Ленин и религия

По легенде, перед вынужденным обрядом Ильич напевал: «Нас венчали не в церкви…» Кадр из телесериала «Демон революции». 2017

Когда-то мы все твердо помнили, что Владимир Ильич Ульянов (Ленин) родился 22 апреля 1870 года в городе Симбирске, ныне Ульяновске. Он «принял» Россию православной монархией, а оставил социалистическим государством, враждебным клерикальной идеологии. Основанное им государство рухнуло, однако ленинское политическое наследие отнюдь не кануло в Лету.

Особая тема – отношение Ленина к православной церкви, да и религии в целом. Здесь он порой непримирим и суров в своих высказываниях. Но не нужно спешить с выводами. Высказывания вождя мирового пролетариата на эту тему были единичными. Не следует забывать про обстоятельства Гражданской войны, в которых делались многие из его радикальных заявлений. Наконец, вспомним о дерзких и утопических планах воспитать нового человека с мировоззрением, основанным на позитивном знании, чему церковь была реальным и потенциальным противником.

Ленин имел в виду и масштабное отторжение народа от церкви и веры, что началось еще до прихода к власти революционеров. Большевикам предстояло, взяв процесс под свой контроль, лишь существенно ускорить его. Учитывали новые властители России и массовое безбожие тех лет, весьма низкий авторитет служителей алтаря.

Все это, конечно, не оправдывает тех жестокостей, которые испытала на себе Русская церковь в послереволюционные десятилетия. Но к каким из этих репрессивных мер был лично причастен основатель СССР, жизнь которого завершилась все-таки на заре советской власти?

Школа принуждения

Крещение Ленина в младенческом возрасте – непреложный факт. Высокопоставленный чиновник, трудившийся на ниве народного образования, Илья Николаевич Ульянов крещением своих детей пренебречь просто не мог. Но атеистические взгляды Володи Ульянова сформировались уже в школьные годы. В симбирской гимназии, где он учился, преподавался, разумеется, закон Божий, без чего школы Российской империи представить нельзя. Ульянов изучал и этот предмет.

Более тяжким бременем были регулярные исповеди и причащения, без чего гимназию нельзя было закончить. Проблема разрешалась по-разному. В романе классика Гайто Газданова «Вечер у Клэр», рисующем дореволюционные российские будни, можно найти описание того, как эту проблему разрешали тогдашние молодые люди: «Возьми, Коля, десять рублей и пойди к этому долгогривому идиоту (священнику. – «НГР»). Попроси у него свидетельство о говении. В церковь тебе нечего ходить, лоботрясничать. Просто дай ему деньги и возьми у него свидетельство». Вполне вероятно, что к подобным уловкам прибегал и «мальчик из Симбирска», не желая кривить душой.

Принуждение к официальной церковности Ленин испытал и в более позднюю пору своей жизни. 22 июля 1898 года в селе Шушенском Енисейской губернии в возрасте 28 лет он венчался в местной Петропавловской церкви с Надеждой Крупской (согласно другому источнику, венчание состоялось в селе Ермаковском, что в 35 км от Шушенского). Оба в Шушенское были сосланы как марксисты. Для венчания использовали кольца, изготовленные из медных пятикопеечных монет. Носить их ни он, ни она явно не собирались, но кольца – неизбежный атрибут обряда. Некоторые авторы утверждают, что на венчании настояла мать Крупской. Другая версия кажется более убедительной: обряда потребовала полиция, под чьим надзором состояли молодые люди. Нужен был законный брак, в противном случае Крупской грозила высылка из Шушенского.

Так или иначе, венчание стало для Ульянова сложным моральным испытанием, весьма неприятным компромиссом. Сохранилось предание, что перед обрядом будущий вождь революции напевал романс Александра Даргомыжского «Нас венчали не в церкви».

До прихода к власти

Анализируя политическую и социальную действительность царской России, Ленин не мог игнорировать церковную жизнь. В статье «Классы и партии в их отношении к религии и церкви», написанной в 1909 году, он резюмировал: «Воинствующий клерикализм в России… явно усиливается…» (ПСС. 5-е изд. Т. 12. С. 143). Служителей алтаря революционер считал приспособленцами. Причем способность приспосабливаться распространялась на очень разные политические режимы. Ленин наверняка догадывался, что с приходом к власти большевиков часть духовенства могла бы послужить и их интересам.

Свое отвращение к религии он не скрывал, именуя ее «самой гнусной из вещей». Ему претило «заигрыванье с боженькой» и пресловутая «поповщина», которая и была в России главным содержанием религиозной жизни.

Но Ленин утверждал, что религия уйдет сама по себе в ходе отдаления общества от несправедливости. Предполагался эволюционный процесс, при этом требовались компромиссы и определенная осмотрительность.

Привлекая верующих рабочих в социал-демократическую партию, он заявлял: «Мы, безусловно, против малейшего оскорбления их религиозных убеждений». Допускал даже членство священников в партии большевиков, если те склонялись к добросовестному участию в партийной жизни (ПСС. 5-е изд. Т. 17. С. 422).

С учреждением Государственной думы он не был против и участия духовенства в выборной борьбе (статья «Либералы и клерикалы» // ПСС. 5-е изд. Т. 21. С. 469), выступая «за прямое и открытое вовлечение самых широких масс всякого духовенства в политику» (статья «Духовенство и политика» // ПСС. 5-е изд. Т. 22. С. 80. 1912 год). Здесь виден определенный прагматизм: служители алтаря раз за разом становились думскими депутатами, демонстрируя свой оппозиционный настрой. И с подобными народными представителями у вождя большевиков находились точки соприкосновения во взглядах, например с членом II и III Дум митрополитом Евлогием (Георгиевским), который допускал возможность пользы от участия духовенства в политической жизни.

В преддверии 1917 года он рассуждал о необходимости изолированного существования от светской власти всех религиозных организаций. Государственно-церковный альянс Российской империи воспринимался им остро критически. «Мы требуем, – писал он, – полного отделения церкви от государства, чтобы бороться с религиозным туманом чисто идейным и только идейным оружием…» (ПСС. 5-е изд. Т. 12. С. 145). Никакое насилие не предполагалось.

В статье «Социализм и религия», вышедшей в 1905 году, вождь развенчал благотворительность крупных собственников, совершаемую по религиозным мотивам, как попытку оправдать хищнический бизнес (ПСС. 5-е изд. Т. 12. С. 143).

Отношение к духовенству во многом
определялось ожесточением Гражданской
войны. Фото РИА Новости

Большевистской мерой

Возглавив после Октября Совет народных комиссаров, Ленин не мог оставаться в стороне от церковной политики большевиков, основных ее мероприятий. Получив огромную власть, он не отошел от ранее принятых установок. Выступая в 1918 году на I Всероссийском съезде работниц, разъяснял: «Бороться с религиозными предрассудками надо крайне осторожно: много вреда приносят те, кто вносит в эту борьбу оскорбление религиозного чувства. Нужно бороться путем пропаганды, путем просвещения» (ПСС. 5-е изд. Т. 37. С. 186).

Даже обстоятельства ожесточенной Гражданской войны не лишили вождя способности трезво и практично мыслить. Историк Валерий Алексеев установил: осенью 1919 года благодаря личному вмешательству Ленина был отпущен на свободу епископ Михей (Алексеев).

Между тем при проведении церковной политики возникали все новые проблемы. Во многие детали Ленин вникал лично. В 1919 году в ответ на письмо большевика Сергея Мицкевича о вреде от «вскрытия мощей» он писал: «Безобразия при вскрытии, конечно, недопустимы. Это разъяснено. Разубеждать старух, конечно, невозможно. Но имеются массы писем и сообщений с мест, что не в пользу суеверий, а наоборот». И действительно, в своей религиозной политике большевики имели серьезную социальную опору.

Тем не менее Ленин избегал крайностей. В 1921 году он внушал секретарю ЦК ВКП(б) Вячеславу Молотову: «В газетах напечатано письмо или циркуляр ЦК насчет 1 мая, и там сказано: разоблачать ложь религии или нечто подобное. Это нельзя. Это нетактично. Именно по случаю Пасхи надо рекомендовать иное: не разоблачать ложь, а избегать, безусловно, всякого оскорбления религии» (ПСС. 5-е изд. Т. 52. С. 140).

При всем этом Ленина в наши дни явно демонизируют. Обвиняя его в пещерной ненависти к духовенству и церкви, используют три документа. Но есть аргументированные утверждения, что один из них, представляющий вождя ярым противником церкви, сфальсифицирован в новейшую эпоху. Это «указание» Ленина (совместно с ВЦИКом) Феликсу Дзержинскому: «Необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше». Для вящего впечатления на читателя «указание» снабжено номером, содержащим три шестерки. Помимо прочего в фальшивке, которую активно цитируют православные авторы, прослеживается явное стилистическое и смысловое несоответствие многому из ленинского наследия, относящегося к религиозной политике.

Второй из документов, используемый против Ленина, – телеграмма в Пензу, в которой вождь требовал «беспощадного массового террора против кулаков, попов и белогвардейцев». Но требование относилось лишь к конкретному месту и критическому моменту, когда в 1918 году снабжение столиц хлебом почти прекратилось, а надежды возлагались во многом на Пензенский край. Но местные крестьяне подняли антибольшевистский мятеж. Предыдущие послания Ленина в Пензу, содержащие более мягкие формулировки, пензенских большевиков не расшевелили. В ответ на телеграмму главы правительства в Пензенском крае, установили исследователи, расстреляли 13 мятежников, относящихся к разным социальным группам. На действия властей на других территориях ленинская телеграмма вряд ли могла повлиять, она им не была адресована.

И третий документ. В 1922 году в Совнарком пришло сообщение из Шуи, где верующие сопротивлялись изъятию церковных ценностей, причем пролилась кровь участников большевистской кампании. Ответ Ленина был жестким, это правда: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления». Вопрос был актуальнейшим: средства требовались не только для помощи голодающим, но и на государственное, хозяйственное строительство. Указанный документ свидетельствует: вождь соглашался при этом с жестокостями, чтобы склонные к сопротивлению «не забыли этого в течение нескольких десятилетий». Согласно документу, эффективной мерой виделся расстрел. Но здесь Ленин исходил из необходимости избежать большего кровопролития.

К каким же последствиям привело это эмоциональное ленинское письмо? Исследователь Георгий Хмуркин установил: в Шуе расстреляли троих. Что до числа жертв по всей стране в связи с изъятием ценностей, то оно, находят специалисты, составляет несколько десятков человек. Впрочем, и это потери.

Итак, мало оснований для утверждения, что два рассмотренных ленинских документа (исключая фальшивку) обернулись всероссийскими кампаниями против церкви и духовенства. Хотя на последующую политику (после смерти Ленина) они могли повлиять. Но здесь только предположение.

Подтверждений того, что Ленин настаивал на расстрелах верующих и служителей алтаря только за убеждения или принадлежность к церкви, историки не нашли, хотя архивные фонды давно уже открыты.

Ленин и вправду сторонился тотального насилия: ставку делал на пропаганду научного мировоззрения, «заботливо избегая всяких оскорблений чувств верующей части населения» (Проект программы РКП(б) // ПСС. 5-е изд. Т. 38. С. 95. 1919 год). Одним из элементов пропаганды стали антирелигиозные диспуты, в которых участвовал представитель Совнаркома Анатолий Луначарский. Прекрасно понимая, что во главе сопротивляющихся религиозной политике новой власти стоит патриарх Тихон (Белавин), Ленин предпочел его «не трогать».

Но главным виделась не «голая атеистическая проповедь», а уничтожение социальных корней религии. Решающая роль отводилась улучшению жизни, в частности электрификации. Ленин надеялся, что электрическое освещение способно развеять в крестьянских душах «религиозный мрак».

Настоящий разгром церкви осуществлялся уже при Сталине. Но и со Сталиным не все так просто, ведь именно он инициировал возрождение церкви в годы Великий Отечественной войны.

История свободомыслия (о недостатках этого термина мы уже говорили) ведет свой отсчет от Античности и имеет множество тенденций. Классификация здесь очень неустойчивая, поскольку нет единого основания для такой классификации. Например, христианские ереси, то есть учения о Христе, не совпадающие с принятыми догмами, частью исследователей тоже относятся к религиозному свободомыслию, хотя ни о какой свободе от религии речь тут идти не может. То же самое можно сказать о пантеизме, то есть отождествлении Бога с миром, дуализме, то есть представлении о двух началах (Бог и материя), и о целом ряде других течений, противостоящих традиционному, прежде всего христианскому, мировоззрению, но не противостоящих религии как таковой.

Подлинной оппозицией религии являются атеизм (неверие в Бога) и отчасти богоборчество (бунт человека против Бога). В отличие от атеизма, богоборческие учения часто допускали существование Бога, но не принимали его святости и непогрешимости. Наоборот, Бог часто объявлялся злой силой, враждебной человеку. Классическим примером богоборческой теории может считаться философия Ф. Ницше, провозгласившая смерть Бога («Бог умер. Мы убили его») и призывавшая человека занять место Божества. Богоборческие теории почти всегда рождались на стыке науки и искусства, протест человека против Бога требовал не строгого языка науки, а эмоционального языка поэзии. Начиная от мифа о Прометее, точнее, того варианта этого мифа, который обессмертил великий драматург Древней Греции Эсхил, многие гениальные поэты и писатели (О. Хаям, Дж. Байрон, В. Маяковский – только некоторые имена) ставили под сомнение авторитет Бога.

На рубеже XI-XII веков гениальный Омар Хаям в своих рубаи постоянно укоряет Всевышнего за несовершенство мира:

Ты, всевышний, по-моему, жаден и стар.

Ты наносишь рабу за ударом удар.

Рай – награда безгрешным за их послушанье.

Дал бы что-нибудь мне не в награду, а в дар!

В начале XIX века Дж. Байрон и вовсе ставит под сомнение божественную добродетель. В «Каине» Люцифер иронично замечает:

Он победил, и тот, кто побежден им,

Тот назван злом; но благ ли победивший?

Когда бы мне досталася победа,

Злом был бы он.

Ни у Хаяма, ни у Байрона, ни у других «богоборцев» нет отрицания Бога. Мы видим, скорее, сомнение в разумности творца и правильности творения. Может показаться, что подобные строки могли родиться только из неверия, но это не так. И у Хаяма, и у Байрона, и у других поэтов-богоборцев мы найдем и другие строки, формально противоречащие приведенным. У «демонического» М. Ю. Лермонтова мы вдруг читаем:

Я, матерь божия, ныне с молитвою

Пред твоим образом, ярким сиянием,

Не о спасении, не перед битвою,

Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного;

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного.

«Сокрушитель» Бога Маяковский практически в одно время пишет «Облако в штанах», где дерзко и зло бросает вызов Богу:

Я думал – ты всесильный божище,

а ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища

достаю сапожный ножик.

Крыластые прохвосты!

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

отсюда до Аляски! –

и проникновенное «Послушайте!», где совсем другие интонации:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – кто-то хочет, чтобы они были?

Значит – кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит —

чтоб обязательно была звезда! —

клянется —

не перенесет эту беззвездную муку!

Было бы в высшей степени наивным видеть здесь исключительно поэтические метафоры, не имеющие никакого отношения к феномену веры. Богоборческие мотивы – это в какой-то степени попытка прямого диалога с высшим миром, признание за человеком права на свою правду, свое счастье, свои ценности. Под сомнение ставится чаще всего не само существование высших сфер, а справедливость мира по отношению к человеку. Оспаривается то место человека в мироздании, о котором с горькой иронией написал Омар Хаям:

Мы – послушные куклы в руках у творца!

Это сказано мною не ради словца.

Нас по сцене всевышний на ниточках водит

И пихает в сундук, доведя до конца.

В отличие от богоборчества, атеизм либо вовсе отрицает существование Бога, либо предполагает полное неучастие богов в земной жизни. Атеизм как философская и мировоззренческая система проявился уже в античности. Наиболее радикальным атеистом античности был афинский философ Эпикур. Он допускал существование богов, но не признавал их ни создателями мира, ни участниками мировой драмы. По Эпикуру, человек не должен страшиться богов, поскольку они не оказывают никакого влияния ни на мир, ни на людей. Боги – бессмертные, блаженные существа, которым не свойственны ни гнев, ни благоволение к людям. Эпикур пишет по этому поводу: «Да, боги существуют: познание их – факт очевидный. Но они не таковы, какими их представляет себе толпа, потому что толпа не сохраняет о них постоянно своего представления. Нечестив не тот, кто устраняет богов толпы, но тот, кто применяет к богам представления толпы: ибо высказывания толпы о богах являются не естественными понятиями, но лживыми домыслами, согласно которым дурным людям боги посылают величайший вред, а хорошим – пользу». Эпикур не верил в загробный мир и бессмертную душу. Эти верования, считал философ, порождены страхами, а задача человека – избавиться от этих страхов. Таким образом, Эпикур предвосхищает знаменитый афоризм римского поэта I века н. э. Стация: «Богов впервые в мире создал страх». Человек, по Эпикуру, не должен бояться ни смерти, ни посмертной кары. Он должен стремиться к наслаждению. Правда, не стоит путать наслаждения Эпикура с примитивными инстинктами людей. Философ презирал богатство, призывал довольствоваться малым, был очень аскетичным в еде. Подлинное наслаждение – само чувство жизни, победа над предрассудками и страхами.

При этом было бы неверно говорить, что Эпикур не чтил богов. Он преклонялся перед ними, но его преклонение имело иные корни. Замечательный философ и знаток античности А. Ф. Лосев проницательно заметил по этому поводу: «Нужно иметь в виду, что, отрицая воздействие богов на мир, Эпикур отрицает и смысл молитвы. И если тем не менее им проповедуется богопочитание, то не для того, чтобы умолять богов о дарах, не ради каких-нибудь своекорыстных целей, но исключительно ради бескорыстного и чисто эстетического общения с ними как с высшими существами. Во всяком случае, по Эпикуру, «мудрец должен преклонять колена перед богами». Передавали, что когда кто-то встретил Эпикура в храме, то тут же восторженно воскликнул, что он никогда так хорошо не понимал всего величия Зевса, как в тот момент, когда увидел коленопреклоненного Эпикура. Да, Эпикур почитал богов! Но это-то и есть то, что мы должны называть античной эстетикой». И через несколько абзацев Лосев резюмирует, что почитание богов у Эпикура «и заключается в эстетическом любовании на них, в эстетическом уважении к ним, в эстетическом восхищении этими богами. Когда Эпикур молился, то едва ли он вступал в связь с богами, как все верующие с предметом своей веры. Нет, он любовался идеальной беззаботностью богов, их идеальным бесстрастием, их всегдашней погруженностью в идеальное самонаслаждение, а короче сказать, их идеальным эпикуреизмом. Эпикурейские боги в последней своей основе являются не чем иным, как идеальными эпикурейцами».

Философия Эпикура оказала большое влияние на всю европейскую культуру, хотя в целом осталась уникальной. Такого чисто эстетического отношения к высшему миру далее мы не увидим.

В последующие эпохи атеизм все чаще ставил под сомнение само существование Бога. Новое время характеризовалось доверием к разуму и науке, и в какой-то момент многим ученым стало казаться, что наука и Бог несовместимы.

На этом была построена, например, теория основателя позитивизма Огюста Конта (XIX век). Конт выделял три стадии развития человечества: теологическую (господство религии и веры), метафизическую (господство отвлеченных идей) и научную, позитивную (господство разума и науки). Девиз последней стадии – любовь как принцип, порядок как основание, прогресс как цель. На этой стадии, как считал Конт, наука окончательно должна вытеснить религию. Любопытный парадокс, однако, состоял в том, что сам О. Конт был человеком, склонным к мистицизму, и в его жизни, особенно в последние годы, было много эпизодов, явно противоречащих его теории.

Радикальную атеистическую концепцию создал немецкий философ Людвиг Фейербах. Фейербах начинал с изучения богословия, и в юности мучительно пытался понять феномен Бога. Однако с годами он все более склонялся к философскому восприятию мира, в котором Богу не было места. Философия, считал Фейербах, противоположна религии. Центральной фигурой мироздания, по Фейербаху, является человек, а Бог – его порождение. Наклонность к религиозному творчеству коренится в природе человека. Не только дети и дикари, но и взрослые культурные люди обнаруживают стремление проецировать свои черты вовне. Религия есть важнейший вид такого антропоморфизма. Бог есть проекция идеала человека, однако религиозный человек этого не сознает. Он поклоняется себе, думая, что поклоняется высшей силе. В этом Фейербах видит разницу между религией и, например, искусством. В искусстве человек тоже проецирует идеал, но он ему не поклоняется, понимая, что это не сверхсущество, а он сам. Главной своей заслугой Фейербах видит именно раскрытие «человеческой» сущности религии, в которой, по его мнению, нет ничего сверхъестественного и надчеловеческого:

«Не я, а религия поклоняется человеку, хотя она или, вернее, теология, отрицает это. Не только я, но и сама религия говорит: бог есть человек, человек есть бог. Не я, а сама религия отвергает и отрицает такого бога, который не есть человек, а только рациональная сущность; она заставляет бога сделаться человеком, и только этот ставший человеком, по-человечески чувствующий и мыслящий бог становится предметом ее поклонения и почитания. Я только разоблачил тайну христианской религии, сорвал с нее противоречивый и ложный покров теологии и – как оказывается – совершил настоящее святотатство».

Из этой цитаты, впрочем, видно, что Фейербах анализировал христианство, а выводы экстраполировал на религию вообще, что не совсем корректно. Концепция Фейербаха оказала огромное влияние на последующую философию, и эхо его идей слышно во многих новейших теориях.

В трудах Карла Маркса религия развенчивается еще более радикально. Если Фейербах видел в религии проекцию «человека вообще», то Маркс считал ее общественным порождением, отражением неправильно устроенного общества. «Религия, – считал Маркс, – есть самосознание и самочувствование человека, который или ещё не обрёл себя, или уже снова себя потерял. Но человек – не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Человек – это мир человека, государство, общество. Это государство, это общество порождают религию, превратное мировоззрение, ибо сами они – превратный мир». Следовательно, продолжает мыслитель, религия должна быть уничтожена, но уничтожить ее можно лишь радикально изменив общество, создав общество свободных и сильных людей. Отсюда и хрестоматийно известное определение: «Религия – это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она – дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа».

Марксизм утвердился как господствующая и порой единственно допустимая идеология во многих странах, в том числе и в России, и в какой-то момент многим показалось, что тайна религии раскрыта и что религиозное сознание в этих странах более не возродится. Однако все оказалось сложнее. Фактически сам марксизм стал приобретать черты новой религии: мысли Маркса и Энгельса не подвергались критике, политические вожди (Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и др.) обожествлялись. После того, как социалистическая идеология в большинстве стран обанкротилась, на ее место вновь стала претендовать религия. Видимо, какие-то очень важные основания религии Марксом были упущены.

Мы уже говорили, что в строго научном смысле слова и теологические, и атеистические концепции уязвимы, так как в любом случае аксиома веры предшествует системе доказательств. Из доказательств бытия Бога не следует однозначный вывод о Божественном присутствии, а доказательства атеистов касаются, скорее, социологии религии, чем самого факта отсутствия Бога. Именно поэтому большинство ученых-религиоведов новейшего времени акцентируют внимание на тех аспектах теории религии, которые поддаются более строгому научному анализу, вынося за скобки проблему бытия или отсутствия Бога как такового.

Из этого, впрочем, не стоит делать вывод, что проблема бытия/небытия Бога канула в Лету. Мы сейчас говорим лишь об общем векторе науки «религиоведение», а не о ситуации в современной философии и теологии. Споры о Боге не прекращаются и, судя по всему, в ближайшем будущем не прекратятся. Ученые-атеисты яростно доказывают невозможность Бога в научной картине мира, теологи выступают с противоположных позиций.

Из заслуживающих внимания атеистических книг последних лет стоит отметить резонансную монографию известного британского генетика Ричарда Докинза* «Бог как иллюзия», где автор пытается последовательно с естественнонаучных позиций опровергнуть доказательства бытия Божьего. Уже в предисловии автор настаивает, что лишь атеизм – единственно адекватное мировоззрение современности: «Атеизм – действенное мировоззрение, выбор отважных, замечательных людей. Ничто не мешает человеку, будучи атеистом, быть счастливым, уравновешенным, глубоко интеллигентным и высокоморальным». Книга вызвала много споров, но ее стоит прочесть любому человеку, интересующемуся религией. Хотя бы для того, чтобы представить себе современную систему аргументов и контраргументов.

Противоположная позиция, то есть обоснование Бытия Божьего с учетом достижений современной науки и философии, представлена, например, в известной книге Христоса Янараса* «Вера церкви», где автор пытается гармонизировать отношения между верой и интеллектом: «Библейская и церковная антропология не противопоставляет себя ни фактическим данным, ни языку современной биологии. Наука не может нанести вреда церковной истине и потому должна вызывать беспокойство лишь у сторонников вульгарного платонизма, часто рядящегося в одежды христианства (прежде всего на Западе) и стремящегося подменить собой подлинно христианскую антропологию». Книга Янараса написана умно и интересно, с ней стоит ознакомиться.

Страница 15 из 17

Глава 14 «ВСЯКИЙ БОЖЕНЬКА ЕСТЬ ТРУПОЛОЖСТВО»

Ленин убил много народу, но он помогал строить церкви.

Из школьных сочинений о Ленине

«Снял крест и бросил его в мусор».

По свидетельству сестры Ленина Анны, отец их семейства, Илья Николаевич Ульянов был «искренне и глубоко верующим человеком и воспитывал в этом духе детей».

Как и полагалось в верующей семье, спустя несколько дней после рождения, 28 апреля 1870 года, Владимир Ильич Ульянов принял православное крещение. В гимназии он имел круглые пятерки по Закону Божьему. До 16 лет подросток вместе с родителями принадлежал к симбирскому религиозному Обществу преподобного Сергия Радонежского.

Считается, что толчком к разрыву Ульянова с религией стал следующий случай. Однажды, беседуя с гостем, Илья Николаевич пожаловался, что его дети плохо посещают церковь.

«Сечь, сечь надо!» — наставительно заметил гость, пристально глядя на Владимира.

Эта фраза так возмутила Владимира, что он выбежал из дому и в знак протеста тут же сорвал с груди нательный крестик.

Отвечая позднее на вопрос анкеты «Если вы неверующий, то с какого возраста?» — Ленин написал: «С 16 лет». Как писала Крупская, «вред религии понял Ильич еще пятнадцатилетним мальчиком. Сбросил с себя крест, перестал ходить в церковь. В те времена это было не так просто, как теперь».

По словам Кржижановского, Ленин как-то рассказал ему, «что уже в пятом классе гимназии резко покончил со всяческими вопросами религии: снял крест и бросил его в мусор…». Лепешинский передавал эту сценку еще более красочно: «Он порывисто снял со своей шеи крест, с презрением плюнул на «священную реликвию» и бросил на землю». В таком изображении — это уже не просто равнодушное расставание с угасшей верой, а настоящее богоборчество: нечто вроде «оплевывания дьявола», только наоборот.

«Кокетничанье с боженькой есть невыразимейшая мерзость».

Сама мысль о Боге вызывала у Ленина нестерпимое, почти физическое отвращение. В своих заметках о Гегеле он, между прочим, восклицал: «Бога жалко! Сволочь идеалистическая!»

Между двумя революциями многие большевики увлеклись идеями богоискательства. Ленин, конечно, резко выступил против подобных поветрий. Свою линию он называл «антибожественной». Владимир Ильич яростно обличал «мещанскую, филистерскую, трусливую терпимость к учению о леших, домовых, католических святых и тому подобных вещах». Высмеивал любые споры о Боге — как «споры между человеком, верящим в желтого черта, и человеком, верящим в зеленого черта».

Не соглашался с богоискателями и Максим Горький. «Богоискательство», — писал он, — надобно на время отложить, — это занятие бесполезное: нечего искать, где не положено. Не посеяв, не сожнешь. Бога у вас нет, вы еще не создали его. Богов не ищут, — их создают».

У Ленина эти рассуждения Горького вызвали бурю негодования. «Богоискательство, — писал он Горькому в ноябре 1913 года, — отличается от богостроительства, или богосозидательства, или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего… Всякий боженька есть труположство — будь это самый чистенький, идеальный, не искомый, а построяемый боженька, все равно… Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость…»

Получив это послание Ленина с его страстными рассуждениями о Боге, Горький, по его словам, написал в ответ: «Владимир Ильич, Ваш духовный отец — протопоп XVII века Аввакум, веривший, что дух святой глаголет его устами, и ставивший свой авторитет выше постановлений Вселенских соборов».

После этого резкого обмена мнениями Горький перестал отвечать на письма Ленина, и они не встречались вплоть до сентября 1918 года. «У меня, к сожалению, — писал Владимир Ильич в 1916 году, — порвалась отчего-то переписка с ним…» «Горький, — замечал он тогда же, — всегда в политике архибесхарактерен и отдается чувству и настроению». Еще раньше Владимир Ильич высказывался о Горьком с исчерпывающей прямотой: «Это, доложу я вам, тоже птица… Очень себе на уме, любит деньгу… Взобрался на литературный Олимп, на котором и кочевряжится и с высоты которого ругает направо и налево и грубо оплевывает всех и вся… Великий фигляр и фарисей, по русской поговорке: «Спереди благ муж, а сзади всякую шаташеся»… Впрочем, человек он полезный, ибо, правда из тщеславия, дает деньги на революцию и считает себя… «преужаснейшим» большевиком…

«Показать, чем набиты эти чучела».

Февральская революция не отделила церковь от государства. Однако накопившееся в обществе раздражение против государственной религии и церкви сразу выплеснулось с небывалой силой. Карикатуры на попов из либеральной печати 1917 года мало уступают по своему накалу лучшим образцам советского «безбожного» творчества. Вот, например, рисунок Дени — пародия на известную картину Нестерова «Видение отроку Варфоломею». Различие состоит в том, что навстречу отроку из леса выходит не исхудалый аскетичный монах, а по-раблезиански пузатый священник, на шее у которого вместо креста болтается туго набитый кошелек…

Фельетон Виктора Юза (Ю. Волина) из журнала «Бич»: некий поп просит журналиста, чтобы его называли «товарищ-поп», ведь даже извозчика теперь зовут не иначе как «товарищ-извозчик».

«— И не просите, батюшка. Никак не могу. Обидно… Для товарищей. Ведь если всякого товарищем звать, так слово «товарищ» ругательным станет…

— Так, значит… Господи!.. Что же это?.. Значит, извозчик и тот достойнее священнослужителя?..

— Ничего не поделаешь, батюшка! Такое положение. Против извозчика ничего не скажешь… Ну, груб. Однако извозчика встретить не только не дурная примета, а даже в некотором роде удача. А попа встретить — самая дурная примета. Сами знаете, батюшка!.. Уж вы меня извините, батюшка, а оставайтесь лучше батюшкой! Батюшки всякие бывают… А «товарищ» это дело другое… Заслужить надо, батюшка!..»

Поэт Василий Князев в те дни публиковал такие стихи:

Товарищи, в негодовании слепом
Готовы вы все злое видеть в Боге, —
Не смешивайте Господа с попом:
У нас совсем различные дороги.

Как видно, даже стараясь защитить веру, поэт и не думал заступаться за духовенство… Другие характерные шутки из печати 1917 года:

«Жрец. Честные мощи, чуждые гниения, кладутся в раки.

Эхо. Враки».

«Закон Божий — это пока его не преподают. Когда его начинают преподавать, это уже не закон Божий, а человеческое беззаконие».

Несмотря на такие настроения в обществе, для большевиков православная церковь оказалась весьма серьезным противником. Только духовенство, белое и черное, в 1917 году насчитывало более 200 тыс. человек…

20 января 1918 года Ленин подписал «Декрет о свободе совести». Декрет вводил не только свободу вероисповедания, но и, по выражению Ленина, «свободу от религии». Преподавание закона Божьего в школах отменялось, вместо церковного вводился гражданский брак, а имущество церкви объявлялось «народным достоянием»… Всероссийский патриарх Тихон, избранный на свой пост уже после Октября, открыто и резко осудил основные положения этого декрета.

В первую годовщину Октября патриарх направил открытое «Письмо Совету народных комиссаров», где сурово обличал все стороны политики большевиков, в том числе Брестский мир, упразднение частной собственности… «Мы переживаем ужасное время вашего владычества, — говорилось в письме, — и долго оно не изгладится из души народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней образ зверя». Заканчивалось послание грозным пророчеством: «От меча погибнете сами вы, взявшие меч». Это письмо в десятках тысяч копий распространялось по всей России.

В январе 1918 года патриарх провозгласил анафему всем причастным к революционным самосудам. «Властью, данной нам от Бога, — говорилось в его послании, — анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной». Это послание вошло в историю как «анафема большевикам». (При таком широком толковании одним из отлученных от церкви, очевидно, следует считать и самого Владимира Ильича.) Либеральная газета «Русские ведомости» приветствовала это послание патриарха и с надеждой предсказывала: «Революционный козел обломает рога свои о церковь». Другая кадетская газета, «Современное слово», писала: «Анафема. Какое ржавое, пыльное слово. Подслоем вековой пыли еще горит оно страшным огнем… В этом слове — дым погребальных свечей, огонь костров, треск костей, переломленных испанским сапогом и пыточным колесом. В этом слове — средневековье… И вот оно, это ржавое слово, загудело вчера вновь в Петрограде. Церковь вынула вновь заржавленный меч из своих ножен». А анархический «Голос труда» только смеялся над упоминанием в послании геенны огненной: «Отче благочинный! Ведь этими «страшными» словами можно теперь только детей неразумных пугать…»

Некоторых большевиков (например, Александру Коллонтай) за борьбу с церковью предавали анафеме и поименно. Владимир Ильич шутливо замечал Коллонтай: «Хотя вы и анафема теперь, но вы не в плохой компании: будете поминаться вместе со Стенькой Разиным и Львом Толстым».

В эти дни Ленин как-то бросил по адресу патриарха: «Сообщите ему, что советская власть не намеревается надеть на его голову венец мученичества…» Левая оппозиция упрекала большевиков за непомерную мягкость к церкви. «Борьба с религиозной язвой… большевиками не ведется почти совершенно», — сожалела московская газета «Анархист» в сентябре 1918 года. Газета требовала немедленно закрыть все храмы, ставя большевикам в пример французских якобинцев: «В целях разоблачения религиозного шарлатанства французские рабочие вытаскивали на площадь мощи и разоблачали их перед народом, сжигали их. Вот какое завещание оставили нам французские революционеры 1793 года…»

С октября 1918 года в Советской России действительно началась кампания вскрытий рак и гробниц с мощами православных святых. Власти стремились показать, что мощи вовсе не «нетленны», как утверждала церковь. Всего состоялось 63 вскрытия в 14 разных губерниях, после чего мощи передавались в местные музеи. Ленин озабоченно спрашивал: «Снимают ли киноленты, когда вскрывают мощи различных святых?»

Были сняты и вышли на экраны «разоблачительные» фильмы о вскрытии мощей, например «Вскрытие мощей Сергия Радонежского». Большевик Петр Красиков в апреле 1919 года сообщал Ленину о съемках этого фильма: «Сергия Радонежского в Троицкой лавре благополучно вскрыли. Ничего, кроме трухи и старых костей, не оказалось…» Ленин сделал приписку: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино во всей Москве».

Сам он тоже посмотрел один из таких фильмов — «Вскрытие мощей Тихона Задонского». Фильм Ленину понравился. Он говорил: «Не нужно никакого издевательства, а нужен только правильный естественно-научный подход… Показать то, чем были набиты попами эти чучела, показать, что покоилось, какие именно «святости» в этих богатых раках, к чему так много веков с благоговением относился народ и за что так умело стригли шерсть с простолюдина служители алтаря, — этого одного достаточно, чтобы оттолкнуть от религии сотни тысяч лиц».

Что же было обнаружено при вскрытии помимо останков святого Тихона Задонского, что показалось Владимиру Ильичу столь разоблачительным? Вот отрывок из протокола: «Картон, выкрашенный под телесный цвет. Фальсификация рук и ног при помощи ваты и картона. В перчатке прорез, в котором вложен картон телесного цвета, и к нему прикладывались верующие. Дамские чулки, ботинки, перчатки. Вместо груди — железный каркас»… И все-таки, согласно тем же протоколам, почти во всех случаях в мощах действительно находили останки умерших, довольно часто — мумифицированные (то есть «нетленные»).

Большим успехом в начале 20-х годов пользовались публичные диспуты на тему «Существует ли Бог?». Бога защищало духовенство, против выступали большевики или анархисты. Шутка 1922 года (из журнала «Мухомор»):

«— Чем кончились прения? Как решили: есть Бог или нет?

— Мнения разделились… Пришлось решить большинством голосов».

Наряду с упадком веры отмечались и иные настроения. Эсеровская газета «Дело народа» писала в 1919 году:

«Интересно отметить следующее наблюдение. Религиозное чувство в народе за это время сильно упало: церкви посещаются мало, посты соблюдаются немногими… Не раз приходилось слышать в… крестьянстве рассуждения такого рода: «Ну, я теперь вот неверующий: церковь мне не нужна, но как они смеют глумиться над верой других и превращать церкви в театры!».

А петроградская газета «Эра» летом 1918 года высмеивала всю церковную реформу большевиков в стихах С. Гусева-Оренбургского «Декрет»:

Кратким росчерком пера
Церковь упразднили
И убраться со двора
Бога попросили.
Очень просто: Бог землей
Правил многи лета
И уволен на покой
Волею Совета.
К Богу прибыл делегат
И указ читает:
— «Ваш земной протекторат
Ныне отпадает.
Потрудитесь сообщить
Званье, чин и лета,
Также паспорт предъявить
Иль мандат Совета.
Решено: реквизовать
Райские запасы,
Сейфы все конфисковать,
Опечатать кассы.
Храмы, скиты отобрать
В пользу бездомовных.
Всех монахинь повенчать
И расстричь духовных.
Перешляпить клобуки,
Перефрачить рясы.
Тропари и кондаки
Петь на светски гласы.
Описать и взять к рукам
Все святые мощи
И раздать их беднякам
Па приправу во щи.
Дух святой цензуровать
И без сожаленья.
Меч Господень передать
Для уничтоженья.
Наблюдете учредить
За Марией-Девой
А Адаму предложить
Развестися с Евой.
Жену Лота рассолить
И вернуть без спору
И самоопределить
Содом и Гоморру…»

«Тихон стоит во главе этого мятежа рабовладельцев».

Весной 1922 года «поединок» между Лениным и патриархом вновь стал открытым и явным. Власти приняли решение в связи с голодом в Поволжье изъять церковные ценности (которые еще ранее были объявлены народным достоянием). Патриарх не счел возможным промолчать. В своем воззвании от 28 февраля он написал: «С точки зрения Церкви подобный акт является актом святотатства… Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается ею, как святотатство, мирян — отлучением от нее, священнослужителей — извержением из сана».

После столь решительного послания изъятие ценностей уже не могло пройти вполне гладко. В городе Шуя верующие ударили в набат, отогнали от храма комиссию по изъятию ценностей и конную милицию. Против восставших бросили армию — в столкновениях пострадали более 40 человек, в том числе 16 верующих и 26 красноармейцев. Среди толпы были раненые и четверо убитых. Стычки и драки между верующими и представителями властей происходили и в других местах. По некоторым подсчетам, всего за год случилось 1414 таких стычек…

19 марта Ленин продиктовал свое знаменитое секретное письмо по поводу событий в Шуе. Из происшедшего Ленин делал вывод: «Совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение… Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна». Напротив, большевики имеют 99 шансов из 100 выиграть это сражение. Глава Совнаркома категорически заявлял: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления». «Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся». Никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст властям необходимого сочувствия широких крестьянских масс.

Такое рассуждение — «надо извлечь пользу из голода» — может показаться шокирующим на современный взгляд. Но оно было вполне в духе тех лет, когда даже в голоде и людоедстве умудрялись находить какую-то новую, небывалую грань свободы. Из очерка журналиста А. Васильковского: «В тяжко голодающем Саратове в кружке поэтов некая поэтесса читает стихи о том, как «вкусна человеческая ляжка», «как несравним студень из матери» и «как хорошо кушать человечину, когда стол накрыт вместо скатерти саваном»… Для тогдашнего умонастроения характерно, что почти никто из слушателей не стал осуждать эти стихи: в них увидели нечто передовое и свободолюбивое. «Только один старый журналист осмелился упрекнуть озорницу, и притом в очень умеренных и робких выражениях, в «некультурности»…»

Вернемся к ленинскому письму. Владимир Ильич ссылается на Никколо Макиавелли, не называя, впрочем, его по имени: «Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый кратчайший срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут». «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Вот цитата Макиавелли (из его самой знаменитой работы «Государь»), которую подразумевал Ленин: «Жестокость применена хорошо в тех случаях — если позволительно дурное называть хорошим, — когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже. Действуя первым способом, можно… удержать власть; действуя вторым — невозможно. Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение».

В том же письме Ленин осторожно оговаривался: «Самого патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев». Очевидно, Ленин понимал, что арест и тем более расстрел Тихона вполне могут оказаться теми «жестокостями», которых «массы не вынесут».

«Тихона целесообразно нам не трогать».

Сражение против духовенства во главе с Тихоном разворачивалось по всем правилам военной науки. Внутри церкви при поддержке властей развернули деятельность «обновленцы». (Некоторые из этих групп действовали с весны 1917 года.) Эти оппозиционные патриарху течения выступали под различными именами: «Живая церковь», Пуританская партия революционного духовенства и мирян, Союз общин древлеапостольской церкви (принявший вместе с тем второе, сверхсовременное название — «Содац»)… Обновленцы осуждали Тихона за нежелание отдать все накопленные церковью богатства. «Пусть чаши в церквях будут деревянными, как в старину», — призывали они. Обновленцы провели свой собор, на котором объявили об упразднении патриаршества.

Михаил Булгаков в сменовеховской газете «Накануне» иронизировал над обновленцами:

«— Живые попы.

Более меткого прозвища я не слыхал во всю свою жизнь. Оно определяет означенных представителей полностью — не только со стороны их принадлежности, но и со стороны свойств их характера…»

Красная печать, конечно, вдоволь посмеялась над борьбой, разгоревшейся внутри духовного сословия. Доставалось и «живой», и «мертвой» церкви. Из журнала «Красный ворон»:

«— Эй, гражданка! Вы — за Тихона, или за древнеапостольскую церковь?

— Не… мы, извините, за швейцара».

Одна из карикатур К. Елисеева весной 1923 года изображала поединок Тихона с неким обновленцем. Борцы сошлись врукопашную прямо на улице, их обступает многочисленная толпа зевак. Оба одеты по-спортивному, на патриархе — только белые трусы с изображением херувима, на его противнике — черный спортивный комбинезон, скроенный наподобие рясы. На животе у Тихона вытатуировано всевидящее око, заключенное в треугольник. Подпись гласит: «Страничка спорта. Всероссийские чемпионы борьбы за божью благодать»…

В Москве и Петрограде прошли открытые судебные процессы над духовенством и прихожанами, которые словом или делом боролись против изъятия ценностей. Самого патриарха на суде допросили в качестве свидетеля, но затем взяли под стражу. В одном из тогдашних фельетонов (в журнале «Крысодав») чекисты со своими арестами добирались… до самого Господа Бога.

«— Кто арестован?

— Гр. Саваоф Вседержителев, так называемый бывший бог.

— Связь его с бывшим патриархом установлена?

— Да…»

Все эти события (в особенности церковный раскол), очевидно, подтолкнули Тихона изменить его первоначальную позицию. 16 июня 1923 года патриарх (к тому времени уже два месяца как арестованный) решился пойти на примирение с властями. Он подписал заявление, в котором выражал раскаяние в своей антисоветской деятельности и добавлял: «Я отныне Советской власти не враг». Это была продуманная уступка — позднее патриарх пояснял в частных беседах: «Я написал… что я отныне — не враг Советской власти, но я не писал, что я друг Советской власти».

Спустя 11 дней патриарх был освобожден. Это помогло ему справиться с расколом: десятки священников и епископов, ранее ушедших к обновленцам, теперь приносили покаяние патриарху и возвращались в лоно традиционной церкви. В Петрограде к началу 1924 года патриарху подчинялись уже 83 из 115 храмов. Обновленческое движение было сломлено (хотя формально и просуществовало до 1946 года). Художник Бант изображал происходившее так: старец Тихон важно шествует впереди большой отары овец, а обновленцы (у ног которых жмется одна-единственная сиротливая овечка) горько жалуются: «Что же это такое? Мы на ножницы истратились, а стричь он будет?»

Шутка:

«— Слышали, «Живая» церковь примирилась с «Мертвой».

— Гм… Вместе, стало быть, вышел «Живой Труп»…» Советская печать расценила освобождение патриарха как важную победу. На одной из карикатур белогвардеец переживает «душевный разлад», восклицая с досадой: «Проклятые большевики! Выпустили патриарха…»

А вот характерный отрывок из фельетона (подписанного «Яга»): дело Тихона обсуждают некие могущественные иностранцы (вероятно, лорд Керзон и архиепископ Кентерберийский).

«— Хорошие вести, милорд.

— Я слушаю вас, ваше святейшество.

— Его арестовали…

— Очень хорошо!

— … посадил и в тюрьму…

— Очень хорошо!

— …есть большая надежда на то, что будут судить и, может быть, расстреляют.

— Очень, очень хорошо!..

— Народные массы подготовляются. Духовенство ждет только сигнала.

— Прекрасно!

— Заказана рака для мощей.

— Целесообразно».

Но внезапно все идет прахом: «— Не хочет умирать!!!

— Как так?

— Раскаялся!..

— Не… не может быть! А мощи?.. А интервенция!..

— Да все к черту!..

— Д-да-а…

Полумрак… Тишина… Сдавленные рыдания».

Другой фельетонист деловито подытоживал: «Получены покаянные слезы патриарха Тихона и записаны на прибыль воды в Патриарших прудах».

Трудно тем не менее сказать, кто одержал окончательную победу в этом поединке — глава большевиков или же глава церкви. Как известно, патриарху довелось пережить вождя революции (который был на пять лет его моложе). Патриарх Тихон еще застал первый мавзолей, куда положили забальзамированное тело Владимира Ильича. Рассказывали, что при стройке рабочие повредили канализацию — и котлован затопили сточные воды. Легенда вложила в уста патриарха Тихона язвительное замечание по этому поводу: «По мощам и елей!»

Впрочем, вполне возможно, что патриарх ничего подобного не произносил. В народе рождались и противоположные легенды. Так, автору этих строк довелось в 70-е годы слышать любопытную историю о том, что последними словами умирающего Ленина, которые услышали его врачи, будто бы были: «Боже! Боже!» (Такие короткие словечки Ленин в то время вполне еще мог произносить.) Само по себе это, разумеется, ровным счетом ничего не значит — сочинения Владимира Ильича пестрят упоминаниями Господа, Христа Бога и даже Аллаха (Боже сохрани! Боже упаси! упаси нас, Господи! Господи боже мой! Аллах их разберет! побойтесь Бога, товарищи-меньшевики! и т. д.). Но создатели легенды, несомненно, вкладывали в нее смысл «примирения Ленина с Богом».

Как ни удивительно, после кончины Владимира Ильича многие верующие вписывали имя «раба Божьего Владимира» в поминания, заказывали по нему панихиды. Некоторые стали обращаться к своему предстоятелю с вопросами: можно ли служить панихиды по усопшему?

И 25 января 1924 года патриарх Тихон опубликовал такой ответ: «По канонам Православной Церкви возбраняется служить панихиду и поминать в церковном служении умершего, который был при жизни отлучен от Церкви. Но Владимир Ильич Ленин не отлучен от Православной Церкви Высшей церковной властью, и потому всякий верующий имеет право и возможность поминать его. Идейно мы с Владимиром Ильичей Лениным, конечно, расходились, но я имею сведения о нем, как о человеке добрейшей и поистине христианской души».

«Место религии заступит театр».

Вообще, несмотря на яростное неприятие Лениным религии, он часто пользовался библейскими выражениями. Так, он по разным поводам писал: «Больше радости об одном грешнике раскаявшемся, чем о 99 праведниках… Но много званых, да мало избранных… Да — да, нет — нет, а что сверх того, то от лукавого!.. Не вливайте нового вина в старые мехи!.. Не ходите на совет нечестивых… Надо клеймить их. Иначе великий грех на душе: позволять им соблазнять малых сих… Давно уже сказано: не всяк, глаголющий «господи, господи», внидет в царствие небесное…» и т. д. Когда большевиков в 1917 году упрекали за отказ от идеи Учредительного собрания, Ленин ответил: «Я скажу вам то, что вы все знаете: «не человек для субботы, а суббота для человека».

Владимир Ильич безо всякого смущения переосмысливал библейские образы. Так, «Коммунистический манифест» он определял как «евангелие» социал-демократии, а революционную борьбу называл борьбой «за создание рая на земле».

Но самый, пожалуй, яркий пример заимствования идей христианства — слова апостола Павла (из второго послания к фессалоникийцам): «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Ленин много раз повторял эту мысль, даже называя ее «основным законом» нового общества, «первым, основным, коренным началом»: «Нетрудящийся не должен есть». «Кто не работает, тот да не ест» — это понятно всякому трудящемуся… Девять десятых населения России согласны с этой истиной». Ленин развивал мысль апостола: «У нас… один только лозунг, один девиз: всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни». Вошла фраза из Нового Завета и в текст советской конституции.

Видимо, это заимствование у христианства было не случайным, а вполне сознательным. Ленин высказывал даже некоторую симпатию к раннему христианству. «Христиане, — писал он в 1917 году, — получив положение государственной религии, «забыли» о «наивностях» первоначального христианства с его демократически-революционным духом». В 1921 году Ленин замечал, что в рядах большевиков могут быть и верующие.

Владимир Ильич понимал также, что религия дает человеку многие эстетические переживания, которым нужна какая-то замена. Глава Советского государства Михаил Калинин вспоминал: «Я был на квартире у Владимира Ильича, и там мы разговорились о том, чем заменить религию?.. Владимир Ильич мыслил так, что, пожалуй, кроме театра, нет ни одного института, ни одного органа, которым мы могли бы заменить религию… Ленин говорит, что место религии заступит театр».

Большевик (Кустодиев Б.М.)

При всем разнообразии трактовок тема «Ленин и религия» рассматривалась слишком узко. Способствовала этому и деятельность самого Ленина, который призывал бороться с религией как с идеологией правящих классов, одурманивающей и закабаляющей простой народ; для чего необходимо изменить социальные условия, издавать антирелигиозную литературу и вести атеистическую пропаганду. Но истинное отношение Ленина к религии не вскрывалось вполне его критикой религиозной идеологии. Ленинский фанатический атеизм, яростную борьбу с религией невозможно свести к борьбе с тем социальным вредом, который, как считается в марксизме, приносит ошибочная, но исторически обусловленная форма идеологии — религия. Надо сразу сказать: Ленин боролся не с религией, а с Богом, существование Которого яростно отрицал.

Чтобы коснуться тайны отношения Ленина к религии, необходимо вспомнить гениального провидца Достоевского, который сумел вскрыть богоборческую интенцию в европейской культуре. Как художник, Достоевский не формулировал свои представления в законченных понятиях, но в «философии в образах» он предельно точен. Достоевский борется с материалистическими взглядами своих оппонентов, но при этом не считает их собственно материалистами. Сознание атеистов – персонажей его романов – двойственно: они нуждаются в Боге, чтобы Его отрицать.

Подобное можно увидеть в поведении Ленина. Он не мог упоминать о религии без проклятий, ибо был одержим потребностью паталогической хулы всего божественного: религия у него не иначе как «поповщина», «заигрывание с боженькой», «самая гнусная из вещей», «труположество», ибо «Всякая религиозная идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье с боженькой есть невыразимейшая мерзость… самая опасная мерзость, самая гнусная зараза». В подходе к различным историческим явлениям Ленин щеголял тем, что вскрывал во всем относительность и боролся со всякими представлениями об абсолютном. В этом был стержень его борьбы с духовностью. Но когда дело доходило до религии, Ленин отступал даже от «беспристрастной» марксистской методологии и впадал в неистовство и беснование. За этим кроется ощущение религиозной реальности как абсолютного врага. Здесь терпения Ленина не хватало даже на то, чтобы хотя бы для вида представить религию как нечто исторически обусловленное и преходящее.

Ленин в работе «Детская болезнь левизны в коммунизме» учил, что на компромисс нужно идти везде и во всем, кроме коммунистических целей. Он издевался над теми, кто не был способен на это. Но сам Ленин никогда не допускал компромисса с религией, ему никогда не приходило в голову хитрить с Богом, с Церковью, с религией. Сталин, будучи верным ленинцем во всем другом, все же допускал во время войны использование религии для сохранения власти на первом коммунистическом плацдарме. Маркс, хотя и любил говорить всякие гнусности о религии, все же делал попытки исторического подхода. Ленин же скатывался даже ниже уровня марксизма и был в восторге от самых пошлых антирелигиозных брошюрок и вульгарных критиков религии, вроде ядовитого и ернического Гельвеция.

Ленин боялся не только религиозной реальности, но и религиозных символов. Он не мог выносить самого упоминания Бога. Например, к «богоискательству» и «богостроительству» он был непримирим, хотя в этих учениях представления о реальном Боге отсутствовали, и можно было бы из них извлечь «революционную» пользу в атеистической пропаганде. То, что Ленин органически не мог заигрывать с религией и относился ко всему, с нею связанному, более чем серьезно, показывает, что для него уничтожение религии являлось главной целью коммунистического режима. При Ленине начались самые кровавые и массовые религиозные гонения за всю мировую историю.

Уже 1 мая 1919 года в документе, адресованном Дзержинскому, Ленин требует: «Необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады». 25 декабря 1919 года по поводу дня Николая Чудотворца, когда православные люди не могли работать, Ленин издает приказ: «Мириться с «Николой» глупо, надо поставить на ноги все чека, чтобы расстреливать не явившихся на работу из-за «Николы»». В письме Молотову для членов Политбюро от 19 марта 1922 года Ленин настаивает на необходимости использовать массовый голод в стране и призывает коммунистических вождей в рамках кампании «изъятия ценностей» коварно разгромить Церковь, нанести религии сокрушительный удар, чтобы лишить последующие поколения верующих всякой воли к сопротивлению: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей». Ленин соглашается с тем, «что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут». Ленин призывает «дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий». Ленин убеждает своих соратников, что кампания «изъятия церковных ценностей» должна быть проведена «с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Подобный людоедский пафос объясняется тем, что Церковь Ленин ненавидел еще больше, чем религиозную идеологию, так как Церковь – это жизнь в Боге. В ленинском отношении к Церкви чувствуется личная сатанинская злоба, инфернальная ненависть, которую он не способен удержать. Как только представилась возможность разгромить Церковь, Ленин забыл все свои теории о строгих законах истории, в утверждении которых Ленин-марксист противопоставлял себя народничеству. В практике своего отношения к религии Ленин впадает в полный волюнтаризм. Это не только плод лицемерия, а скорее результат двоемыслия, в котором скрывается двойственная природа марксизма-ленинизма. Ленин всегда объявлял себя законченным материалистом и атеистом, но является ли он действительно таковым?

Нет сомнений, что идеология ленинизма материалистична: первичность материи, представление о мире как о механизме, а о человеке как социально-биологической машине – части мировой саморазвивающейся машины. Но по своим задачам и по глубинной ориентированности ленинизм не мог быть материализмом. Логика законченного материализма не допускает каких-либо нормативов поведения, не содержит представлений о должном, так как человек как социально-биологическая машина не может иметь обязанностей перед мировой машиной. К идее Бога такой материализм должен был бы относиться, как к вредной ошибке, но она не может вызывать пафос маниакального отрицания или безудержную жажду хулы. Только обязанность богоборчества заставляет Ленина вести себя по отношению к миру так, будто в его основе лежит нематериальное начало. Отрицая существование Бога, Ленин боролся с Богом и Божественным, как с наиреальнейшей сущностью. Фанатический атеизм ленинского типа возможен только тогда, когда религию отрицают как вредное суеверие, но с Богом борются, как с абсолютно враждебной реальностью.

Однако есть и глубокая закономерность в том, что именно материализм является идеологией ленинизма. Ленинизм не материалистичен по мотивам и задачам, но идеологией ленинизма может быть только материализм. Хотя материализм по своей логике не может обосновать воинственности атеизма, а тем более пафоса богоборчества, он необходим как средство и конечная цель богоборчества. Такая позиция не может быть последовательной, ибо основана на самообмане, игре с самим собой, которая позволяет избежать прямого отрицания принципов, что логически неизбежно при материалистическом мировоззрении. Ленинизм не способен к критическому самоанализу, так как является философским и психологическим двоемыслием, описанным Оруэллом. Глубинной основой всякого двоемыслия является двоемыслие по отношению к Богу.

Большевики на Дону. Кощунства в церкви. Плакат Белого движения. 1918 г.

Ошибочно думать, что атеистический материализм – предельная противоположность религии. Невозможно считать дьявола как персонифицированное небытие, материалистом. Полной противоположностью религии может быть только такой атеизм, который является в то же время антихристианской «религиозностью», со своими писанием и культом, со своими идолами. Ленинизм – это антихристианское вероучение, диктующее образ существования. Тип ленинца-атеиста – не бесстрастный кабинетный ученый, а одержимый фанатик, горящий ненавистью к Божественным основам бытия. Воля ленинизма к глобальному переустройству мироздания признает, что мир не детерминирован, в нем может победить или религия, или атеизм. Мир не материален, но в случае победы коммунизма он может стать материальным. Бог для Ленина – это не то, что есть или чего нет, а то, что может быть, но чего быть не должно, что необходимо уничтожить. Победа над Богом осуществляется через человека, поэтому ориентация марксизма-ленинизма раскрывается с помощью понятия о том, что есть человек и чем он должен стать.

Если в христианстве человек – участник обожения мира, достижения Божественного бытия, то скрытая цель ленинского атеизма – превращение человека в агента развоплощения, в источник небытия. Но это не просто воля «не быть», а стремление впасть в состояние, противоположное бытию, созданному Богом, и увлечь за собой весь мир. Чтобы человек был сотворцом Божиим, он должен обладать свободой и способностью к творчеству, ибо только путем творчества в Боге можно обожить мир. Чтобы быть проводником небытия, человеку нужно отказаться от свободы и способности творчества и детерминировать себя по отношению к внешним обстоятельствам. Противоположно тому, как христианин хочет жить в Боге — источнике свободы («там, где Дух Господень, там свобода»), марксист-ленинист стремится жить в безличной необходимости, снимающей всякую ответственность за богоотступничество.

Смысл марксистко-ленинской идеологии раскрывается в ее отношении к истории, в формулировании роли человека в истории. Ленин рассматривал человека как производное производственных отношений. Это означает, что у всех людей одной эпохи общая сущность вне зависимости от индивидуального своеобразия, что человек жестко детерминирован окружающей средой. Но над этой средой стоит партия, которая управляет ею («для партии нет ничего невозможного»), следовательно, управляет и человеком. Ибо предельная одержимость богоборчеством освобождает от всех материалистических и атеистических «законов» и наделяет сатанинской свободой в небытии. Таким образом, атеистический материализм утверждает, что общество детерминировано законами материальной истории, но для того, чтобы партийные вожди имели бы свободу рук направлять эти «законы» в интересах богоборческого атеизма. Эту логику раскрыл еще Достоевский, который в анализе феномена нечаевщины в образе Шигалева предвосхитил будущее воплощение коммунизма. Шигалев «предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, – разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений, – весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны». Эту железную логику всякого богоборчества Россия и испытала на себе.

Достоевский страстно боролся с материалистическими теориями о том, что человека «заедает среда», но он не считал своих героев-революционеров материалистами. И не случайно назвал свой роман «Бесы». На материализме, не содержащем никакой этики, паразитирует бесовское богоборчество, которое не может выступить открыто, ибо самим фактом богоборчества признает Того, против Кого борется, – Бога.

Таким образом, ленинизм – диалектическое сочетание предельного атеизма с особого рода религиозным пафосом. Это — одержимость сатанизмом как тотальным богоборчеством. Ленинизм материалистичен по идеологии, но не по онтологии. Материализм и атеизм – это орудие борьбы с тем, что само по себе может существовать только за пределами этого мировоззрения. Цель и замысел ленинизма – построение предельно антихристианского общества, а скрытая конечная цель – небытие. Богоборчество – стержень и доминанта ленинизма. Но богоборчество требует разрушения мироздания как Божьего творения и уничтожения образа и подобия Божьего в человеке. Отсюда беспрецедентные в мировой истории разрушения и геноцид при режиме марксизма-ленинизма. Таким образом, все без исключения части марксистско-ленинского учения подчинены главной цели — достижения адского царства на земле, описывают различные этапы на пути к ней и методологию борьбы во имя ее.

Социализм и религия

Современное общество всё построено на эксплуатации громадных масс рабочего класса ничтожным меньшинством населения, принадлежащим к классам землевладельцев и капиталистов. Это общество — рабовладельческое, ибо «свободные» рабочие, всю жизнь работающие на капитал, «имеют право» лишь на такие средства к существованию, которые необходимы для содержания рабов, производящих прибыль, для обеспечения и увековечения капиталистического рабства.

Экономическое угнетение рабочих неизбежно вызывает и порождает всякие виды угнетения политического, принижения социального, огрубения и затемнения духовной и нравственной жизни масс. Рабочие могут добиться себе большей или меньшей политической свободы для борьбы за свое экономическое освобождение, но никакая свобода не избавит их от нищеты, безработицы и гнета, пока не сброшена будет власть капитала. Религия есть один из видов духовного гнёта, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п. Того, кто всю жизнь работает и нуждается, религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живёт чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание для всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие. Религия есть опиум народа. Религия — род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь.

Но раб, сознавший своё рабство и поднявшийся на борьбу за свое освобождение, наполовину перестает уже быть рабом. Современный сознательный рабочий, воспитанный крупной фабричной промышленностью, просвещенный городской жизнью, отбрасывает от себя с презрением религиозные предрассудки, предоставляет небо в распоряжение попов и буржуазных ханжей, завоёвывая себе лучшую жизнь здесь, на земле. Современный пролетариат становится на сторону социализма, который привлекает науку к борьбе с религиозным туманом и освобождает рабочего от веры в загробную жизнь тем, что сплачивает его для настоящей борьбы за лучшую земную жизнь.

Религия должна быть объявлена частным делом — этими словами принято выражать обыкновенно отношение социалистов к религии. Но значение этих слов надо точно определить, чтобы они не могли вызывать никаких недоразумений. Мы требуем, чтобы религия была частным делом по отношению к государству, но мы никак не можем считать религию частным делом по отношению к нашей собственной партии. Государству не должно быть дела до религии, религиозные общества не должны быть связаны с государственной властью. Всякий должен быть совершенно свободен исповедовать какую угодно религию или не признавать никакой религии, то есть быть атеистом, каковым и бывает обыкновенно всякий социалист. Никакие различия между гражданами в их правах в зависимости от религиозных верований совершенно не допустимы. Всякие даже упоминания о том или ином вероисповедании граждан в официальных документах должны быть безусловно уничтожены. Не должно быть никакой выдачи государственной церкви, никакой выдачи государственных сумм церковным и религиозным обществам, которые должны стать совершенно свободными, независимыми от власти союзами граждан-единомышленников. Только выполнение до конца этих требований может покончить с тем позорным и проклятым прошлым, когда церковь была в крепостной зависимости от государства, а русские граждане были в крепостной зависимости у государственной церкви, когда существовали и применялись средневековые, инквизиторские законы (по ею пору остающиеся в наших уголовных уложениях и уставах), преследовавшие за веру или за неверие, насиловавшие совесть человека, связывавшие казённые местечки и казённые доходы с раздачей той или иной государственно-церковной сивухи. Полное отделение церкви от государства — вот то требование, которое предъявляет социалистический пролетариат к современному государству и современной церкви.

Русская революция должна осуществить это требование, как необходимую составную часть политической свободы. Русская революция поставлена в этом отношении в особо выгодные условия, ибо отвратительная казёнщина полицейски-крепостнического самодержавия вызвала недовольство, брожение и возмущение даже в среде духовенства. Как ни забито, как ни темно было русское православное духовенство, даже его пробудил теперь гром падения старого, средневекового порядка на Руси. Даже оно примыкает к требованию свободы, протестует против казёнщины и чиновнического произвола, против полицейского сыска, навязанного «служителям бога». Мы, социалисты, должны поддержать это движение, доводя до конца требования честных и искренних людей из духовенства, ловя их на словах о свободе, требуя от них, чтобы они порвали решительно всякую связь между религией и полицией. Либо вы искренни, и тогда вы должны стоять за полное отделение церкви от государства и школы от церкви, за полное и безусловное объявление религии частным делом. Либо вы не принимаете этих последовательных требований свободы, — и тогда, значит, вы всё ещё в плену у традиций инквизиции, тогда, значит, вы всё ещё примазываетесь к казённым местечкам и казенным доходам, тогда, значит, вы не верите в духовную силу вашего оружия, вы продолжаете брать взятки с государственной власти, — тогда сознательные рабочие всей России объявляют вам беспощадную войну.

По отношению к партии социалистического пролетариата религия не есть частное дело. Партия наша есть союз сознательных, передовых борцов за освобождение рабочего класса. Такой союз не может и не должен безразлично относиться к бессознательности, темноте или мракобесничеству в виде религиозных верований. Мы требуем полного отделения церкви от государства, чтобы бороться с религиозным туманом чисто идейным и только идейным оружием, нашей прессой, нашим словом. Но мы основали свой союз, РСДРП, между прочим, именно для такой борьбы против всякого религиозного одурачения рабочих. Для нас же идейная борьба не частное, а общепартийное, общепролетарское дело.

Если так, отчего мы не заявляем в своей программе, что мы атеисты? отчего мы не запрещаем христианам и верующим в бога поступать в нашу партию? Ответ на этот вопрос должен разъяснить очень важную разницу в буржуазно-демократической и социал-демократической постановке вопроса о религии.

Наша программа вся построена на научном и, притом, именно материалистическом мировоззрении. Разъяснение нашей программы необходимо включает поэтому и разъяснение истинных исторических и экономических корней религиозного тумана. Наша пропаганда необходимо включает и пропаганду атеизма; издание соответственной научной литературы, которую строго запрещала и преследовала до сих пор самодержавно-крепостническая государственная власть, должно составить теперь одну из отраслей нашей партийной работы. Нам придётся теперь, вероятно, последовать совету, который дал однажды Энгельс немецким социалистам: перевод и массовое распространение французской просветительной и атеистической литературы XVIII века.

Но мы ни в каком случае не должны при этом сбиваться на абстрактную, идеалистическую постановку религиозного вопроса «от разума», вне классовой борьбы, — постановку, нередко даваемую радикальными демократами из буржуазии. Было бы нелепостью думать, что в обществе, основанной на бесконечном угнетении и огрубении рабочих масс, можно чисто проповедническим путём рассеять религиозные предрассудки. Было бы буржуазной ограниченностью забывать о том, что гнёт религии над человечеством есть лишь продукт и отражение экономического гнёта внутри общества. Никакими книжками и никакой проповедью нельзя просветить пролетариат, если его не просветит его собственная борьба против тёмных сил капитализма. Единство этой действительно революционной борьбы угнетённого класса за создание рая на земле важнее для нас, чем единство мнений пролетариев о рае на небе.

Вот почему мы не заявляем и не должны заявлять в нашей программе о нашем атеизме; вот почему мы не запрещаем и не должны запрещать пролетариям, сохранившим те или иные остатки старых предрассудков, сближение с нашей партией. Проповедовать научное миросозерцание мы всегда будем, бороться с непоследовательностью каких-нибудь «христиан» для нас необходимо, но это вовсе не значит, чтобы следовало выдвигать религиозный вопрос на первое место, отнюдь ему не принадлежащее, чтобы следовало допускать раздробление сил действительно революционной, экономической и политической борьбы ради третьестепенных мнений или бредней, быстро теряющих всякое политическое значение, быстро выбрасываемых в кладовую для хлама самым ходом экономического развития.

Реакционная буржуазия везде заботилась и у нас начинает теперь заботиться о том, чтобы разжечь религиозную вражду, чтобы отвлечь в эту сторону внимание масс от действительно важных и коренных экономических и политических вопросов, которые решает теперь практически объединяющийся в своей революционной борьбе всероссийский пролетариат. Эта реакционная политика раздробления пролетарских сил, сегодня проявляющаяся, главным образом, в черносотенных погромах, завтра, может быть, додумается и до каких-нибудь более тонких форм. Мы, во всяком случае, противопоставим ей спокойную, выдержанную и терпеливую, чуждую всякого разжигания второстепенных разногласий, проповедь пролетарской солидарности и научного миросозерцания.

Революционный пролетариат добьётся того, чтобы религия стала действительно частным делом для государства. И в этом, очищенном от средневековой плесени, политическом строе пролетариат поведёт широкую, открытую борьбу за устранение экономического рабства, истинного источника религиозного одурачения человечества.

Н. Ленин.

  1. См. статью Ф. Энгельса «Эмигрантская литература» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XV, 1935, стр. 228).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *