­щал ри­со­валь­ные ве­че­ра в до­ме В.Д. По­ле­но­ва, за­ни­мал­ся в мас­тер­ской К.А. Ко­ро­ви­на (с ним и с В.А. Се­ро­вым его свя­зы­ва­ли дру­же­ские от­но­ше­ния). Экс­по­нент ТПХВ (1888-1901 годы; кар­ти­на Пастернака «Пись­мо с ро­ди­ны» (1889 год) в ду­хе пе­ре­движ­ни­чест­ва бы­ла при­об­ре­те­на П.М. Треть­я­ко­вым (ны­не в ГТГ)), член Московского общества лю­би­те­лей ху­до­жеств (1888-1899 годы), объ­е­ди­не­ния «Мир ис­кус­ст­ва» (1901-1903 годы), Сою­за рус­ских ху­дож­ни­ков (1903-1918 годы; член-уч­ре­ди­тель). Был так­же ху­дожественным ре­дак­то­ром журнала «Ар­тист» (1889-1894).

В 1893 году по­зна­ко­мил­ся с Л.Н. Тол­стым, ока­зав­шим на Пастернака силь­ное влия­ние. Ис­пол­нил мно­го порт­ре­тов пи­са­те­ля, в том числе в до­маш­ней об­ста­нов­ке («Л.Н. Тол­стой чи­та­ет га­зе­ту у лам­пы», 1901 год, Му­зей Л.Н. Тол­сто­го, Мо­ск­ва; «Л.Н. Тол­стой с семь­ёй в Яс­ной По­ля­не», пас­тель, 1902 год, ГРМ, и другие), так­же порт­рет Л.Н. Тол­сто­го на смерт­ном од­ре (1910 год, Му­зей Л.Н. Тол­сто­го, Мо­ск­ва). Ил­лю­ст­ри­ро­вал ро­ма­ны «Вой­на и мир» (1893 год) и «Вос­кре­се­ние» (1898-1899 годы; по прось­бе пи­са­те­ля). Пре­крас­но вла­дея раз­ны­ми тех­ни­ка­ми, осо­бен­но уг­лем, пас­те­лью, тем­пе­рой, Пастернак соз­да­вал жан­ро­вые ком­по­зи­ции («На­ка­ну­не эк­за­ме­нов», 1894 год, Му­зей Ор­се, Па­риж; «Кон­церт Ван­ды Лан­дов­ской», пас­тель, 1907 год, ГТГ), пей­за­жи («Мо­с­ков­ский Кремль. Мар­тов­ское солн­це», гу­ашь, ак­ва­рель, 1917 год, Фонд Л. Пас­тер­на­ка, Окс­форд).

Наи­бо­лее из­вест­ны его мно­го­численые жи­во­пис­ные и гра­фи­че­ские (в том числе «ком­по­зи­ци­он­ные») порт­ре­ты: «За­се­да­ние со­ве­та ху­дож­ни­ков — пре­по­да­ва­те­лей Мо­с­ков­ско­го учи­ли­ща жи­во­пи­си, вая­ния и зод­че­ст­ва» (пас­тель, 1902 год, ГРМ), «Три рус­ских фи­ло­со­фа» (Н.Ф. Фё­до­ров, В.С. Со­ловь­ёв и Л.Н. Тол­стой; 1903 год, Му­зей Л.Н. Тол­сто­го, Мо­ск­ва), «А.Н. Скря­бин за роя­лем» (1909 год, Ме­мо­ри­аль­ный му­зей А.Н. Скря­би­на, Мо­ск­ва), В.О. Клю­чев­ско­го (тем­пе­ра, гу­ашь, 1909 год, ГИМ), «Вя­че­слав Ива­нов чи­та­ет док­лад в «Об­ще­ст­ве сво­бод­ной эс­те­ти­ки» в Мо­ск­ве» (уголь, сан­ги­на, 1910 год, Литературный му­зей, Мо­ск­ва), В.Я. Брю­со­ва (1915), «С.В. Рах­ма­ни­нов за роя­лем» (1916), И.И. Брод­ско­го (итальянский ка­ран­даш, 1920 год, Му­зей-квар­ти­ра И.И. Брод­ско­го, Санкт-Пе­тер­бург), «Сер­гей Про­кофь­ев в со­вет­ском по­соль­ст­ве в Бер­ли­не» (1937 год, Центральный му­зей музейной куль­ту­ры имени М.И. Глин­ки, Мо­ск­ва) и другие.

Час­то изо­бра­жал свою се­мью — же­ну и де­тей, пе­ре­да­вая уют­ную, твор­че­скую ат­мо­сфе­ру до­ма («Ав­то­порт­рет с же­ной» (1914 год, ГМИИ), «По­здрав­ле­ние. Груп­по­вой порт­рет» (ГТГ, 1914-1915 годы), порт­рет сы­на (Бо­ри­са; итальянский ка­ран­даш, около 1917 года, ГМИИ) и другие). Пре­крас­ный ри­со­валь­щик, безу­преч­но вла­дею­щий энер­гич­ной чёт­кой ли­ни­ей в со­че­та­нии с яс­ной и плав­ной фор­мой, Пастернак в сво­их ра­бо­тах (в том числе этю­дах с на­ту­ры) бы­стро схва­ты­вал ха­рак­тер­ное дви­же­ние и улав­ли­вал порт­рет­ное сход­ст­во. В жи­во­пи­си ув­ле­кал­ся эф­фек­та­ми пле­нэ­риз­ма, пе­ре­да­чей ноч­но­го и ис­кусственного ос­веще­ния, ис­поль­зуя нес­коль­ко обоб­щён­ную, фак­тур­ную ма­не­ру пись­ма, обо­га­щён­ную приё­ма­ми им­прес­сио­низ­ма и пост­им­прес­сио­низ­ма.

В 1921 году Пастернак с же­ной и до­черь­ми уе­хал в Бер­лин. В Гер­ма­нии за­ни­мал­ся ли­то­гра­фи­ей, ис­пол­нял порт­ре­ты (А. М. Ре­ми­зо­ва (1923 год), Л.И. Шес­то­ва, А. Эйн­штей­на (1924 год, Ие­ру­са­лим­ский университет), Р.М. Риль­ке (1926 год), М. Ли­бер­ма­на (1927 год), Г. Га­упт­ма­на (1930 год) и другие), пей­за­жи, на­тюр­мор­ты и ин­терь­е­ры. Уча­ство­вал в ис­то­ри­ко-эт­но­гра­фической экс­пе­ди­ции в Па­ле­сти­ну и офор­мил ре­про­дук­ция­ми сво­их ра­бот по­свя­щён­ную ей мо­но­гра­фию. В 1932 году из­дал в Бер­ли­не вос­по­ми­на­ния о Л.Н. Тол­стом, но поч­ти весь ти­раж по­гиб во вре­мя пуб­лич­ных со­жже­ний книг на­цис­та­ми. В 1938 году Пастернак уе­хал в Ве­ли­ко­бри­та­нию, с 1939 года жил в Окс­фор­де. Пре­по­да­вал в сво­ей шко­ле ри­со­ва­ния в Мо­ск­ве (1889-1894 годы) и МУЖВЗ — Вху­те­ма­се (1894-1921 годы); сре­ди уче­ни­ков — Д.Д. Бур­люк, А.В. Ку­прин, А.А. Пла­стов, В.В. Хво­стен­ко. Сы­но­вья Пастернака — Б.Л. Пас­тер­нак и Алек­сандр Пас­тер­нак (1893-1982), ар­хи­тек­тор и ин­же­нер, ра­бо­тав­ший в Мо­ск­ве.

Сочинение:

За­пи­си раз­ных лет. М., 1975.

Поурочные разработки по русской литературе ХХ века. 11 класс. II полугодие.

Урок 39. Христианские мотивы в романе «Доктор Живаго»

Цель урока: постараться понять значение христианских мотивов в творческом замысле Пастернака.

Методические приемы: обсуждение вопросов домашнего задания, комментированное чтение эпизодов.

Ход урока

I. Слово учителя

Герой Пастернака, Юрий Живаго, привлекает открытостью, умением любить и ценить жизнь, незащищенностью, которая является признаком не безволия, а способностью к размышлению, сомнению. Герой — выражение нравственного идеала автора: он талантлив, умен, добр, он сохраняет свободу духа, он видит мир по-своему и не подстраивается ни под кого, он личность. Идея романа христианская идея свободной личности.

II. Обсуждение вопросов домашнего задания.

Весь роман пронизан христианскими идеями и непосредственно (через речь), и опосредованно (через символы). Сама фамилия героя ассоциируется с образом Христа («Ты есть сын Бога живаго»: «живаго» — форма родительного и винительного падежей в древнерусском языке). Имя Юрий также символично — вариант имени Георгий (Георгий-победоносец). Юрий Живаго почти не принимает непосредственного участия в событиях, но понимание им жизни, всего происходящего основано на христианских ценностях. В основе сюжета — евангельская драма духовного выбора и крестной жертвы. В центре размышлений героя постоянно находится триада «жизнь — смерть — воскресение», а творчество понимается как «Слово Божие о жизни».

Роман начинается и кончается сценой похорон. «Шли и шли и пели «Вечную память…» матери Юры в начале романа. В конце его Лара, прощаясь с Юрием, говорит с ним как с живым: «Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое. Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части». Все события «мирового значения» — «дрязги», ничто по сравнению с жизнью человека, реализуемой ежеминутно, сейчас, в повседневности, в мелких и незначительных с виду делах. Но последними строками романа являются строки поэтические: роман завершается стихотворением «Гефсиманский сад», воскресением Сына Божьего, бессмертием, жизнью в других людях.

III. Работа по заданиям

Задание 1. Читаем и комментируем «проповедь» Н. Н. Веденяпина (часть 1, глава 5).

(Отрекшийся от священнического сана Николай Николаевич Веденяпин определяет историю как «установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению». Веденяпин остается верен своему проповедническому признанию. Он считает, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование». В этой «проповеди» Веденяпина очень важное для Пастернака понимание значения и ценности жизни. Основанием для творчества в любой области человеческой деятельности является духовное оборудование»: «любовь к ближнему, … идея свободной личности и идея жизни как жертвы». Упоминание Иисуса Христа в проповеди отца Николая не случайно. По мнению Н. Л. Лейдермана, в системе ценностных ориентиров романа Сын Божий и Сын Человеческий выступает и символом личностного начала в человеке, его нравственной сути, и тем, кто первым в истории человечества осуществил идею бессмертия. Такое понимание Бога несколько отличается от традиционного, поэтому ортодоксальная церковь дает неоднозначные оценки роману «Доктор Живаго», как, впрочем, и другим произведениям, где использованы библейские мотивы (например, «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Плаха» Айтматова). В художественном мире Пастернака духовное и земное тесно связаны, слиты, а своих героев автор соотносит с идеалом Личности, с Христом.)

Задание 2. Обратим внимание на особенности хронологии событий романа.

(Действие романа привязано к православному календарю: мать Юры умерла в канун Покрова; летом 1903 года Юра с дядей едут к Воскобойникову — Была Казанская, разгар жатвы в годы гражданской войны — «Была зима на исходе, Страстная, конец великого поста». Пастернак как будто строит сюжет в масштабе вечности, поэтому смысл даже незначительных событий углубляется, расширяется.)

Задание 3. Найдем элементы церковнославянской лексики, отсылки к Священному писанию, к евангельским текстам, определим их роль.

(Таких элементов и отсылок очень много в романе. Вот лишь некоторые из них: сцена похорон Анны Ивановны (часть третья, главы 15-17); разговор Живаго с Гордоном (часть четвертая, глава 12); упоминание библейских образов в сцене митинга (часть пятая, глава 7); сцена возвращения в Москву, когда доктор Живаго видит сначала храм Христа Спасителя, а потом купола, крыши, дома всего города (часть пятая, глава 16); сцена тифозного бреда Живаго, заканчивающегося словами «Надо проснуться и встать. Надо воскреснуть» (часть шестая, глава 15); разговор Лары и Юрия и сравнения их Ларой с Адамом и Евой (часть тринадцатая, глава 13); разговор Лары и Симы — толкование евангельских текстов (часть тринадцатая, глава 17).)

Домашнее задание

Перечитать стихи Юрия Живаго, ответить на вопросы:

— Какова роль стихов в композиции романа?

— Каковы основные темы и идеи этих стихов?

— Проанализируйте образную структуру стихотворений.

«Борис Пастернак – мгновенное ощущение счастья и боли, — пишет Иосиф Рабкин, — Боли – потому, что свою причастность к еврейству он расценивал как биологическую случайность, осложнившую его нравственные позиции и творческую судьбу». О том же читаю у Вильяма Баткина: «Решительно прекращаю цитаты, ибо боль выворачивает душу… Нет, еще одно место: «В среде евреев не живет красота, тогда как христианство пронизано эстетическим началом…». Отказываюсь комментировать каждый абзац, о последнем скажу… Какая слепота! Неужто ненависть к своему народу водила рукой великого поэта — не в кровавых ли крестовых походах, не в Хмельницких ли погромах, не в Катастрофе ли европейского еврейства разглядел он «эстетическое» начало своих возлюбленных христиан?»
Боюсь, что ради указанной «душевной боли», «разоблачений» христианства и невольных проблем замечательного поэта, не стоит останавливаться на «еврейском вопросе» в жизни поэта. Здесь дело совсем в другом. Известно, что свидетельство еврея – апостола Матфея – привело к «кровавому навету» — чудовищному обвинению, в результате которого было убито сотни тысяч потомков Иакова. С тех пор еврейские свидетельства о природной порочности народа Книги особенно в цене. Еврей Борис Пастернак в годы, когда мир был заражен коричневой чумой, свидетельствовал против своего народа. Его последователи и сегодня заняты этим черным делом, а потому мои заметки о Пастернаке никак не разборки с усопшим, великим поэтом, а попытка в очередной раз разобраться с истоками и сущностью еврейского предательства, как доноса на свой народ его палачам и хулителям. Цитаты из «доносов» Бориса Леонидовича приводить не буду. Они и так общеизвестны. Остановлюсь, как правило, на «уликах косвенных». Они, подчас, не менее показательны, чем прямые доказательства вины.
Теперь о «счастье» при знакомстве с творчеством поэта. И здесь все верно. Сам затверживал наизусть стихи Пастернака, но чем выше талант ненавистников потомков Иакова, тем они опасней. Скольких убийц в их кровавом деле поддержали такие теоретики юдофобии, как Федор Достоевский или Рихард Вагнер. Автор «Доктора Живаго» специального исследования по «еврейскому вопросу» не писал, но и его откровенная враждебность к народу Торы стала бесспорной поддержкой целой плеяды нынешних антисемитов-евреев в России. Одного примера Дмитрия Быкова достаточно.
Нужно было миновать ХХ веку со всеми его зверствами, чтобы, хоть в какой-то степени стала понятна причина бедствий людских. Равенство не способно уничтожить зависть, а вместе с ней и ненависть. Лев Толстой мог сколько угодно земельку пахать и ездить в третьем классе, но ни разу он не подумал, что в любом состоянии остается аристократом и гением, что подлинная причина неравенства в способностях человека, в его личных качествах. И здесь никакими революциями, проповедями или реформами дело не исправишь. Лев Николаевич был в силах отказаться от мяса, бежать под покровом ночи из Ясной Поляны, но от самого себя он уйти не мог. Как пишет Павел Басинский в новейшем исследовании о классике: «Творец, философ, «матерый человечище», Толстой по природе своей оставался старинным русским барином, в самом прекрасном смысле слова». В чем же трагедия Льва Толстого? Убежден, если бы его гений смог найти спасение в Боге, он бы не стремился опроститься, слиться с народом, не стал бы пахать земельку, примерившись с тем, что трудиться «в поте лица своего» для души человеческой не менее почетно, чем пахать для тела. И обрел бы покой перед смертью Лев Николаевич. Вопрос, правда, в том: нужен ли был ему, творцу, покой этот?
Подобную трагедию пережил духовный сын великого старца – Борис Леонидович Пастернак. И здесь, уверен, подлинная искренняя вера спасли бы поэта от ненависти к своему народу и не отвратила от народа чужого. Лев Толстой упрямо «опрощался» до крестьян – земледельцев. Еврей — Пастернак мечтал слиться с народом общим с ним по месту рождения и языку. Народом то ли советским, то ли православным. Слиться надеялся, опроститься, примкнуть к большинству. Народ же Торы он умолял не высовываться, утихнуть, а лучше всего раствориться, «распуститься» среди иных племен, исчезнуть. И это понятно: нет потомков Иакова – нет и личной, неразрешимой проблемы классика русской поэзии. Но Пастернак родился волшебной заморской птицей, волей судьбы залетевшей в чужие края и превосходно поющей на языке настоящей поэзии. Родился изгоем и умер затравленным изгоем, как бы он не старался оспорить этот «медицинский» факт. Медицинский – мог бы написать без кавычек, так как младенец Пастернак был обрезан в Московской синагоге. Представляю, как мучился поэт, по нескольку раз день, убеждаясь в этом «несчастье».
Лев Толстой не раз декларировал свою неприязнь к ученым людям, к людям искусства, но не унизился до ненависти к своему классу, к своему племени. Борис Пастернак ненавидел факт своего «неправильного» рождения и, человек мужественный, панически боялся своего еврейства. Еврей, вопреки всему остающийся евреем в юдофобской среде, одним этим сопротивляется злу шовинизма. Еврей, маниакально и осознанно жаждущий ассимиляции, этому злу потворствует. Как же все сложно в этом мире! Один Борис Пастернак – поэт и потомок мудреца, толкователя Танаха Ицхака Абарбанеля – слышал Бога. Другой Борис Пастернак не мог уйти от нашептывания Сатаны.
Сын Бориса Леонидовича – Евгений – считался человеком обыкновенным, никакими особыми способностями отмечен не был, и понятно, что гордился сын отцом в высшей степени, когда писал Пастернаку, что он с ним «одной крови». Уверен, что напоминал Евгений не о еврействе общем, а о своих прямых, родственных связях с классиком. Однако, отец очень даже гневно, обиделся на сына: «Ты пишешь: «Мы с тобой одной крови, папочка». А на черта мне эта кровь, твоя или моя? Мне брюхом, утробой, а не только головой ближе всякой крови «Фауст»». Отчитал сыночка: нечего лезть к гению, гражданину мира, со своим, совсем нежелательным родством. Рожденный фантазией Гете немец-философ, продавший душу дьяволу, ближе Пастернаку, чем сын родной от некогда отставленной жены-еврейки. Гордыня? Куда ж без нее высокому таланту. Но грех бесспорный – и никуда от этого не деться.
Чистое золото – мудрые и талантливые книги. «Впервые в Библии» Меира Шалева именно такая книга. Читаю: «Кстати говоря, всем этим трагическим последствиям жертвоприношения Исаака можно найти весьма многочисленные, хотя и не столь драматичные, аналогии, потому что такая история могла случиться и во многих других семьях, похожих на семью Авраама, — в семьях каких-нибудь революционеров, живописцев, исследователей и других выдающихся людей, которые безоглядно служат своей мечте, своей вере, своему идеалу, будь искусство, наука или революция. И в этом смысле жертвоприношение Исаака – не только теологическая притча, но еще и пример того, что может грозить близким таких фанатиков».
«Ребенок выше Бога» — сказано в Талмуде. В Торе за ним, за Исааком, не просто ребенок, а народ Божий, потому и был остановлен нож, занесенный над жертвой, но и фанатичную веру Авраама отверг, тем самым, Всевышний.
Отказ Пастернака от крови по родству — своего рода состоявшееся жертвоприношение фанатика чужой веры и чужого народа.
Марина Цветаева была прозорливей, честней (я бы даже сказал чище) своего корреспондента. 10 июля 1926 г. она писала Пастернаку: «Не смущайся женой и сыном. Даю тебе полное отпущение от всех и вся. Бери, что можешь – пока еще хочется брать! Вспомни о том, что кровь старше нас, особенно у тебя, семита. Не приручай ее. Бери все это с лирической – нет, с эпической высоты!»
«Кровь старше нас». И выше нас, и значимей нас. Пастернак не хотел и не мог примириться с этим.
Норман Джерас пишет о Троцком: «Это сложная и мучительная проблема поиска равновесия между верностью еврейству и преданности улучшения участи человечества». Понять, чем верность своим предкам должна мешать «улучшению участи человечества» трудно. «Мучительной» становится эта проблема только для еврея-антисемита.
Марина Цветаева понимала то, что не мог и не хотел понять еврей, но…. антисемит Пастернак. Нет, конечно же, не был он антисемитом, до подобной грязи не опустился. Вот иудеофобом – был. Но слушаем Цветаееву:
«За городом! Понимаешь? За!
Вне!Перешел вал!
Жизнь,это место, где жить нельзя:
Ев-рейскийквартал».
Пастернак бежал от «еврейского квартала». Он так хотел жить, жить в радости, но от призвания своего, от гения как уйти? И это понимала Марина:
«Так не достойнее ль во сто крат
Стать вечным жидом?
Ибо для каждого, кто не гад,
Ев-рейский погром».
И от погрома Борис Леонидовичпробовал бежать, не понимая, чторано или поздно увидит кровавуюненависть у дверей своегодома.
«Жизнь. Только выкрестами жива!
Иудами вер!
На прокаженные острова!
В ад! – всюду! – но не в
Жизнь – только выкрестов терпит, лишь
Овец – палачу!
Право – на – жительственный свой лист
Но – гами топчу».
Пастернак – «иуда веры» — свой «жительственный лист» получил, но на время. Марина согласилась быть «жидом» в этом «христианнейшем из миров» и замерла в петле «вала и рва».
Возможно, не одно проклятье поэтическогодара заставило Цветаеву считатьсебя изгоем. Она была женщиной, а женщина и еврей для юдофобов, часто, одно и то же. Вот и Гитлер писал: «Женщина принесла в мир грех, и легкость, с которой она уступает похотливым уловкам недочеловеков, стоящих немного выше животных, — главная причина порчи нордической крови». Марина испортила «нордическую кровь» не только своим гением, но и детьми от Эфрона. У Цветаевой была своя победа над злом нацизма. У Бориса Пастернака ее не было.
«Речьамериканского философа и германиста, австрийского еврея-эмигранта Джорджа Стейнера при получении премии Бёрне. Евреи, по его мысли, вечные изгнанники, чужаки, – читаю Марка Харитонова. — Древнегреческое «ксенокс” означает, кстати, и «чужак”, и «гость”. «Еврей, так сказать, по определению — гость на этой земле, гость среди людей. Его предназначение заключается в том, чтобы служить человечеству примером этого состояния”. (К Мандельштаму это, пожалуй, подходит, он был бездомным не по своему желанию, а вот Пастернаку нужен был дом, письменный стол, чтобы работать (и даже огород у дома. Прим. А.К.). Может быть, поэтому он уходил от еврейства, тяготился навязанной чужеродностью. А я? Я тоже, пожалуй, лучше всего чувствую себя дома, не хотел бы его менять.)»
Каквсе просто, до наивности: Пастернак не хотел быть гостем на земле, хотел быть хозяином, а Мандельштам был мудр, сознавая, что все мы гости на этой планете. Нет, все не так. Все проще. Один платил за свой дом и дачу в Переделкино, сочиняя поэму о лейтенанте Шмидте, другой не мог заплатить за уют подобную цену. Только в конце жизни приговоренный Мандельштам попытался продлить эту жизнь нелепыми стихами о Сталине:
«И я хочу благодарить холмы,
что эту кость и эту кисть развили:
он родился в горах и горечь знал тюрьмы
Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!»
И здесь Осип Эмильевич промазал. Сам Коба – людоед никогда не хотел быть грузинским вождем русского народа. Он тоже тяготился своим происхождением. Пастернак, восхваляя Сталина, не сделал ни одной ошибки. Борис Хазанов пишет: «Заметьте, что возмездие настигает самых чистых людей. Столетний юбилей Пастернака вызвал множество публикаций, снова вспомнили всю историю с «Доктором Живаго» и пр. Между тем это было возмездием. Возмездием за такие стихи, как «ты рядом даль социализма». Возмездием за исключительные усилия обмануть самого себя, «остаться с народом»». Все верно, только «чистоту» Пастернака Хазанов, да и не только он один, явно преувеличивают. Но будем справедливы — Борис Пастернак служил режиму, но не прислуживал. Пусть он и улыбался большевикам, но никогда не облизывал их кровавые руки, как это делали его коллеги по поэтическому цеху.
Гений — диктатор подсознания — упрямо толкает человека туда, откуда он бежит в сознании. Понимал ли Борис Леонидович, бегущий от своего еврейства, какие строчки из Рильке он переводит? Приведу стихотворение «Созерцание» почти полностью. Оно того стоит:
«Все, что мы побеждаем, — малость,
Нас унижает наш успех.
Необычайность, небывалость
завет борцов совсем не тех.
Так ангел Ветхого Завета
Искал соперника под стать.
Как арфу он сжимал атлета,
которого любая жила
струною ангелу служила,
чтоб схваткой гимн на нем сыграть.
Кого тот ангел победил,
тот правым, не гордясь собою,
выходит из такого боя
в сознанье и расцвете сил.
Не станет он искать побед.
Он ждет, чтоб высшее начало
его все чаще побеждало,
чтобы расти ему в ответ.
Прямо гимн народу еврейскому, прародителю Иакову, ставшему после поединка с Высшим Началом — Израилем.Понимал ли Пастернак смысл переведенного стихотворения? Не думаю. Скорее всего, он считал, что только поэт способен на поединок с Богом. Никакой национальной составляющей он здесь не видел. И зря. Он невольно, своим переводом, превратил народ, им отвергнутый, в народ – поэтов, пророков и царей.
И как тут не вспомнить перелом бедра у Пастернака, та же травма, что у Иакова после поединка с ангелом. Хромой поэт, хромой народ, терпящий поражения в высоком поединке, «чтобы расти».
Отголосок Рильке у Пастернака: «И пораженье от победы ты сам не должен отличать». Но отличил же, приняв за победу поражение «Живаго». Слаб человек. Видимо, не с ангелом, а с чертом, сражался классик.
Верно о нем у Владимира Набокова: «Я глубоко сочувствую тяжкой судьбе Пастернака в полицейском государстве, но ни вульгарный стиль «Живаго», ни философия, ищущая пристанище в болезненно слащавом христианстве, не в силах превратить это сочувствие в энтузиазм собрата по ремеслу». Все верно, только вот «тяжкая судьба» — явное преувеличение.
УпомянутыйДмитрий Быков высоко ставит имя Пастернака, так как у него «христианская идея воздаяния торжествует… над ветхозаветной иррациональностью, справедливость над силой». Вот у Ахматовой или Бродского с этим осечка произошла: «Напрасно требовать объяснений, — пишет он в книге о Пастернаке, — » и предъявлять моральные претензии: писал же Бродский – достойный ученик Ахматовой, — что предпочитает Ветхий Завет Новому». Получается, светел и чист Борис Леонидович по этой причине, чего не скажешь о подозрительных сторонниках ветхозаветной мудрости. Кстати, и здесь Быков чушь городит. Весь Тонах пропитан идеей воздаяния, достаточно вспомнить Пророков. Христос же повторил то, что задолго до него было известно. И эта злонамеренная формула: «торжества справедливости над силой». За иудаизмом, мол, одна голая сила, за православием – справедливость. Бред! Но на подобном бреде веками держится юдофобия русских интеллектуалов.
Естьеще одна причина «живучести»Пастернака. Он не служил власти, как это делали Фадеев, Михоэлс, Фефер, Пильняк или Бабель. Он никогда не стремился к контактам с ней. На мучительной командировке в Париж и невнятном разговоре с вождем по поводу арестованного Мандельштама все, к счастью, и ограничилось. Сталин же, по точному определению, Бенедикта Сарнова, безжалостно истреблял тех, кто был прежде нужен, но «весь вышел», нужда в человеке отпала, а близость к секретам власти делала его опасным для маниакально подозрительного вождя. Он не казнил (всего пять лет лагеря) доказанного антисоветчика Мандельштама — своего врага. Та же история с Заболоцким. «Друга» Пильняка или М. Кольцова – всегда готовых услужить – не пощадил.
«Я знаю, почему Иосиф Бродский не хотел возвращаться в Россию с его измученным, больным сердцем. Он боялся услышать из зала «жидовская морда» и получить инсульт или инфаркт» Из интервью Михаила Шемякина.
После этого искреннего признания близкого друга поэта и русского человека меркнут рассуждения о каком-то христианстве Нобелевского лауреата, о его бегстве от рода своего и племени. Впрочем, и зрения поэта было бы достаточно при гипотетическом возвращении в Питер. Помню, что в году девяностом весь дом Мурузи, в котором жил Бродский, был изгажен по фасаду свастиками. К чему это я? Дело не в том, что потомок Иакова Борис Пастернак хотел быть русским поэтом, а в том, хотела ли этого сама Россия?
Пастернакбыл убежден, что все беды народа Книги происходят от того, что не приняли евреи христианство. Сами, мол, его изобрели, осчастливили род людской, но зачем-то отказались от «патента». Проще говоря, захотели остаться евреями, а не следовать очередной ереси, которой они и считали веру в Христа. Здесь, как мне кажется, наблюдается у Пастернака большевистское пристрастие к интернационалу и отрицание «национального вопроса». Как просто — мир и гармония – все люди на Земле – христиане. Одна вера, один народ, одно прошлое и общее будущее. Чистый коммунизм. А тут эти чертовы евреи в «религиозный коммунизм» идти не хотят, хоть и сами его выдумали, как и коммунизм классовый. Тут Пастернак увлекается, что-то путает, словно не было при нем других мировых религий.
Протоирей Александр Дмитриевич Шмеман: «Умер русский человек, который любил родину беззаветной, но зрячей любовью, и нам помогший по-новому полюбить ее. Россия Пушкина и Толстого, Достоевского и Блока будет отныне и навсегда Россией Пастернака.
Еврей, он принадлежал народу, издревле рождавшему в мир пророков, страдальцев и безумцев, не согласных примириться ни с чем, кроме последней правды, — и он остался верен этой глубочайшей сущности еврейского призвания и всей своей жизнью выполнил его.
Умерхристианин, не побоявшийся исповедать имя Христа в дни отступления от Него и сказавший просто и твердо, перед лицом всего мира, что нужно быть верным Христу….»
Нечитал у Пастернака ни слова благодарности за кровь, дарованнуюему по рождению. Зато читало неудобстве евреем быть, о тяжести еврейской ноши, об издевке судьбы, заставившей претендента на трон царя русской поэзии родиться евреем.
Ассимиляция – следствие атеизма, нарушение Союза со Всевышний. Никаким крещением, переходом в ислам или буддизм безверия своего не скроешь. Народ еврейский – создание Божье, «народ избранный», избранный для особой цели. Христианин, убежденный, что «несть эллина, несть иудея», опровергает Божий замысел, спорит с Богом и неизбежно скатывается в атеизм. Есть и будут эллины и иудеи, пока существует на Земле человеческая цивилизация. Нынешние радетели конвергенции, мультикультурности, мирового гражданства, единой Европы – все эти поборники единообразия – вовсе не борцы с шовинизмом и расизмом. Заняты нынешние лево — либералы таким же Богопротивным и смертельно опасным делом, каким были озабочены коммунисты и нацисты. Жизнь во Вселенной держится на феноменальном разнообразии всего сущего. За единообразием – смерть.
Лев Толстой своих детей-мужчин презирал, в грош не ставил. Толстому единомышленники нужны были, а не обыватели – пошляки, пусть и одной с ним крови. Евгений Пастернак соглашался стать тенью классика, его летописцем, наследником души поэта, кем и стал с годами, но был поставлен отцом на место. К нации граждан мира он не принадлежал, с Гете ровняться никак не мог. Но и здесь поэтический гений Пастернака лукавил.
» Я один, все тонет в фарисействе». Увы, и сам Борис Леонидович не был свободен от фарисейства (лицемерия), как он его, фарисейство, понимал вслед за христианской ортодоксией. В том же «Докторе Живаго» читаем: «Всякая стадность-прибежище неодаренности». В письме Варламу Шаламову еще хлеще: «Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-нибудь отношении типическими, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собою. Откуда это, такое сильное в наше время поклонение типичности? Как не понимают, что типичность это утрата души и лица, гибель судьбы и имени».
Но как же хотелось самому Пастернаку в «стадо». Слушаю авторское чтение стихов, голос самого поэта: » У микрофона русский поэт Борис Пастернак». РУССКИЙ! В еврейском «стаде» автор «Доктора Живаго» быть не хотел. В русском – другое дело.
Мандельштам, Маршак, Слуцкий, Бродский – могли бы так начать чтение своих стихов? Нет, конечно. Да что там, русские люди — Заболоцкий или Твардовский так не говорили. Стыдно было, хранила боязнь утраты «души и лица». Пастернак сказал. И не просто сказал. Это был крик отчаяния, крик недосказанности. Под словом «русский» надо бы подразумевать еще определение «православный». Страсть к полному перерождению? Но, возможно, в этой страсти и кроется причина спасения Бориса Леонидовича от пыточной камеры сталинского террора. Он не смел тогда быть «один». Умер «отец народов» и поэт осмелел настолько, что от слов о своей «русскости и христианстве» перешел к поступкам, опубликовав за кордоном свой манифест возмездия — «Доктор Живаго». Но не смог он уйти от самого себя, как не получилось это у Льва Николаевича. Толстой остался графом, аристократом духа. Борис Леонидович – евреем. Власть была безразлична к его попыткам ассимилироваться в «стаде». Она признавала одну национальность и одну веру: человек советский. Пастернаку указали, кто он такой есть, загнав поэта в смертную муку рака легких.
Денежная составляющая имела огромное значение, но почти наверняка и Нобелевская премия автору «Доктора Живаго» была для поэта знаком признание мирового гражданства. Но мода на роман с годами прошла, а переводная поэзия значит за пределами России крайне мало. Это понимал еще и Пушкин. В осадке остается (хотел того Пастернак или нет) гениальный поэт – еврей по папе и маме, пишущий на русском языке.
Борис Пастернак – бесспорный жизнелюбхасидского толка (здесь прав А. Эпштейн) хотел вывести себяза рамки, избыточно наполненнойстраданиями истории евреев. Мало того, мужественный человек, он, под гнетом устойчивой национальной юдофобии, панически боялся обвинений в «двойной лояльности», убежденный, что разрыв понятий «мой народ» и «моя родина» – есть источник тревожной дисгармонии, чреватой трагическим исходом.
«Перестать быть евреем для того, чтобы стать французом, немцем или русским, значил для него променять, подобно Исаву, первородство на чечевичную похлебку», — писал Лев Платонович Карсавин. Ничего не поделаешь, «похлебка» эта всю жизнь Пастернака казалась ему более желанной, чем первородство.
Отказ от «родства по крови» — всего лишь частный случай общего отказа. Это заметила Анна Ахматова: «Я сейчас поняла в Пастернаке самое страшное: он никогда ничего не вспоминает. Во всем цикле «Когда разгуляется», он уже, совсем старый человек, ни разу ничего не вспоминает: ни родных, ни любовь, ни юность…». Здесь, конечно же, не только отказ от еврейских корней. Память неразрывна с печалью об утраченном, а грустить, печалиться Пастернак не хотел категорически. Здесь он далек от русской, культурной традиции, настоянной на слезе и муке. Он – еврей настоящий. Был им при жизни и остался после смерти, как пишет об этом Римма Казакова:
«Уезжают русские евреи,
покидают отчий небосвод,
потому-то душу, видно, греет
апокалиптический исход.
Уезжают, расстаются с нами,
с той землей, где их любовь и пот.
Были узы, а теперь узлами,
словно склад, забит аэропорт.
Уезжают… Не пустить могли ли?
Дождь над Переделкиным дрожит.
А на указателе «К могиле
Пастернака» выведено: «Жид».
Презентация новой книги Аркадия Красильщикова «Рассказы о русском Израиле. Эссе и очерки разных лет» — 19 февраля 2012 г. Иерусалимская русская библиотека. Иуреусалим, ул. Агрипас, 88, в 19:00.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *