Леонтьев философия

17

УДК 1 (091) (47) «18»

А. А. Мустафин

Особенности философии К. Н. Леонтьева: опыт историко-философской реконструкции

Целью статьи является реконструкция и оценка ключевых особенностей системы философских взглядов К.Н. Леонтьева, их теоретическое осмысление и выявление положительного потенциала и мировоззренческих возможностей для дальнейших историко-философских исследований.

Ключевые слова: К.Н. Леонтьев, славянофилы, органицизм, триединый процесс развития, «византизм», «русский Ницше».

Key words: K.N. Leontiev, Slavophiles, organicizm, a three-pronged development process, «byzantism», «Russian Nietzsche».

Судьба Константина Николаевича Леонтьева уникальна в истории отечественной философской мысли. Родился будущий философ в селении Кудиново Калужской губернии в 1831 г. По окончании Калужской гимназии в 1848 г., он поступает на медицинский факультет Московского университета. Не прослушав полного университетского курса, К. Н. Леонтьев в 1853 г. был выпущен в звании врача, после чего отправился на юг в действующую армию для участия в Крымской войне в качестве военного лекаря. По окончании Крымской кампании он оставил военно-медицинскую службу, перебравшись через некоторое время в столицу. В Петербурге Леонтьев устроился в Азиатский департамент Министерства иностранных дел России и был направлен на дипломатическую работу в Турцию. После десяти лет успешной карьеры, разойдясь во взглядах по политическим мотивам с главой российского дипломатического представительства в Константинополе графом Игнатьевым и недовольный в целом восточной политикой царского правительства, К.Н. Леонтьев вынужден был подать в отставку. Получив её, он около года провёл на горе Афон среди греческих и русских монахов.

© Мустафин А. А., 2015

Пребывание в монастыре и общение с афонскими старцами в корне поменяло мировоззрение К. Н. Леонтьева. Вот что он писал о своём обращении и жизни на святой Афонской горе:

«Что мне за дело до всех этих великих умов и великих открытий. Я всё это давно знаю. Они меня уже ничем не удивят. Я у всех этих великих умов вижу их слабую сторону, вижу их противоречия друг другу, вижу их недостаточность. Может быть, они умом ошиблись не веруя в церковь; математически не додумались… упустили из вида то и другое. И если уж нужно каждому ошибаться, то уж я лучше ошибусь умом по-своему, так как я хочу, а не так, как они учат меня ошибаться. Буду умом моим ошибаться по-моему; так ошибаться, как мне приятно, а не так, как им угодно, всем этим европейским мыслителям!» .

Бескомпромиссность и принципиальность К.Н. Леонтьева в отстаивании своих философских взглядов, самостоятельность и независимость суждений сформировали в российских интеллектуальных кругах вокруг его имени атмосферу враждебности. Парадоксальность мыслей философа не привлекала, а отталкивала, пугала своей необычностью, создав ему образ крайнего реакционера и консерватора. Однако «неизменно и вне всякой зависимости свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме общего презрения и осмеяния» .

Надо сказать, что К. Н. Леонтьев, хотя и называл себя «уединённым (одиноким) мыслителем», имел среди интеллектуалов того времени близких по духу людей, понимающих и разделяющих его философские взгляды и убеждения как при жизни, так и после его кончины. Среди них следует назвать Л. А. Тихомирова, писавшего о редком даре Леонтьева видеть «очень далеко «вперед», в такое будущее, что средний глаз плохо его даже схватывает» . Леонтьев неоднократно и сам говорил о преждевременности своих идей, не понятых и не принятых его современниками:

«Я постоянно оправдан позднейшими событиями, но не современной людской догадкой. Теперь я разучился воображать себя очень нужным, полезным.. .Провидению не угодно, чтобы предвидения уединённого (одинокого) мыслителя расстраивали ход истории посредством преждевременного действия на слишком многие умы» .

В.В. Розанов указывал на его «крупный самобытный ум, на великую силу, место которой в литературе и истории нашей не предопределено» . С.Л. Франк отмечал, что русская интеллигенция не оценила «и совсем не заметила гениального Константина Леонтьева» , что его «мало знают и еще меньше понимают»

После революции 1917 г. число почитателей его таланта сократилось до минимума, и на долгие годы имя русского мыслителя было предано забвению. В советское время серьёзные научные исследования, способные оживить действительный интерес к философским взглядам К.Н. Леонтьева, практически отсутствовали.

Настоящий всплеск увлечения его философией проявился лишь в постперестроечное время. Было опубликовано множество работ, посвящённых К.Н. Леонтьеву, в которых дан ряд оценок системы его философских представлений, имеющих большое значение для комплексного понимания эволюции философских воззрений в российской интеллектуальной среде конца XIX — начала XX в.

Первое, что объединяет большинство современных исследователей в оценке системы философских представлений К.Н. Леонтьева -это сравнительный анализ его социально-философских взглядов со взглядами славянофилов прежде всего А.С. Хомякова, И.В. Киреевского, Ю.Ф. Самарина, И.С. Аксакова, по проблемам взаимоотношений России и Европы, сохранения и упрочения культурной самобытности России. Уберечь Россию от «европейской заразы» — в этом К.Н. Леонтьев соглашался со славянофилами, и это объединяло их взгляды в критическом отношении к Западу. «Славянофилы ведь всегда хотели независимости от Запада. «Запад гниёт”. Согласен» , — писал он в одной из своих статьей. Позицию Леонтьева и славянофилов сближало также понимание необходимости беречь и укреплять российскую государственность, жизненный уклад, традиции и ценности.

«Славянофилы желают, чтобы русское государство было прочным и долговечным.. .чтобы Россия всегда жила своим умом, чтобы она была самобытна не только как сильное государство, но как своеобразная государственность» .

Однако у К. Н. Леонтьева были и существенные расхождения со славянофилами по ряду принципиальных вопросов. Если многие славянофилы не принимали ни прошлое, ни настоящее европейской культуры и цивилизации, то Леонтьев, в отличие от них, полагал, что

«здание европейской культуры было гораздо обширнее и богаче всех предыдущих организаций. В жизни европейской было больше разнообразия, больше лиризма, больше сознательности, больше разума и больше страсти, чем в жизни других, прежде погибших исторических народов. Ко-

личество первоклассных архитектурных памятников, знаменитых людей, священников, монархов, воинов, правителей, художников, поэтов было больше, войны громаднее, философия глубже, богаче, религия беспримерно пламеннее» .

Иначе К.Н. Леонтьев смотрел и на сохранение культурного своеобразия и самобытности России. Славянофилы понимали своеобразие российской действительности в сохранении русской общинности, в повиновении «одному и тому же Самодержавному Государю» . Леонтьев же, в свою очередь, понимал сохранение самодержавия как принудительное начало, которое может удержать Россию от «либерализма и эгалитаризма», а в сохранении сословного неравенства видел защиту от осуществления идеи «всеуравнивания» как неестественного состояния для всякой общественной системы, поскольку полное равенство неизбежно обернётся новым рабством и крушением культуры.

В.С. Соловьёв однажды заметил:

«Фактически Леонтьев не был и не мог быть разочарованным славянофилом уже по тому одному, что никогда не был очарован славянофильством (курсив авт. — А. М.)… Его воззрения сложились под влиянием…теории культурно-исторических типов Данилевского. Но эта теория есть именно то, что существенно отличает автора «России и Европы» от славянофильства, взята она конечно, не у славянофилов. Этих последних Леонтьев всегда чуждался, относясь к ним с почтительным пренебрежением, как к хорошим людям, но плохим музыкантам» .

Вслед за В.С. Соловьёвым почти аналогичные мысли высказывал Н.А. Бердяев:

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«К. Леонтьева нельзя назвать в точном смысле славянофилом, но со славянофильством он, конечно, имеет связь; в нём бродила славянофильская закваска, но результаты получились не ожидаемые старыми славянофилами.. .Леонтьеву чужд оптимизм старых славянофилов» .

Вторая особенность в системе философских представлений К.Н. Леонтьева, на что обращают внимание исследователи его творчества, — это редкая его способность эволюционного прогнозирования и предсказания отдалённой перспективы развития общества.

Сегодняшние глобальные изменения природы лишь смутно предполагают научное предвидение поведения экосистем. В XIX в. в России отчасти писалось об отрицательных последствиях технического прогресса, о гармонии человека и природы. В частности о том, что природу легко вывести из равновесия неумелыми действиями, предупреждал В.О. Ключевский:

«Культурная обработка природы человеком для удовлетворения его потребностей имеет свои пределы и требует известной осмотрительности: увеличивая и регулируя энергию физических сил, нельзя истощать их и выводить из равновесия, нарушая их естественное соотношение» .

Однако так прямо и отчётливо о гармонии человека с природой, как К.Н. Леонтьев, вопрос не ставил никто. Он твердо выступал против «всего этого физико-химического, умственного разврата, против этой страсти орудиями мира неорганического губить везде органическую жизнь, металлами, газами и основными силами природы разрушать растительное многообразие, животный мир и самоё общество человеческое, долженствующее быть организацией сложной, округлённой наподобие организованных тел природы» . Можно утверждать, что проблема экологического выживания человечества во всей полноте одним из первых в России была поставлена К.Н. Леонтьевым.

Третья определяющая особенность философии К.Н. Леонтьева, выделенная современными исследователями, связана с обсуждением сходства его мировоззренческих позиций со взглядами Ф. Ницше. «Ницше делается, кажется, модным писателем в России; по крайней мере, на него есть заметный спрос», — заметил однажды популяризатор идей немецкого философа В.П. Преображенский. Действительно, в конце XIX — начале XX в. в российском обществе активно обсуждалась философия Ницше, её достоинства и изъяны. Тогда и обнаружилось сходство взглядов двух философов, после чего К.Н. Леонтьева стали называть «русским Ницше», философом «предвосхитившем Ф. Ницше». Такое сравнение можно встретить у Н.А. Бердяева, утверждавшего, что «Леонтьев — ницшеанец в славянофильстве, ницшеанец до Ницше, эстет, безумный романтик, поклоняющийся силе как красоте» ; у С.Л. Франка, почувствовавшего идейное родство К.Н. Леонтьева и Ф. Ницше, «близость к которому и в других отношениях весьма замечательна» ; у В.В. Розанова: «Когда я первый раз узнал об имени Ницше, то я удивился: да это Леонтьев, без всякой перемены» .

Или вот, более обстоятельное сравнение В. В. Розанова:

«Что такое Леонтьев? Фигура и гений в уровень с Ницше… К. Н. Леонтьев, идейное родство которого с Ф. Ницше гораздо ближе, чем далёкое и даже проблематичное сходство с ним Ф.М. Достоевского, был глубоко практическая личность, причём страстно практическая личность.. .Отрицание Леонтьева было практично, Ницше — только теоретично. Леонтьев перевёл в жизнь своё отрицание, свою борьбу против текущей истории. Он в самом деле вышел из действительности: вот смысл уходов его в монастырь.. .Леонтьев натурою разошёлся со всеми.Это был Ницше не в лите-

ратуре, а Ницше в действии. То, что он остался отвергнутым и не признанным, даже почти не прочитанным (публикою), свидетельствует о страшной новизне Леонтьева» .

Сейчас, в пору оживлённого интереса к творчеству К.Н. Леонтьева, многие современные исследователи сходятся во мнении, что философские и социально-политические идеи русского мыслителя действительно предвосхитили многие выводы Ницше. Их мировоззренческие позиции объединял «культ сильного, дико-первозданного; упоение борьбой… Но были и отличия, связанные с отношением к христианству. Для русского философа архетип надчеловеческого заключён в Богочеловечестве, у Ницше — в сверхчеловеке, что то же, — в человекобоге» .

Вопрос о влияниях в творчестве К.Н. Леонтьева является четвёртой особенностью его философских построений. Здесь следует упомянуть В.С. Соловьёва и А.И. Герцена, которые, несомненно, оказали на Леонтьева значительное влияние и пользовались у него заслуженным авторитетом. Однако «единственно бесспорное, засвидетельствованное самим Леонтьевым влияние имел на него Н.Я. Данилевский, автор прославленной книги «Россия и Европа»» . Это влияние у Леонтьева сказалось в первую очередь в связях его идей с органицизмом Н.Я. Данилевского. Данилевский первый в отечественной философии стал говорить о подчинённости природы и общества одним и тем же законам развития. Так же рассуждал К.Н. Леонтьев, полагая, «что организм культурно-государственный имеет много общего с организмами физическими (растениями и животными)» , целиком подчиняя органический мир тем же законам, какие господствуют в человеческой истории.

Историю Н.Я. Данилевский представлял как череду конкретных культурно-исторических типов, отличающихся друг от друга уровнем своего совершенства. К.Н. Леонтьев соглашался с ним, признавая особенности и своеобразие различных культур, однако расходился во мнении, «что начала цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются народам другого типа. Каждый тип вырабатывает её для себя при большем или меньшем влиянии чуждых, ему предшествовавших или современных цивилизаций» . К.Н. Леонтьев считал, что в целом тип культуры не передаётся, а частями — религия, философия, обычаи, мода и т. п. — может передаваться вполне.

Надо сказать, что влияние Н.Я. Данилевского «пришло тогда, когда основные идеи Леонтьева уже сложились: Данилевский лишь укрепил Леонтьева в его историософских и политических взглядах, которые слагались у Леонтьева самостоятельно» . Эти идеи

проявились в его историософской концепции триединого процесса развития всего в форме восхождения от простого к сложному: первичной простоты; цветущей сложности; вторичного смесительного упрощения. Этот процесс «свойственен не только тому миру, который собственно зовётся органическим, но может быть и всему, существующему в пространстве и времени» , т. е. миру не органическому: живописи, музыке, архитектуре, философии, религии, государствам и целым культурам мира. Законы развития и гибели государств подобны жизни, болезни людей и их смерти, «которая, как сказано давно, всех равняет» . Эта судьба предопределена и российской государственности. Её цветущая сложность будет поглощена европейским прогрессом, т. е. вторичным смесительным упрощением, спасение от которого К.Н. Леонтьев видит в византизме.

Византизм — это пятая ключевая особенность в системе философских представлений К.Н. Леонтьева, выделенная большинством современных исследователей. В представлении Леонтьева византизм должен стать новым типом российской жизни по образцу классической Византии и эталоном предстоящего восточно-славянского союза. Другими словами, это специфическая форма социального конструирования идеальной модели российской государственности, концептуальным ядром которой будет византийский тип организации социальной и духовной жизни, её философские, религиозные, государственные и нравственные начала.

Логика Леонтьева проста. Для существования славян нужна могучая Россия, силу которой может придать византизм. Если в прошлом влияние Византии объединило Русь, сплачивало русских людей в борьбе с натиском монголо-татар, немцев, поляков, шведов, турков, в разное время пытавшихся покорить русские земли, то и новый культурно-политический идеал российской государственности, способный противостоять натиску новой европейской цивилизации, должен формироваться исключительно в рамках консервативной, иначе — византийской модели:

«Государство должно быть пёстро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда и до свирепости; церковь должна быть независимее нынешней, иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее; быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада, единстве; законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее — одно уравновесит другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе» .

К.Н. Леонтьев был убежден, что могущество России заключено в православии и византизме и ослабление их авторитета неизбежно приведет к ослаблению Русского государства. Россия и Восток — вот тот связующий мотив, который красной нитью проходит через все мысли русского философа, попавшие в самую гущу современной полемики о прошлом и будущем России.

Список литературы

1. Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. — Томск: Водолей, 1996. -160 с.

2. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. — М.: Книга, 1990. — 574 с.

3. Емельянов Б. В. Русская философия в портретах. — Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2010. — 512 с.

4. Зеньковский В. В. История русской философии: в 2 т. — Ростов на/Д.: Феникс, 2004. — Т. 1. — 542 с.

5. Камнев В. М., Камнева Л. С. «Русский Ницше»: к истокам одного мифа // Вестн. Ленингр. гос. ун-та им. А. С. Пушкина. — 2015. — Т. 2. — № 2. — С. 54-63.

7. Ключевский В. О. Курс русской истории. — М.: Альфа-книга, 2009. -1197 с.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

9. Леонтьев К. Н. Цветущая сложность: Избр. статьи / сост., предисл., коммент. Т. М. Глушковой. — М.: Мол. гвардия, 1992. — 318 с.

11. Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. Сер. История эстетики в памятниках и документах. — М.: Искусство, 1990. — 608 с.

12. Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. — М.: Правда, 1989. — Т. 2. — 721 с.

13. Соловьёв В.С. Философия искусства и литературная критика. — М.: Искусство, 1991. — 701 с.

16. Франк С. Л. DE PROFUNDIS // Вехи. Из глубины: сб. ст. о рус. интеллигенции. — М.: Правда, 1989. — 606 с.

ЦВЕТУЩАЯ СЛОЖНОСТЬ — центральный период сформулированного К. Н. Леонтьевым закона «триединого процесса развития», в котором он вслед за Данилевским утверждал, что все общественные организмы, во многом уподобляемые организмам природным, рождаются, живут и умирают: рождение определял как «первичную простоту», смерть — как «вторичное смесительное упрощение», жизнь, как «цветущая сложность». Этот период характеризующийся яркостью, многообразием, противоречивостью, воспринимается Леонтьевым главным образом сквозь призму натуралистически-эстетического видения мира. Эстетический критерий у него столь же универсален, как и физический. По его словам, «начиная от минерала и до самого всесвятейшего человека» все тела имеют вес, в них происходят химические процессы и т. д., в то же время они могут быть равным образом «привлекательны и даже красивы — какой-нибудь кристалл и Александр Македонский, дерево и сидящий под ним аскет». Эстетика жизни для Леонтьева значительно важнее отраженной красоты искусства. В основе его представлений о цветущей сложности — стремление к красоте, общий закон которой (в известной мере тождественный гармонической связи законов природы) он определяет как «многообразие в единстве». Он пытался подчинить мораль эстетике или отождествить их и таким образом утвердить «мораль ценностей», а не сострадание к человек). Поэтому народ Леонтьев воспринимал преимущественно эстетически, народолюбие для него не характерно, так как только мораль неравенства порождает могущество и цветение жизни. «Он прозревает ту онтологическую истину, — отмечает Бердяев, — что бытие есть неравенство, а равенство есть небытие». Защищая неравенство во имя красоты жизни, Леонтьев думал преимущественно не о страждущем, а о поэтическом человечестве. Как сторонник цветущей сложности Леонтьев часто вынужден бороться с самим собою, пытаясь примирить свой эстетизм с моралью и религией. В одном из своих писем он писал, что там, «где много поэзии — непременно будет много веры, много религиозности и даже много живой морали». Философ не искал, да и не хотел царства Божьего на земле, царства правды и справедливости. Он любил драматизм истории, с ее борьбой, противоречиями, контрастами. Страх эстетически привлекает его больше, чем любовь, ибо страх — «начало двуликое», а любовь — «начало одноликое». Ему чужды состояния тождества и равенства в природе и обществе. Он видит глубокий смысл в разделенности, противостоянии полярных начал. Этим главным образом и обусловливается его трактовка цветущей сложности, которая, в свою очередь, вынуждает его (порой чрезмерно) преувеличивать значение обнаруженных противоположностей.

По Леонтьеву, период «первичной простоты» для Западной Европы начинается в IX веке (эпоха Карла Великого), а для Руси — в конце X века (после ее крещения князем Владимиром). Начала периода цветущей сложности он обнаруживает во времена сильных монархических государств, максимально развивших свою материальную и духовную культуру. Многоцветье, красоту, сложность им придает прежде всего сословная, иерархически-аристократическая структура общества. По его мнению, период цветущей сложности для Западной Европы следует отнести к эпохе Возрождения. Восхищаясь ценностями западноевропейской аристократической жизни, Леонтьев грезит не только ее династиями, рыцарством, замками, манерами и т. д., но даже и папством. Поэтому он весьма негативно характеризовал завершение в Западной Европе периода цветущей сложности в конце XVIII века (до Великой французской революции).

В России, по Леонтьеву, период цветущей сложности начинается вместе с реформами Петра I. Весьма уважительно относился он и к деятельности Екатерины II. Ибо полагал, что деспотизм Петра и внутренняя политика Екатерины способствовали расслоению общества, усилению неравенства, обусловивших могущество и рост цветущей сложности в России. В это время Россия так сильна, оригинальна и сложна, что вполне может вместить в себя многие ценности Западной Европы, не опасаясь расшатать свои основы.

В середине XIX века (после отмены крепостного права) период цветущей сложности в нашей стране завершается. Россия все более напоминает какую-то «среднепропорциональную» Европу, ее культура перестает удовлетворять подлинные духовные запросы. Леонтьев — один из первых русских философов, остро чувствовавших опасность подмены духовных ценностей утилитарными ценностями буржуазного общества. У него европейский буржуа вызывает такую же антипатию, как и русский буржуа. И тот и другой, насаждая культурное однообразие, окончательно разрушают цветущую сложность, что неизбежно «ведет к холодной бездне тоски и отчаяния». Цветущая сложность гибнет не только от разрушения красоты, но и от распространения политических свобод. Поэтому Леонтьев остро критикует буржуазный либерализм, который ведет «к какому-то среднеевропейскому типу общества», порождающего «какого-то среднего человека». Он призывает как можно бережнее хранить и оберегать традиции цветущей сложности. Для этого нужно «подморозить» Россию, остановить процесс ее гниения и разложения, «учиться делать реакцию». Понимая, что возврата в прошлое (в период цветущей сложности) у России нет, Леонтьев считал, что русская мысль должна быть не просто реакционной, а «реакционно-двигающей». Необходимы реформы, которые могут препятствовать наступлению периода «вторичного смесительного упрощения».

С. Н. Пушкин

Литература:

Замечание 1

Алексей Николаевич Леонтьев — советский психолог, философ, педагог и организатор науки. Леонтьев А.Н. в течении своей жизни занимался проблемами общей психологии, а также изучал методы ее исследования. А.Н. Леонтьев известен тем, что выдвинул новое направление в психологической науке – теорию деятельности. Предложил схему для изучения психических функций. Теория деятельности получила отклики в различных областях психологии – детской психологии, общей, педагогической и других областях. Создание периодизации психического развития детей строилось именно на предложенном Леонтьевым положении о ведущей деятельности и ее влиянии. Однако данное положение оказало и затормаживающий эффект при изучении врожденных психологических различий.

Биография

Алексей Николаевич Леонтьев родился 5 февраля 1903 года в семье мещан. Окончил «Единую трудовую школу», затем поступил в МГУ на факультет общественных наук. Учился блестяще и после окончания вуза был рекомендован для подготовки к профессорской деятельности при Психологическом институте.

Готовые работы на аналогичную тему

  • Курсовая работа Алексей Николаевич Леонтьев, советский психолог, философ, педагог и организатор науки 470 руб.
  • Реферат Алексей Николаевич Леонтьев, советский психолог, философ, педагог и организатор науки 230 руб.
  • Контрольная работа Алексей Николаевич Леонтьев, советский психолог, философ, педагог и организатор науки 230 руб.

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту Узнать стоимость

С 1925 года А.Н.Леонтьев посвятил себя работе над культурно-исторической теорией под пристальным руководством Выготского. В результате проведенных исследований была опубликована в 1931 году книга «Развитие памяти».

В 1931 году Леонтьев занял пост заведующего отделом психологии Украинской академии, который находился в Харькове.

В период с 1933-1938 годы занимал пост заведующего кафедры Харьковского педагогического института.

В 1941 году присвоена должность профессора МГУ.

С 1951 года заведующий кафедрой психологии философского факультета МГУ, а уже в 1966 году занимается основанием отдельного факультета психологии при МГУ и занимает руководящий пост в течении 12 лет.

1976 год характеризуется открытием первой лаборатории психологии восприятия, которая функционирует и в нынешнее время.

Алексей Николаевич Леонтьев умер 21 января 1979 года.

Научная деятельность

Замечание 2

Научная деятельность А.Н. Леонтьева связана с построением культурно-исторической психологии. Данная тема сквозит через все его творчество. Первый этап исследования характеризуется именно с демонстрации основных принципов данного подхода на материале волевой регуляции и памяти. С 1930 годов выдвинутые им гипотезы решения задач сформировались в отдельное направление — общепсихологическая теория деятельности.

Леонтьев работал в широком спектре проблемных областей. В 1940 году была защищена докторская диссертация, которая была посвящена развитию психики. В своей диссертации Алексей Николаевич предложил собственную классификацию стадий развития психики, а также обосновал критерии сознания и психики.

В Харькове группа исследователей, которая работа под его руководством, занималась изучением детского развития, становления психических процессов ребенка.

С 1960 годов Леонтьев бросает все свои силы на изучение личности и публикует свои исследования в монографии 1975 года «Деятельность. Сознание. Личность». Проблемы восприятия А.Н. Леонтьев также не обходит стороной.

Леонтьев активно участвовал в дискуссиях, посвященных вопросам психики и факторах ее формирующих. Леонтьев был сторонником того факта, что психика формируется внешними факторами.

В 1950 году А.Н. Леонтьев подвергся критики со стороны Б.М. Теплова, что работа, проведенная Алексеем Николаевичем, построена целиком и полностью на основе учения Павлова – первого нобелевского лауреата в области медицины и физиологии, разделившего всю группу рефлексов на две: условные и безусловные.

В эпоху традиционную было обычным делом, когда монах или священник преподавали в университете, занимались наукой и философией, были основателями научной школы. Такие Отцы Церкви как, допустим Св. Иоанн Дамаскин, Св. Василий Великий, которые теперь воспринимаются нами как исключительно богословы, для современников были и философами, и учеными, вспомним, что Св. Василий Великий был автором комментария к «Шестодневу» и по сути — создателем православной натурфилософии, Св. Иоанн Дамаскин написал фундаментальный труд о диалектике, по которому долгое время учились в византийских школах, и который оказал влияние на западную, схоластическую традицию. В Западной Европе в Средние века людьми церковными, большей частью монахами, были разработаны величайшие философские системы, не утерявшие значение и по сей день, как, например, томизм, философия монаха доминиканского ордена Томаса (Фомы) Аквинского.

Поле возникновения государств светского типа — в Европе это произошло в конце 18-го века, а в России — в начале 20-го — религия стала восприниматься как частное дело каждого человека, а монашество — как полнейший уход из мира, от его забот и дел, и значит, и от светской науки. И тем более удивительно, что уже в Советской России жил монах, который был не только человеком благочестивым и страдальцем за веру, но и прославился своими трудами в области светской философии и науки, преподавал в светских вузах и даже основал собственное научное направление и научную школу, будучи вынужденным, конечно, по вполне понятным причинам при этом скрывать свое монашество. Речь идет о монахе Андронике, в миру — Алексее Федоровиче Лосеве, выдающемся русском философе-платонике и филологе, справедливо называемом последним мыслителем Серебряного века.

Алексей Федорович Лосев родился 23 сентября (10 сентября старого стиля) 1893 года в городе Новочеркасске, столице Области Войска Донского1. Его мать — Наталия Алексеевна Лосева (в девичестве Полякова) была дочерью священника, протоиерея Алексея Полякова, женщиной глубоко религиозной, строгих правил. Воспитывала она сына одна. Ее муж, отец Лосева — Федор Петрович, талантливый музыкант, склонный, однако, к богемной жизни, бросил жену, когда будущий философ был еще ребенком, а ее собственный отец, протоиерей Александр Поляков умер вскоре после рождения внука, завещав, правда, им с дочерью некоторые средства. Лосев учился в классической Новочеркасской гимназии, проявив с 4 класса явные способности и тягу к наукам. Среди его гимназических учителей можно отметить Иосифа Антоновича Микша, известного ученого-античника, друга Ф. Ф. Зелинского. Он привил Лосеву любовь к древним языкам и античной культуре, которую тот пронес через всю жизнь. Лосев поражал своих учителей талантами, усердием, ранней тягой к самостоятельному научному творчеству (уже в гимназии он написал работу о Руссо). Он с упоением читал Платона и Соловьева, увлекался астрономией, страстно любил театр и музыку и сам брал уроки игры на скрипке. В то же время уже тогда у Лосева тесно переплетались любовь к науке и культуре и строгая, глубокая религиозность. В отличие от многих своих современников и ровесников он не пережил периода «Богоотрицания», увлечения материализмом и атеизмом, он всегда оставался православным христианином и на все, в том числе и на научные вопросы, старался глядеть с позиций православного миросозерцания. Это изумительное свойство сохранилось у Лосева на всю жизнь, уже в старости он говорил, что другие жалуются, что сердцем веруют, а умом сомневаются, а у него всегда было наоборот — умом он всегда твердо был убежден в бытии Божием и видел, что все аргументы разума, любая глубокая философия и научная доктрина свидетельствуют об этом, а вот «сердчишко» трепетало.

После окончания гимназии Лосев поступил в Московский Императорский университет, где сразу же проявилась его горячая любовь к древнегреческой культуре. Учился на двух отделениях историко-филологического факультета — философском и классической филологии. Кроме того, молодой Лосев увлекается и психологией, работает в институте Г. Челпанова, занимается исследованиями в области психологии личности. По рекомендации Челпанова, Лосев попадает на заседания знаменитого Религиозно-философского общества им. Вл. Соловьева, где слушает выступления знаменитых философов Серебряного века С. Н. Булгакова, С. Л. Франка, И. А. Ильина, П. А. Флоренского, Е. Н. Трубецкого, Н. А. Бердяева, В. Иванова, знакомится с ними. На старших курсах выпадает еще одна удача — научная командировка в Германию — страну, знаменитую своими великими философами и не менее великими классическими филологами — Целлером, Виламовицем-Мейендорфом, Ницше, Гомперцем и т.д. Но вскоре после прибытия в Берлин Лосев вынужден был вернуться в Россию — неожиданно грянула 1 мировая война и пребывание для русского в Германии, охваченной шовинистической истерией, стало небезопасным.

В 1915 году Лосев окончил университет. Его дипломная работа была посвящена Эсхилу, и заслужила высокую оценку видного антиковеда и поэта-символиста Вяч. Иванова. Лосев оставлен при кафедре классической филологии, начинает преподавать. В 1916 году увидела свет его первая серьезная научная работа «Эрос у Платона».

Революционная буря мало изменила жизнь Лосева. Гремела гражданская война, был мор и голод, а Лосев работал над своими философскими сочинениями, переводил древних, невзирая на самый скудный быт и лишения. Впоследствии Лосев скажет с гордостью, что сохранил верность науке даже тогда, когда другие ученые из страха перед голодной смертью становились мешочниками и спекулянтами. Помогает свести концы с концами читка лекций в провинциальных университетах, работа в советской «трудовой школе». В конце концов Лосев, получивший звание профессора и сделавший себе имя в музыковедение благодаря своей книге «Музыка как предмет логики», находит постоянную работу в Московской консерватории, становится членом Государственной Академии художеств. Лосев читает множество докладов, в основном посвященных Платону и платонизму в самых разных философских кружках и обществах, выпускает в свет — за свой счет — одну за одной ряд книг, которые составили ему славу самого оригинального философа Советской России, дошедшую до Европы. Книги посвящены любимой им античности, философии числа и имени, музыке и мифу — это «Античный космос и современная наука», «Диалектика числа у Плотина», «Философия имени», «Критика платонизма у Аристотеля», «Диалектика мифа» и другие. Лосев пытается даже участвовать в спорах советских философов-марксистов — в книге «Вещь и имя»; тогда среди них шла дискуссия между так называемыми «механистами» и «диалектиками» и Лосев твердо отстаивает позиции последних. Можно предположить, что вмешиваясь в дискуссию представителей чуждой ему школы Лосев руководствовался заботой о судьбе русской философии, пускай и на советском ее этапе, стремлением, выражаясь словами поэта Ходасевича, «привить классическую розу к советскому дичку».

Происходят важные перемены и в его личной жизни — еще в 1917 году он встретил и полюбил Валентину Михайловну Соколову, которая станет его женой, соратницей, единомышленницей на долгие годы. Валентина Михайловна, как и Лосев — человек науки, ученый-астроном и математик, и в то же время она всегда была и осталась глубоко верующей православной христианкой. В 1922 году их обвенчал в Сергиевом Посаде о. Павел Флоренский.

Это, так сказать, внешняя жизнь Лосева в 20-е годы. А под спудом остаются собрания дома у Лосевых, где бывали многие видные имяславцы, включая монахов с Афона — о. Давида, о. Манасия, о. Иринея, священник Павел Флоренский, миряне, сочувствующие имяславию и имяславцам. На собраниях читались доклады об Имени Божием, о Святой Софии, об энергиях Божества и учение Св. Григория Паламы. О. Давид стал духовником Лосевых, именно он благословил Алексея Федоровича на долгий путь в науке (Лосев поначалу стремился уйти от мира, в монастырь и бросить в науку, на что о. Давид мудро посоветовал: «ты страсти свои брось, а науку бросать не надо»). Лосев разделял лишь теоретические, богословские доктрины имяславцев и не был причастен к кавказским имяславцам, которые открыто боролись с Советской властью, пропагандируя ее свержение. Тем не менее, без политики тут все равно не обошлось, постепенно чета Лосевым примкнула к антисергианскому движению в Церкви (то есть к тем, кто «отложился» от митрополита Сергия (Старгородского), признавшего Советскую власть). Лосев оставался убежденным монархистом и славянофилом, о чем свидетельствуют его последние труды (дополнения к «Диалектике мифа»). Назревал конфликт с властями и он не преминул разразиться — в 1930 году.

Но перед этим в жизни супругов Лосевых произошел крутой перелом. По обоюдному согласию они решили принять тайное монашество. Это произошло в 1929 году, 3 июня. Постриг совершил их духовник, архимандрит Давид. Алексей Федорович принял имя Андроник, Валентина Михайловна — Афанасия. А 18 апреля 1930 года Лосева арестовали за самовольные, неподцензурные вставки в книгу «Диалектика мифа», в которых едко и зло высмеивался коммунизм как вид современной мифологии. Через два месяца арестовали и Лосеву. Затем были Бутырки, приговор: 10 лет лагерей Лосеву, 5 лет — Лосевой, работа на Беломорско-Балтийском канале. В 1931 году за ударный труд и в связи с состоянием здоровья (он начал слепнуть на один глаз) Лосев был досрочно освобожден и устроился на Беломорканал проектировщиком уже на правах вольнонаемного. В конце года Лосевым разрешили совместное проживание на Медвежьей горе (Аронольдов поселок). В 1933 году с Лосевых сняли судимости и они вернулись в Москву. Алексей Федорович продолжает писать философские работы, принимается за прозу в жанре религиозно-философской фантасмагории (повести «Театрал», «Встреча», «Трио Чайковского», «Разговоры на Беломорканале»), сочиняет стихи. В его философских повестях и новеллах заметна интересная попытка оценить и осмыслить советский строй во всей его неоднозначности и многогранности, не укладывающейся в догмы упрощенного марксизма. Персонаж его повестей и альтер эго автора — Николай Вершинин говорит, что большевики — материалисты лишь на словах, а на деле — романтики и идеалисты, что как ни странно, лишь СССР остался оплотом идеализма в мире, погрязшем в мещанстве и буржуазности, и что ему — православному монархисту гораздо ближе и понятнее диктатура, а не буржуазная парламентская, демократическая буффонада, пусть это и будет диктатура пролетарской партии. Это не компромисс с властями, Лосев остается на позициях антимарксизма и православной философии и не надеется на опубликование своих повестей в печати, это, повторимся, попытка осмыслить своеобразие русского коммунизма, отличающее его от коммунизма европейского. Тут рассуждения лосевского Вершинина перекликаются с позицией других православных философов, уже эмигрантов — евразийцев Савицкого, Трубецкого, Вернадского и национал-большевика Устрялова.

Конечно, возможности печататься нет никакой, около двадцати лет Лосев пишет в стол, показывая свои труды лишь ближайшим знакомым (тогда была написана, например, замечательная по глубине книга «Самое само»). Правда, ему разрешают преподавать, сначала в провинциальных вузах (Чебоксары, Куйбышев, Полтава), затем в Москве.

Война 41 года принесла новую трагедию, бомба упала прямо в дом Лосевых на Воздвиженке, безвозвратно погибли многие рукописи, часть библиотеки, которая собиралась десятилетиями, с начала века. Но даже в эти дни Лосев находит в себе силы написать стихотворение — удивительный гимн Уму. Здоровье Лосева слабеет, полная слепота подходит все ближе, но он работает, пишет, поскольку неколебимо верит в наличие смысла в судьбе людской, в премудрый Промысел Божий. Из под его пера выходит повесть «Жизнь», где он в годы военного лихолетья дает своеобразную формулу философии православного патриотизма. Песнью Родине — и небесной, духовной, в платоническом и христианском смысле, и земной, истекающей кровью матери-России звучат его чеканные слова: «Наша философия должна быть философией Родины и жертвы, а не какой-то там отвлеченной, головной и никому не нужной «теорией познания» или «учением о бытии или материи»… Бессмысленна жертва какой-то безличной и слепой стихии рода … Жертва же в честь и во славу Матери Родины сладка и духовна…»2. Эта повесть Лосева также увидит свет уже после его смерти.

В 1942 году Лосеву выдается возможность преподавать в родном Московском университете. В 1943 ему присуждают ученую степень доктора филологических наук без защиты диссертации, по совокупности публикаций. Но продолжалось преподавание в МГУ недолго, несмотря на то, что студенты сразу же полюбили лекции и семинары знающего профессора, Лосева увольняют как идеалиста (на предложение студентов опротестовать это решение деканата, Лосев отвечает, что этим они лишь навредят себе и ему). В 1944 году он устраивается на филологический факультет Московского пединститута, где и проработал вплоть до своей смерти, занимаясь исследованиями в области античной эстетики (философией заниматься ему было запрещено органами НКВД-КГБ ввиду неблагонадежности). Жизнь постепенно «входит в колею».

После смерти Сталина, в том же 1953 году Лосеву разрешают публиковаться и сразу же в свет выходят его новые, объемные работы, посвященные мифологии древней Греции («Олимпийская мифология»). Лосеву не надо «перестраиваться» и догонять нынешнюю стадию развития науки, он усердно трудился все эти десятилетия, был в курсе всех новейших исследований, в том числе и зарубежных, не гнался за политической конъюнктурой и не «колебался вместе с линией партии».

В 1954 году умирает его жена, друг, соратница по подвигу тайного монашества — Афанасия (Валентина Михайловна Соколова-Лосева). Лосев тяжело заболевает, даже исповедуется и причащается Св. Тайн, думая, что при смерти. Однако ему назначено было прожить еще долгую жизнь, дабы стать связующим звеном между философией Серебряного века и современной философией, дабы открыть высоты православной мысли представителям того поколения, которое выросло в условиях государственного атеизма.

В том же 1954 году его новым помощником и другом становится его аспирантка Аза Алибековна Тахо-Годи, которую Валентина Михайловна перед смертью просила не оставлять Лосева — человека мощнейшего ума и духа, но телесно совершенно беспомощного, слепого инвалида, которому и передвигаться-то без посторонних было затруднительно (совсем ослепший, он не мог даже писать, свои книги и статьи надиктовывал). Аза Алибековна (в Св. Крещении она приняла имя Наталья, по имени матери Лосева) будет с философом до самой его кончины, и до сих пор она остается преданной делу Лосева.

А Лосев продолжает работать, преподавать, писать труды. Появляются ученики, последователи, много младше его, уже выросшие в советские времена (С. Аверинцев, С. Половинкин, В. Бычков, В. Троицкий, С. Хоружий, Л. Гоготишвили и другие). За те четыре десятилетия, которые ему оставались, он совершил еще один, научный подвиг, написал огромную 8 томную «Историю Античной эстетики», фундаментальнейший труд, без которого теперь уже невозможно представить историю античной философии. В нем Лосев разворачивает внушительную концепцию античной культуры, которая связывает воедино различные проявления античного духа — и экономику, и мифологию, и искусство, и философию. Лосев находит формулу античной культуры — прекрасный, совершенный, саморазвивающийся Абсолют-Космос, пронизанный умопостигаемым Логосом и подчиняющийся всесильной судьбе. В «Истории античной эстетики» Лосев использует инструментарий марксистской философии, что впоследствии послужило причиной для горячих споров: не перешел ли православный философ на позиции марксизма, не сломили ли его страдания, не пошел ли он на поводу конформистских настроений? Всякий, кто знает о последних десятилетиях жизни Лосева, о собравшемся вокруг него кружке, который был одним из неофициальных религиозно-философских центров тогдашней Москвы, о беседах, которые Лосев вел со своими учениками в непринужденной домашней обстановке, конечно же, не сомневается, что это бесконечно далеко от истины. Лосев и в старости остался православным человеком и православным мыслителем, хотя, разумеется, он не мог открыто говорить и писать об этом. И его ссылки на Маркса, Энгельса и Ленина были вовсе не следствием стремления любыми средствами попасть в печать (жил же он и писал, не печатаясь долгие годы) и уж тем более — не свидетельством его «перековки». Скорее, здесь, как и в молодые годы, Лосев пытался говорить с оппонентами на понятном им языке, максимально используя «рациональный зерно», здоровый потенциал чуждых ему учений (надо сказать, что Лосев делал это не только по отношению к марксизму, в котором он очень ценил диалектику, через призму любимого им платонизма он стремился увидеть и неокантианство, и гуссерлевскую феноменологию, и структурализм). Тем более, что марксистский тезис о связи между экономической и культурной сферами жизни общества, если, конечно, исключить из него экономикоцентризм, перекликается с тезисом православной философии об обществе как симфонии, в которой все части органически связаны.

К Лосеву, наконец-то, приходит заслуженное признание. Его труды печатают за границей («Диалектика художественной формы» выходит в Мюнхене на немецком языке, европейские научные издания печатают его антиковедческие статьи). В 1975 году проходит его юбилей, вылившийся в искреннее, восторженное чествование живого классика. Его статьи печатают в «Философской энциклопедии». В 1983 году ему вручают орден Трудового Красного Знамени, в 1985 он становится лауреатом Госпремии СССР по философии. Впрочем, препоны ему ставить тоже продолжают, его книжка о Соловьеве была запрещена и из библиотек был изъят весь тираж, видимо, посчитали, что с очень уж большим сочувствием написано о религиозном философе-идеалисте. Некоторые книги приходится буквально пробивать. Но все это уже не сравнить со сталинщиной, и режим стал мягче, и Лосев превратился в ученого с европейским именем, с которым приходится считаться.

Последние годы Лосев много печатается в молодежных изданиях, в «Студенческом меридиане» выходят его интервью, статьи, диалоги, где старый ученый как бы завещает молодым любить науку, любить истину, любить жизнь. Выходит документальный фильм с беседами Лосева («Лосев», режиссер В. Косаковский).

Умер Лосев в 1988 году, в день равноапостольных Кирилла и Мефодия, просветителей славян (им была посвящена и последняя работа Лосева «Реальность общего»). Думается, что это не случайно, Лосев тоже был своего рода просветителем, через него — беседы с ним, его книги, просто знакомство с его жизнью многие приходили и, верно, будут приходить к вере.

Похоронен Лосев на Ваганьковом кладбище в Москве.

Исследования творчества Лосева еще начинаются. Кроме того, что с конца 80-х годов были переизданы и изданы почти все работы Лосева — и философского, и литературного характера, в научной периодике выходили и выходят статьи о Лосеве, возникли и своеобразные кружки лосевоведов в разных городах России.

Российским ученым еще предстоит осознать истинный масштаб Лосева, его место в отечественной философии. При этом, по замечанию современного исследовательницы философии Лосева, его непосредственной ученицы Л. Гоготишвили, без учета богословской составляющей его учения, не будет понятна ни его философская, ни лингвистическая, ни антиковедческая концепции. Они тогда распадутся на ряд фрагментов, оригинальных находок, интересных мыслей и не более, ведь подлинный их исток, связующий их и придающий им целостность — особая, платоническая версия православного энергетизма или философии исихазма, которая у Лосева стоит бок о бок с имяслаческой проблематикой3. Нельзя разделить философа и филолога Алексея Федоровича Лосева и монаха Андроника, так он и войдет в русскую историю: как монах и в то же время — ученый и мыслитель.

1биография Лосева по А.А. Тахо-Годи «Лосев»М., 1997

2А. Ф. Лосев «Жизнь»/А. Ф. Лосев «Жизнь. Повести. Рассказы. Письма», Спб, 1993, с.с. 42–43

Рецензия посвящена книге А. П. Соловьева об архиепископе Никаноре (Бровковиче) как философе, мыслителе, церковном и общественном деятеле. В центре внимания автора — взаимоотношения и взаимные влияния между архиепископом Никанором и его современниками, такими как Ф. М. Достоевский, В. С. Соловьев, К. Н. Леонтьев, И. С. Аксаков. В то же время А. П. Соловьев дает реконструкцию онтологии, гносеологии и антропологии архиепископа Никанора. Рецензируемая книга расширяет и корректирует наши представления о становлении русской религиозной философии второй половины XIX в., отбрасывая ряд старых предрассудков о Никаноре и показывая его в новом свете.

При упоминании имени архиепископа Никанора (Бровковича) в памяти среднестатистического специалиста­гуманитария обычно всплывает лишь известная статья К. Н. Леонтьева «Епископ Никанор о вреде железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого движения жизни» (Леонтьев 1996: 396–399) и глава в «Истории русской философии» В. В. Зеньковского (Зеньковский 1991: 88–101). За рамками внимания остаются чаще всего и труды первых исследователей деятельности и философии архиепископа Никанора на рубеже XIX–XX вв., и прочие его упоминания. Даже две кандидатские диссертации о нем (Карасева 2000; Борисова 2002) прошли практически незамеченными. Владыку Никанора если и вспоминают, то в связи с его отношениями с К. П. Победоносцевым (Полунов 2010: 247–251). На этом фоне тезисы Зеньковского об исключительно важной роли философской системы архиепископа в истории русской мысли оказываются в определенной мере отодвинутыми в тень. Как видно из рецензируемой книги, между 1903 и 2000 гг. не появилось ни одной работы, посвященной специально архиепископу Никанору, а в 2000–2014 гг. таких работ вышло очень мало (с. 32).

Заслугой уфимского исследователя А. П. Соловьева является то, что на протяжении нескольких лет он проделал немалую историко­архивную, источниковедческую и философскую работу по реконструкции биографии, общественной деятельности, религиозных и философских воззрений архиепископа Никанора, его сложных и запутанных отношений с великими современниками. Промежуточный итог этой работы представлен в виде рецензируемой книги.

Монография А. П. Соловьева включает три главы и шесть документальных приложений. Автор демонстрирует глубокое знание историографии вопроса, т. е. изучения деятельности и творчества владыки Никанора (с. 4–6, 168–169, 276–279), при этом точка зрения В. В. Зеньковского оказывается лишь одним из моментов, хотя и самым ярким (с. 292–295, 348). Блестящий и кропотливый анализ архивных и опубликованных источников виден на протяжении всей работы, ему посвящен и отдельный параграф. Работая в Государственном архиве Одесской области, А. П. Соловьев сумел констатировать гибель в 1941 г. подавляющей части архивного фонда архиепископа Никанора. Тем не менее даже уцелевших материалов достаточно для того, чтобы кардинально пересмотреть место владыки в истории русской философии: зная датировку черновиков его сочинений, сегодня можно наверняка утверждать, что свою философскую систему он построил раньше В. С. Соловьева и Н. Я. Грота (с. 85–86, 176–179). Это значит, что архиепископ Никанор не только влиял на них посредством личных бесед и переписки, но был первопроходцем в области построения законченной философской системы в России (с. 32).

К сожалению, книгу А. П. Соловьева нельзя рассматривать как биографию архиепископа Никанора. Некоторые периоды его жизни освещены кратко, часто фрагментарно. В то же время, как известно, в разные годы архиепископ (белорус по рождению) жил и трудился в Могилеве, Петербурге, Риге, Саратове, Полоцке, Витебске, Казани, Новочеркасске, Уфе, Одессе. Детальное рассмотрение его деятельности во всех этих городах могло бы стать темой отдельной монографии и дать многое для социальной истории Российской империи второй половины XIX в. вообще.

С точки зрения философии наиболее важным должен представляться раздел с авторским анализом философской системы архиепископа Никанора. Однако лишь немногие — хотя, пожалуй, самые глубокие и вдумчивые — страницы книги специально посвящены данной теме. Онтология и гносеология (в виде характерной для владыки Никанора «онтологической гносеологии») анализируются в небольшом параграфе (с. 90–106), значительную часть которого занимают сопоставления учения архиепископа об эйдосе с философией Платона, Лейбница, В. С. Соловьева, Н. А. Бердяева, Н. О. Лосского, А. Ф. Лосева. Эта же тема вскользь появляется на страницах книги еще несколько раз, особенно в связи с предвосхищением некоторых мыслей А. Ф. Лосева (с. 346–357), и обретает завершенные чеканные формулировки в заключении (с. 406–411).

А. П. Соловьев не ограничивается использованием широко известных первых двух томов «Позитивной философии и сверхчувственного бытия» (Никанор 1875, 1876), но ищет ключи к мысли архиепископа Никанора в третьем томе («Критика на критику чистого разума Канта»), который плохо известен исследователям, в том числе и потому, что до сих пор не оцифрован и отсутствует даже в Российской государственной библиотеке (Никанор 1888). Во вклейке к книге А. П. Соловьев наряду с найденными в архивах портретами и автографами владыки Никанора поместил и уникальную схему соотношения пяти видов разума. На одной из конференций в Институте русской литературы РАН в 2015 г. автор монографии привел ряд доказательств в пользу влияния этой схемы на позднего Соловьева.

Что касается социально­политических и исторических воззрений архиепископа Никанора, то специального параграфа удостоились лишь его взгляды на судьбы «ученых монахов» как «носителей мировой скорби». Этот вопрос трактовался владыкой в философском ключе так, что судьбы отдельных монахов оказывались отображением судеб эйдосов на индивидуализированном плане бытия (с. 107–133). В то же время, как известно, вопрос об «ученом монашестве» в конце XIX века стал камнем преткновения между сторонниками этого нового явления во главе с будущим митрополитом Антонием (Храповицким) и его противниками во главе с духовником царской семьи протоиереем Иоанном Янышевым. Автобиографические размышления архиепископа Никанора о судьбах молодых монахов во второй половине XIX в., на которые обращал внимание уже В. В. Розанов, являются ценным источником по данной проблеме.

Основное внимание в книге А. П. Соловьева уделено кругу знакомств архиепископа Никанора, которым посвящено около половины всей монографии. На ее страницах мелькают митрополит Филарет (Дроздов), отец Н. Г. Чернышевского священник Гавриил, обер­прокурор Св. Синода А. П. Ахматов, философ Н. Н. Страхов. Отдельный параграф посвящен учителям владыки Никанора, в числе которых были крупнейшие русские философы середины XIX в. — В. Н. Карпов и П. Д. Юркевич (с. 140–155).

Но основное внимание автора приковано к нескольким наиболее известным персонам. Среди них — Ф. М. Достоевский (с. 158–167, 325–327) и И. С. Аксаков (с. 200, 250–267). В качестве пастыря владыка Никанор не стеснялся и после смерти этих мыслителей строго указывать на те их воззрения, которые он считал противоречащими чистоте православного учения. И у Достоевского, и у Аксакова он усматривал тенденции ставить народ, национальное начало на первое место по сравнению с религией, Церковью, а жесткую моралистическую критику редактора «Руси» в адрес духовенства вкупе с известным сочувствием Аксакова к старообрядцам архиепископ Никанор даже называл проявлением хамства (с. 268–275). Владыка чутко уловил «протестантские» нотки в характере личной религиозности И. С. Аксакова, тот самый его моралистический ригоризм, на котором мы недавно имели случай акцентировать внимание (Медоваров 2016: 158–159). В целом же и Достоевский, и Аксаков, и Пушкин воспринимались владыкой Никанором как «блудные дети» Церкви.

Очевидно, что эти оценки сближали архиепископа Никанора с К. Н. Леонтьевым. Как показывает А. П. Соловьев, их мировоззрение вообще было во многом сходным, вплоть до общей философской интерпретации эйдосов (с. 298–316). Недаром Леонтьев в статьях разных лет упоминает владыку Никанора в качестве одного из самых начитанных и глубоких русских философов, «столпа русской Церкви», автора новой концепции «идоса» нации, желающего поставить науку на службу православию (Леонтьев 1996: 380, 406, 459, 601, 665, 678). И даже к критике технического прогресса оба мыслителя, как выясняется, пришли независимо друг от друга. Молодой Никанор посвятил этой теме одну из своих первых проповедей уже в 1860 г. Ее текст, как и исправленный при сличении печатной и архивной редакций текст знаменитого поучения о железных дорогах 1884 г. (Никанор 1884), опубликованы А. П. Соловьевым в качестве приложений с обширными комментариями (с. 368–405). При этом оказывается, что в первоначальной редакции поучения присутствовал ряд принципиальных тезисов, не вошедших в опубликованный текст и оставшихся неизвестными тому же Леонтьеву. Прежде всего, речь идет о попытке архиепископа Никанора вывести технический прогресс напрямую из пантеистической и материалистической философии (с. 375–376).

Разумеется, одним из ключевых героев монографии А. П. Соловьева стал его знаменитый однофамилец­философ. Автор скрупулезно реконструирует историю отзывов (в том числе неопубликованных) Владимира Соловьева и архиепископа Никанора друг о друге, прослеживает процесс их знакомства с сочинениями друг друга. В результате значительно корректируются и расширяются наши сегодняшние представления о становлении русской религиозной философии и формировании идеи всеединства на ранних этапах ее развития (с. 24, 168–213).

Небольшой параграф посвящен менявшемуся отношению В. В. Розанова к наследию архиепископа Никанора: от сочувственных размышлений о монашестве и браке к полному неприятию (с. 333–345). Жаль, что не удостоилась отдельного параграфа критика Л. Н. Толстого владыкой Никанором: соответствующие сведения разбросаны по разным главам (с. 205–206, 240–241, 327–332). Не нашлось в книге места и для анализа взаимоотношений архиепископа с К. П. Победоносцевым и постановки вопроса об общем и различном в их взглядах.

На этом фоне может показаться чрезмерным то огромное внимание, которое автор уделяет отношениям владыки Никанора с таким второстепенным философом, как Н. Я. Грот (с. 214–249, 276–278, 320–324). Однако этому есть объяснение. Дело в том, что архиепископ на протяжении своей жизни не раз сталкивался с негативными последствиями того, что его высказывания понимали неправильно. Уже в молодости он подвергся гонениям со стороны епископата за то, что при преподавании в семинариях и в своих сочинениях начинал критический разбор философии Канта или взглядов старообрядцев с детального изложения и комментирования данных учений (с. 12, 15–16, 40–42). Разбор и пересказ позиции противника ошибочно воспринимались священноначалием как пропаганда критикуемых воззрений, в связи с чем владыка Никанор и вспоминал: «Меня официально провозгласили неправославным. А скажу по совести, в эту пору я был ригористически православен… Тут, ба… «не православен”! Что же это за система, которой даже своим, ее адептам, запрещают касаться, не только критически, даже апологетически!» (с. 49).

Подобная ситуация повторилась в последние годы жизни архиепископа в его полемике с Н. Я. Гротом, чья философия представляла собой эклектическую смесь пантеизма и позитивизма и к тому же постоянно изменялась. Разбор сочинений Грота был составлен владыкой в таком духе, часто без закавычивания цитат, так что сам Грот поначалу воспринял это как оскорбление, а современный исследователь Н. К. Гаврюшин по ошибке принял критикуемые цитаты из Грота за слова самого архиепископа Никанора и на этой основе построил абсолютно ложную «реконструкцию» философии владыки (Гаврюшин 2011). А. П. Соловьев уделяет особое внимание разоблачению ошибок Гаврюшина (с. 238, 244–248, 297), реабилитируя имя архиепископа Никанора в истории русской философии. Эта реабилитация, впрочем, носит и церковный характер — недаром святитель Никанор уже сейчас воспевается в акафисте святому праведному Ионе Одесскому (с. 411).

Мы начали свою рецензию с того, что монография А. П. Соловьева является промежуточным итогом его исследований. Действительно, на последней странице автор просит сообщать ему сведения по ряду нерешенных вопросов, связанных с судьбой родственников владыки и его архива (с. 434). За два года, прошедших с момента выхода монографии в свет, А. П. Соловьев уже выступил с рядом новых сообщений о жизни и деятельности архиепископа Никанора (Бровковича) и нашел ряд неизвестных ранее архивных источников на эту тему. Поэтому хочется выразить надежду, что рано или поздно эти изыскания завершатся появлением новой книги, в которой на первом плане окажутся систематическое жизнеописание владыки и итоговый анализ его философской системы.

Источники и материалы

Зеньковский 1991 — Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 2. Ч. 1. Л.: МП «Эго», 1991.

Леонтьев 1996 — Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. М.: Республика, 1996. 799 с.

Никанор 1875 — Никанор (Бровкович), архиепископ. Позитивная философия и сверхчувственное бытие. Т. I. СПб., 1875. 482 c.

Никанор 1876 — Никанор (Бровкович), архиепископ. Позитивная философия и сверхчувственное бытие. Т. II. СПб., 1876. 402 с.

Никанор 1888 — Никанор (Бровкович), архиепископ. Позитивная философия и сверхчувственное бытие. Т. III. СПб., 1888. 498 с.

Никанор 1884 — Никанор (Бровкович), архиепископ. Поучение при освящении новых зданий вокзала железной дороги в Одессе // Православное обозрение. 1884. Т. 3. № 10. С. 326–343.

Библиографический список

Гаврюшин 2011 — Гаврюшин Н. К. «Меня официально провозгласили неправославным»: архиепископ Никанор (Бровкович) // Гаврюшин Н. К. Русское богословие: очерки и портреты. Н. Новгород, 2011. С. 251–283.

Медоваров 2016 — Медоваров М. В. Иван Аксаков как психологический и религиозный тип // Российская история. 2016. № 1. С. 155–159.

Полунов 2010 — Полунов А. Ю. К. П. Победоносцев в общественно­политической и духовной жизни России. М.: РОССПЭН, 2010.

The Return of the Forgotten Thinker

Medovarov M. V. Ivan Aksakov kak psikhologicheskii i religioznyi tip // Rossiiskaia istoriia, 2016. No. 1. P. 155–159.

Polunov A.Y. K. P. Pobedonostsev v obshchestvenno­politicheskoi i dukhovnoi zhizni Rossii. Moscow: ROSSPEN, 2010.

Zen’kovskii V.V. Istoriia russkoi filosofii. Vol. 2, part 1, Leningrad: MP «Ego”, 1991.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *