Лида мониава личная жизнь

В нашей стране к знаменитым благотворительницам, фотографии и статьи которых не сходят с сайтов средств массовой информации, относятся с каким-то почти религиозным благоговением. Принято считать, что это святые женщины, которые без продыха помогают другим, исполняя заповедь Христа о милосердии. Однако на самом деле это не святые, а глубоко аморальные люди, которые к тому же в меру своих возможностей борются с Церковью. Самая зловещая фигура в этом ряду – это позиционирующая себя православной Лидия Мониава. Она несет такое, от чего волосы могут встать дыбом.

На фото: Лидия Мониава со значком экуменической общины «Тэзе» на шее

Блуд для умирающих

Самое омерзительное в воззрениях Мониавы – это ее мнение о том, что взрослые пациенты хосписов должны иметь право на блуд, в том числе на блуд в таких извращенных формах, о которых и говорить-то стыдно.

В хосписе благотворительницы находятся не только дети, но и молодые девушки и парни в возрасте от 18 до 25 лет. 26 июня 2017 года Мониава написала на своей странице в «Фейсбуке» о том, какого рода услуги предлагаются в хосписе молодым людям, стоящим одной ногой в могиле: «Вот парень, который еле дышит, почти не двигается. Ему 18 лет. Он хочет курить. Но не может сам пойти в магазин, купить себе сигареты, не может даже сам зажечь зажигалку. Во всем этом процессе ему нужна посторонняя помощь. В качестве союзников в таких делах они обычно выбирают, конечно, не родителей, а нас, сотрудников хосписа. С медицинской точки зрения мы знаем, что с такими проблемами с легкими еще только курить не хватало. А еще знаем, что желания пациента закон. И оказываемся в ситуации, когда мы должны пойти в магазин, своими руками купить сигареты и зажигалку, усадить человека в кресло, дальше надо что-то сказать родителям, куда и зачем мы собрались, а потом зажечь сигарету и помогать им покурить. Аналогичная история с алкоголем. И сексом. Всем что разрешается с 18 лет».

Здесь Мониава почти что прямо пишет, что сотрудники хосписа дают умирающим людям сигареты, даже когда знают, что для некоторых из них это может быть гибельно. И мир не вздрогнул, и в Мониаве не разочаровался.

А вот когда благотворительница пишет про алкоголь и секс, она выражается очень туманно. Но, в общем-то, из ее намеков можно сделать вывод, что в этом сотрудники хосписа тоже помогают умирающим. Правда, чуть ниже, в этом же посте, Мониава опровергает это, говоря, что какой хороший протокол под названием «сексуальные потребности» есть в английском хосписе, но сотрудникам российского хосписа «не приходилось с этой темой сталкиваться».

Я уже наблюдала частое использование намеков и противоречий в статьях еретиков-модернистов на сайте портала «Православие и мир». Какой-нибудь священник-модернист выскажет революционную мысль, от которой волосы могут дыбом встать, а в предпоследнем абзаце опровергнет ее, чтобы скрыть свою антиправославную направленность. Также действует и позиционирующая себя православной Мониава: она бросает намеком в толпу сообщение о том, что умирающие инвалиды получают у нее в хосписе алкоголь и секс, а потом противоречит сама себе, чтобы ее не обвинили в каком-нибудь сатанизме и не обругали за издевательство над полуживыми пациентами.
Мониава в этом же посте подробно процитировала английский протокол «сексуальные потребности». В этом документе рассказывается, как дать умирающему человеку порнографический журнал, как включить ему порнуху по DVD и как удалиться из палаты, отключив все мониторы, чтобы никто не видел, чем будет заниматься во время этих просмотров парень, стоящий одной ногой в могиле.
Брошенная Мониавой через «Фейсбук» мысль о том, что умирающие должны иметь право на алкоголь и блудные извращения поселяется в головах людей, извращает их нравственное чувство, притупляет врожденную ненависть к греху, и, в конечном итоге, приводит к превращению каждого конкретного человека в бесочеловека.

Кстати говоря, это чудовищный пост Мониавы от 26 июня 2017 года лайкнули 550 человек. Многие люди еще и в комментариях хвалили благотворительницу за то, что она так внимательна ко всем человеческим потребностям, и даже писали ей: «спасибо».

Агенты сатаны, пробравшиеся в хосписы

Надо ли говорить, что человек описывающий с восторгом такие протоколы в своем «Фейсбуке», не имеет никакого отношения к православию? Совершенно ясно, что такой человек является слугой сатаны – вне зависимости от того, осознает он это сам или нет. Надо ли говорить, что все те умирающие люди, которые занимаются блудными извращениями во время просмотра порнухи в хосписе, отправляются прямиком в ад, в самые его отдаленные пределы? Да, в общем-то, и тех умирающих, которые курят и пьют алкоголь, ничего хорошего в иной жизни не ждет, так как у них уже нет времени для покаяния и исправления, в отличие от всех остальных курящих и выпивающих.

В свое время в жж сделали перепечатку поста Мониавы о протоколе «сексуальные потребности» . Прочитав в жж этот текст благотворительницы, одна женщина написала: «Что уж они там будут проводить под видом помощи – неизвестно. Если за ними стоят НКО, могут и эксперименты проводить. Как медицинские, так и психологические». Другая написала еще более жестче: «Проверку бы из прокуратуры устроить этой гадине в хосписе, что они там с больными вытворяют. Эти сатанистки, скорее всего, сами навязывают свои больные фантазии умирающим людям». На это ей ответили: «Так работают в других странах, это один стандарт. С помощью мониав умирающие из хосписов отправляются прямиком в ад».

Борец за право на самоубийство

Но Мониава борется не только за право умирающих инвалидов с искривленными руками, выгнутыми ногами и трубками во рту на предсмертные блудные извращения, но и за право этих людей на самоубийство. Сейчас такого рода суицид называется эвтаназией. Но для того, чтобы это нейтральное слово никого не ввело в заблуждение, Русская Православная Церковь в своих Основах социальной концепции указала, что эвтаназия – это убийство со стороны врача и самоубийство со стороны пациента, и что она неприемлема. Причем, суицид – это настолько страшный грех, что о людях, совершивших его, нельзя молиться не только в Церкви, но и дома. У них нет ни малейшего шанса на облегчение посмертных страданий.

Эвтаназию Лидия Мониава тоже продвигает намеками. Так, например, 4 февраля 2018 года она написала в своем «Фейсбуке», что эвтаназия – это не убийство: «Убийство – это когда злонамеренно один человек убивает другого человека против его воли. Эвтаназия – это когда пациент просит врача ввести ему лекарство, от которого он умрет. Эвтаназия проводится, если врачи убеждены, что человек действительно страдает от своего заболевания, и нет надежды на улучшение состояния. Если я правильно поняла, в странах, где легализована эвтаназия, она не проводится для детей до 12 лет». Это сообщение лайкнули 780 человек.

Мониава выступила с проповедью эвтаназии и на сайте антиправославного портала «Правмир», который и без нее давно борется за легализацию этой разновидности суицида. В статье «В России актуальна не эвтаназия, а доступность морфина» благотворительница в нескольких предложениях пишет, что родители смертельно больных детей говорят об эвтаназии, когда из-за действий врачей дети испытывают мучения. Эти фразы скрыты в большом объеме информации на другую тему – на тему доступности обезболивающих препаратов и возможности отключать аппарат ИВЛ, когда ребенок уже практически мертв.

Это пропагандистский метод. И путинское государство тоже, если хочет ввести что-то революционное, не сразу прет напролом, а сначала бросает в массы отрывочные идеи через разных спикеров. И когда народ уже свыкнется с этими отрывочными идеями, государство обрушивает на голову людей свое новшество. Так же и тут. Аморальные люди пока бросают в массы отрывочные идеи о том, что эвтаназия – это хорошо, что, например, родители больных детей желают ее для своих малышей.

Мне кажется, что это страшно – когда люди, выступающие за эвтаназию, работают в хосписах. Конечно, Мониава не врач. И у меня нет медицинского образования, но мне кажется, что есть такие болезни, когда врач может лишить умирающего жизни, и ни одна экспертиза не докажет, что человек был убит, – например, не сделать вовремя укол или еще что-нибудь в этом роде. И, возможно, что не имеющие медицинского образования люди, долго работающие в хосписах, могут научиться в некоторых случаях незаметно для судмедэкспертов убивать пациентов, желающих эвтаназии. А потом такой человек еще, может быть, будет чувствовать себя героем – помог тяжело страдающему человеку, исполнил его последнюю волю, досрочно прекратил его мучения.

Защита права на аборт

Лидия Мониава еще и выступает за то, чтобы у каждой женщины было право сделать аборт, и ей стыдно, что Русская Православная Церковь ратует за запрет этого узаконенного детоубийства. Вот ее фраза из поста от 22 октября 2016 года: «Я не против абортов. Я против абортов, потому что так сказал врач. Я за личный выбор». 900 человек лайкнуло этот пост.

А потом в статье с таким гуманным названием как «Неизлечимо больной ребенок должен иметь право родиться – и право умереть рядом с мамой», опубликованной на сайте «Правмира», Мониава пишет: «У каждой семьи должен быть выбор – пойти на аборт или родить неизлечимо больного ребенка». То есть тут тоже используется очень лукавый прием. Ты открываешь статью с таким милым названием, и обнаруживаешь в ней смертоносное содержание: женщина должна иметь право убить своего неполноценного ребенка до его рождения. Между тем известно, что абортированные дети отправляются в ад, и многие женщины их там видели, а преподобный Паисий Святогорец слышал их душераздирающие крики.

Преподобный Иустин (Попович) так писал о том, что будет твориться на земле перед пришествием антихриста (то есть про наше время): «Недалекие умом поклонники зла преуспеют во зле; в капле меда они будут давать яд зла; будут замаскировывать зло под привлекательнейшими масками». Эта статья Мониавы – как раз тот самый случай. Да и вся деятельность Мониавы – это как раз тот самый случай.

В посте от 13 марта 2017 года Мониава описывает, как плохо ведут себя врачи с теми женщинами, у которых во время перинатальной диагностики обнаружили больной плод, а потом говорит: «Посреди всего этого в 21 веке в церквях собирают подписи за запрет абортов. Так стыдно за все это – и церковь нашу, и медицинскую систему».

Я раньше все никак не могла понять, почему все эти благотворительницы вкупе с «Правмиром», жалеющие матерей больных детей, ни разу даже не пикнули о том, что надо запретить эту фашистскую перинатальную диагностику. Потому что ясно ведь, что если женщина не будет ее делать, не будет знать, что ребенок болен, и только после родов окажется перед фактом, что у нее родился нижезнеспособный младенец и тут же умер, ей будет легче это все перенести, чем если она шесть последних месяцев беременности будет лазить на стенку в ожидании того, когда ее ребенок сначала разовьется, потом родится, а потом умрет сразу после родов. Всем известно, что ожидание беды гораздо болезненнее самой беды. Вместо этого все эти деятели орут, что надо оказывать психологическую помощь тем беременным, которые лазают по стенкам, и надо создавать для них в хосписах перинатальные паллиативные программы. А теперь я поняла, в чем дело. Зло не может бороться со злом. И знаменитые благотворительницы, и руководство государства, введшее поголовную перинатальную диагностику вместе с навязываемыми женщинам евгеническими абортами, идут в одном направлении – в ад. Они соратники и союзники. Просто каждый действует в рамках своей компетенции.

Поддержка сексуальных извращенцев

Не раз Мониава высказывалась в защиту гомосеков. Мало того, она еще считает, что Церковь не должна осуждать представителей этого страшного содомского греха. Надо сказать, что в Церкви запрещено причащаться таким тяжким грешникам, как гомосексуалисты и прочие блудники, до тех пор, пока они не покаются и не прекратят творить этот смертный грех, – в противном случае эти люди будут причащаться в осуждение, что будет наносить им тяжелейшие духовные травмы и отдавать на растерзание князьям ада еще в этой жизни. Мониава выступила против этой меры предосторожности (то есть против запрета на причастие таких людей).

Вот что она пишет в посте от 25 июня 2016 года: «Миша Черняк написал открытое письмо к собору православной церкви о том, чтобы общины прекратили гонения на людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Мне кажется, это так важно! Православные, которые говорят, что христианство несовместимо с нетрадиционной сексуальной ориентацией, просто не хотят видеть, сколько рядом с ними верующих людей с нетрадиционной ориентацией. Чем жёстче позиция одних православных против других, тем меньше возможности для взаимопонимания внутри общины. Мне так грустно, что многие геи из-за этого не идут в церковь, а кто-то вынужден уйти из церкви. Сама мысль о том, что внутри христианской церкви можно кого-то не принимать – ужасная. Геев отказываются причащать из-за того, что они геи. Православные общины или священники, которые кого-то гонят и не принимают – это всегда ужасно грустно и, по-моему, не имеет ничего общего с христианством. Иисус Христос звал к себе всех людей». Этот пост лайкнули 650 человек.

Я уже молчу о том, что Мониава здесь нагло врет, искажая христианское учение. Христос не звал к Себе гомосексуалистов, которые считают свой извращенный блуд нормой. Но не буду приводить здесь массу доказательств того, что Мониава искажает православное учение.

Отношение к Церкви

18 ноября 2012 года Лидия Мониава опубликовала в «Фейсбуке» просто чудовищный пост про Церковь. В советское время такие тексты публиковали разве что в изданиях типа «Безбожник». Вот отрывок из ее поста: «Приехала сегодня в монастырь, сидела там на скамейке и думала, как меня все это бесит. Мистическая обстановка (темень, свечи, благовония, черные одеяния), как в гостях у шамана. Мужики, которым запретили иметь жену и детей и нарядили в женские одежды (платья до пола). Тайные молитвы. Секретный «божественный» язык. Золотой алтарь, золотые киоты (в то время когда прихожанам лекарства не на что купить). Что все целуют изображения, расчленяют святых и хранят части их тела и поклоняются им. Что в церковь можно войти только в форме (платок-юбка). Что священники наряжаются как цари. А потом ходят по городу в черном балахоне как смерть с косой. Что пытаются регламентировать жизнь людей внешними правилами – не есть сосиску по пятницам, не заниматься сексом в пост, вычитывать правила на непонятном языке. Каждый день читаю Евангелие и не вижу там ничего общего с современным православием».

Тем не менее, Мониава позиционирует себя православной. Например, говорит, что ей нравится праздник Рождества Христова. Благотворительница пишет, что ходит в храм Успения Пресвятой Богородицы. Настоятель этого храма – священник с разбойничьим видом Владимир Лапшин. Я когда читала в свое время про то, что творит этот модернист и экуменист, мне чуть дурно не стало.

Вот что пишет Мониава о тех, кто для нее авторитет: «Постепенно это все стало основой моей жизни. Евангелие, отец Георгий Чистяков, отец Александр Мень, митрополит Антоний Сурожский». Священник Георгий Чистяков – модернист и экуменист. Протоиерея Александра Меня священник Даниил Сысоев назвал еретиком, а митрополит Антоний (Мельников) – постовым сионизма. «Задача таких «постовых» – под видом правды проповедовать ложь, под православной оболочкой наполнять души людей угодными сионизму взглядами и настроениями. Таким «постовым» сионизма в Православии и являетесь Вы, отец Александр. Это Ваше конкретное место в многосложной и многообразной системе сионизма. Это ваша давняя, продуманная и добровольно взятая на себя миссия. И мне известно, что Вы сами это хорошо знаете», – написал митрополит Антоний (Мельников) в открытом письме священнику Александру Меню. А митрополит Антоний Сурожский – это еретик в кубе, который вел людей к дьяволу. Он даже выступал за абортирование больных детей и учил людей читать «Отче наш» задом наперед по прошениям – «Отче наш» задом наперед по прошениям читают сатанисты.

А детей хосписа Лидии Мониавы периодически водят на детские литургии в храм, в котором настоятелем является еретик в кубе протоиерей Алексий Уминский.

Интересный разговор в «Живом журнале»

Как-то раз одна женщина написала в жж про тех, кто работает в хосписах: «Человек с нормальной психикой не выносит такую концентрацию страдания и смертей, невозможно, чтоб твоя работа состояла только из умирающих. Поэтому там постоянный проходной двор из ненормальных. Циничные – это руководители этого дела, та же Федермессер и Мониава. Остальные со сдвигом в голове. Как писала Т. Краснова, когда мне плохо, я еду в хоспис и там как-то духовно подзаряжаюсь. На фоне-то умирающих, оно, конечно, веселее делается, да. И дохтурлиза тоже писала, как она любит хоспис». А другая женщина ей ответила: «Эти слова про «подзарядки» я тоже встречала. Оговорки наводят на печальные размышления».

Я не знаю, правы эти женщины или нет. Привожу тут их мнения для сведения. Также для сведения привожу слова Лидии Мониавы в посте от 24 июня 2018 года: «Можно иметь депрессивное настроение по личным поводам, но стоит прийти туда, где дети хосписа, и жизнь сразу налаживается. Вот говорят – тяжело, наверное, работать в хосписе. А я думаю – тяжело, наверное, не работать в хосписе. Очень родные и любимые дети, вокруг которых собираются очень родные и любимые взрослые, и это все большой подарок в моей жизни».

Вопросы мошенничества

Некоторые люди пишут в «Живом журнале», что известные благотворительницы наживаются на людях, разворовывая попадающие к ним от государства и от простых людей деньги. Вот, например, что написала одна женщина об известных благотворителях: «У них много слов о милосердии, они вечно уставшие (от непосильного труда), много пиара, а на деле (как написал в прошлом году один мой френд) – мелкие мошенники, паразитирующие на фондах помощи хосписам и побирающиеся в одних и тех же храмах по причине неустойчивости их настоятелей. Это люди с ненормированным рабочим днем (их никто не уволит, если они не выйдут на работу в какой-то день) и с неконтролируемой суммой денег в руках (причем, немалой). Утонченные эстеты и интеллектуалы, философы с большой дороги».

Я ничего не могу сказать по этому поводу, так как не имею возможности провести собственное расследование.

Я могу рассказать только о том, что знаю, что называется, из первых рук. В то время, когда в нашей стране еще существовала независимая от государства журналистика, я как-то раз поехала на совещание депутатов Мосгордумы. Они обсуждали введение новых правил для благотворительных фондов. Народные избранники сильно возмущались, а один из них даже вскричал: «Теперь всей московской благотворительности придет конец!» При этом ничего интересного они не говорили. Я позвонила своему начальнику и описала ситуацию. Начальник, хотя и сам был не в курсе происходящего, но для того, чтобы заставить меня добросовестно работать, сделал вид, что он все знает, и начал кричать в трубку: «Это же скандальный вопрос! Копай!»

Я связалась с теми депутатами и с теми помощниками депутатов, с которыми у меня были доверительные отношения, и выяснила, что некоторые московские законодатели насоздавали никому не известных благотворительных фондов и гребли благодаря ним деньги себе в карман (уж помогали они при этом кому-нибудь или не помогали, я сейчас не помню, так как давно дело было). А потом одна женщина-депутат попросила коллег включить ее в такой фонд. Ей отказали. Она нажаловалась своей подруге – женщине-префекту. А женщина-префект отомстила ее обидчикам – вышла на руководство города и добилась того, что депутатам запретили заниматься благотворительностью. Вот из-за этого-то народные избранники и орали так сильно – потому что их лишили дополнительного источника доходов, отогнав от кормушки. То есть из этой истории видно, что зарабатывать на благотворительности можно.

Что касается знаменитых благотворительниц, я могу сделать только тот вывод, что они живут отнюдь не на 30 тысяч рублей в месяц. Это можно понять, во-первых, из того, что даже их подчиненные получают гораздо больше. 17 февраля 2018 года Лидия Мониава написала на своей странице, что их хоспис ищет медсестру с зарплатой 60 тысяч рублей на испытательный срок, с постепенным повышением зарплаты до 75 тысяч рублей. А также из того, что Мониава раньше ездила с работы на такси. Она говорит, что делала это, так как засиживалась допоздна. Но если бы благотворительница нищенствовала, она приезжала бы на работу с первым поездом метро, а уезжала бы с последним. Кроме того, в 2018 году родители детей хосписа номинировали Мониаву на получение премии в виде квартиры. За знаменитую благотворительницу где-то там проголосовали 32 тысячи человек, она победила в конкурсе, и теперь ждет квартиру в доме рядом с Москва-Сити.

Алла Тучкова, журналист

Реклама Читать далее

RFI: Стало ли для вас неожиданным решение Мосгорсуда об изменении приговора на условный срок?

Екатерина Самуцевич: Да, конечно, это стало для меня огромной неожиданностью. Мы все трое ожидали, что поедем в колонию, что все останется без изменений.

RFI: А как вы себе объясняете это решение Мосгорсуда? Прошло уже больше недели, у вас было время обдумать. Вы нашли для себя хоть какое-то объяснение?

Екатерина Самуцевич: Мне кажется, это результат международного давления на наши власти. Международные кампании поддержки нашей группы во время процесса, того, что очень многие граждане других стран, видя, что процесс несправедлив, незаконен, нарушаются базовые права человека, это возмущает очень многих людей по всему миру. Естественно, эта волна возмущения все-таки как-то доходит до наших властей, и, видимо, они решили сделать такую уступку под международным давлением.

RFI: То есть, по-вашему, это никак не связано с вашим решением сменить адвоката?

Екатерина Самуцевич: Нет, это не может быть связано, потому что мое решение сменить адвоката ни на что не повлияло, так как я не изменила линию защиты. Она осталась такой же, я так же требовала отмены приговора, я так же до сих пор считаю себя невиновной, как и Надя, и Маша. Мы не совершали никакого преступления, я так же считаю, что эта акция была не религиозной, она была политической.

RFI: Вы сказали, что вы никак не меняли линию защиты, почему же вы тогда решили сменить адвоката?

Екатерина Самуцевич: Мне бы не хотелось сейчас давать какие-то подробные объяснения. Мне понравилась Ирина, у нее 100-процентная юридическая репутация – она участвовала в деле Ходорковского. Поэтому все кривотолки по поводу того, что у меня мог быть какой-то адвокат, который мог меня подговорить на признание вины или еще что-то такое – это полная чушь.

Новый адвокат Ирина Хрунова, во-первых, из известной организации «Агора», организации с, прежде всего, 100-процентной политической репутацией. Здесь все хотят узнать именно этот момент – какой-то уход от этой политической линии. Совершенно не было никакого ухода. Я тоже считаю, что это политический процесс, наша акция была политической. Ну, а смена адвоката – это формальный жест. В принципе, в этом нет ничего такого, очень много заключенных меняют своих адвокатов по ходу процесса.

RFI: Как Маша и Надя отреагировали на новость о вашем освобождении?

Екатерина Самуцевич: Они очень обрадовались. Когда я услышала все эти фразы от суда об изменении приговора, я стояла и не очень понимала, что происходит. Трудно было поверить, что сейчас просто откроются двери, и я выйду и буду – условно, но — свободной. Девчонки сразу поняли, они принялись меня обнимать, они были очень довольны, счастливы. Для нас, для группы – это определенная победа, потому что хотя бы один из троих, хотя бы условно, но вышел на свободу. Хоть какое-то смягчение мы получили от властей. Притом, что мы не сменили линию защиты.

RFI: Вы провели в тюрьме 7 месяцев – это немало. На что была похожа ваша жизнь в тюрьме? Не могли бы вы описать, например, условно один день в СИЗО?

Екатерина Самуцевич: Один день очень прост, каждый день повторяется один день, как «день сурка». Подъем в 6 утра, включается свет большой, и приходится вставать, потому что в коридоре начинаются всякие громкие звуки отслежек, завтрак где-то в 7 часов утра. И такие громкие звуки заставляют вставать, даже если ты хочешь еще спать. Дальше между 8 и 9-10 идет некая проверка – проверка наличия заключенных в камерах. Это нужно выйти в коридор – выходят все заключенные из камер, и дежурный по камере сообщает о том, сколько человек в камере и о том, что все в порядке. Дальше обед между 12 и часом и ужин где-то между 5 и 6. И после 6 – также проверка заключенных.

RFI: Что для вас было самым тяжелым в тюрьме, и оставалось ли у вас время на то, чтобы думать, читать?

Екатерина Самуцевич: Как раз этого времени было достаточно много, так как это СИЗО. Ты просто сидишь в одной камере, она постоянно закрыта, естественно, нельзя выходить никуда. Если все смотрят телевизор, сложно как-то размышлять, но у нас последний месяц не было телевизора, и была такая тишина в камере, намного легче читать и размышлять. Собственно, все время уходит на такие размышления, на чтение литературы, которая там есть в местной библиотеке.

Правда, немногое до меня доходило – мне заказывали друзья. Также можно читать, думать. Там, собственно, больше нечего делать. Там нет работы, в отличие от колонии.

RFI: Как вы воспринимали новости, которые доходили до вас из внешнего мира, ведь доходила лишь часть информации. Искажается ли, в каком-то смысле, ее восприятие?

Екатерина Самуцевич: Конечно, искажается. Во-первых, не все знаешь, потому что физически невозможно устно донести до человека – через адвоката или еще как-то. Это сложно.

Ко мне приходил папа, но он не мог мне рассказать все новости по всему миру, в основном то, что с ним происходит, какие он давал интервью. И, естественно, ты не все знаешь. Получаешь информацию частично. Интересно иногда было наблюдать, как по телевизору шли какие-то репортажи о нас. Например, в какой-то день ездили в суд, потом возвращаешься и видишь репортаж об этом суде. Кстати, необычное явление, когда ты, вроде, во всем этом участвуешь и видишь, как это выглядит снаружи, как выглядит со стороны камер.

RFI: Можете ли вы назвать этот опыт интересным или вы жалеете об этих семи месяцах?

Екатерина Самуцевич: Нет, конечно, не жалею. Опыт интересный – я увидела систему наказаний изнутри, что это такое, потому что не задумывалась, честно говоря, раньше об этом. Я даже не знала, что есть разделение условий заключения во время следствия и после вступления приговора в силу. Сейчас, естественно, я все это знаю, знаю сленг, связанный с юридическими процедурами, кассационными жалобами – ее часто называют «касаткой», «касачкой» — как-то так. Узнаешь все это, знаешь, как люди живут в камерах, узнаешь какие-то истории людей, которые прошли колонии. Все это узнаешь.

RFI: Кто сидел с вами в камере?

Екатерина Самуцевич: Со мной сидели экономические заключенные, т.е. 159 статья.

RFI: У вас были хорошие отношения или все-таки там были специально подсаженные люди?

Екатерина Самуцевич: Вообще-то, в начале, когда я только попала в камеру, я на всех думала, что их ко мне подсадили. Я относилась к ним с настороженностью, и они ко мне относились с настороженностью. Оперативники пытались настроить моих сокамерниц против меня.

Но потом, спустя 2-3 месяца, мы, что называется, притерлись, познакомились ближе. Я начала что-то рассказывать о себе, об акции, которую мы сделали, рассказала о песне, произнесла текст песни. Это произвело на них впечатление, потому что раньше, видимо, они думали, что мы как-то бездумно сделали акцию, по глупости. А как только они услышали текст песни, они поняли, что это совершенно не так, что это осмысленный жест. Им очень понравился текст песни «Богородица, Путина прогони», и они начали с большим уважением ко мне относиться, больше понимать меня. Во время непосредственно процесса, всех судов, которые были у нас, они сильно поддерживали меня.

RFI: Считаете ли вы, что этой акцией в Храме Христа-Спасителя вы достигли той цели, которую вы себе ставили?

Екатерина Самуцевич: Да, конечно.

RFI: Если бы вы должны были заново сделать то же самое, вы бы точно так же провели ее? Или вы бы что-то изменили?

Екатерина Самуцевич: Мы бы постарались спеть нашу песню до конца. И особенно мне бы хотелось там – на солее, на амвоне быть не 15 секунд, а все-таки побыть полностью всю песню. А так, наверное, мы не стали бы ничего менять, так как форма, в которой работает группа, разработана давно. Мы ее создали еще в октябре 2011 года. Это форма несанкционированных нелегальных выступлений девушек в балаклавах и ярких платьях. Поэтому мы бы не стали ничего менять. И потом, многие говорят, что «если бы вы знали, что будет уголовное преследование»… не знаю, скорее всего, мы бы все равно это сделали.

Во-первых, это абсурд, что нас преследуют по уголовной статье за акцию. Абсурд. Все равно мы бы это сделали. Мирная акция, политическая, художественная, феминистская акция, не может никак рассматриваться как преступление, жест против общества. Поэтому это абсурд, мы бы все равно ее сделали.

RFI: Но когда вы готовились к этой акции, вы обсуждали возможность того, что на вас могут завести уголовное дело?

Екатерина Самуцевич: Не знаю, по-моему, даже это не обсуждали. Никому не могло прийти в голову. Да, мы знали, что был раньше процесс по запрету на искусство «Осторожно, религия» — по этим двум выставкам. Но мы не могли предположить, что против нас заведут дело.

RFI: С момента создания группы Pussy Riot уже год. А вы помните, как она создавалась и были ли вы среди ее создателей?

Екатерина Самуцевич: У нас создателями являются все в группе, то есть, даже те, кто сейчас приходит к нам, новые девушки, являются соавторами группы, потому что они могут принести что-то новое – либо в музыку, либо еще во что-то. В этом смысле, мы против вертикальной иерархии, т.е. мы против идеи лидера. У нас нет ни лидера, ни продюсера, ни какого-то организатора, который стоит за нами. Ничего этого нет, есть только мы, мы являемся и соавторами и соорганизаторами группы.

RFI: Каким вы видите будущее группы Pussy Riot, и как она в дальнейшем может влиять на развитие феминистического движения в России?

Екатерина Самуцевич: Сложно загадывать вперед. Вряд ли деятельность группы будет очень сильно отличаться от выбранной линии – несанкционированные выступления. Так как это и есть концепция группы. Скорее всего, группа не уйдет от этого. Никаких гастролей – ничего не будет. Что касается влияния на феминистское движение – она уже сильно влияет. Pussy Riot уже, мне говорили, воспринимается как символ феминизма в России. Это очень приятно, и хотелось бы, чтобы не только Pussy Riot являлась символом феминизма. У нас в России очень много феминисток, очень много людей с феминистскими взглядами, и хотелось бы, чтобы они как-то более активно вели себя как граждане и тоже что-то делали.

RFI: Французы задаются вопросом о роли женщины в современной России. Как вы оцениваете роль женщины? И являются ли проблемы, которые существуют с правами женщин в России одной из причин вашего участия в феминистическом движении? Что бы вам хотелось изменить?

Екатерина Самуцевич: Проблемы есть, конечно же. Большие проблемы прав женщин, как и вообще прав человека в России. Как выясняется, в России вообще сейчас очень сложная ситуация. Этим летом были приняты антигражданские законы, которые явно ущемляют свободу граждан. И это большая проблема.

Что касается прав женщин, тоже хотелось бы, чтобы это были не просто голословные заявления людей, чтобы это было как-то отражено в законах. Например, насколько я знаю, в проекте был закон о гендерном равенстве. Этот закон мог бы стать хотя бы первым шагом государства по отношению к женщинам. К сожалению, этот закон до сих пор не принят, вместо этого был принят антиабортный закон, который очень сильно ограничивает свободу выбора женщин, выбора ее репродуктивной функции, в выборе рожать или не рожать ребенка.

RFI: В некоторых интервью вы называете себя «квиром». Что значит, быть квиром в современном российском обществе?

Екатерина Самуцевич: Это широкое понятие, надо сказать. Потому что, во-первых, квир – это необычная гендерная идентичность, необычное гендерное поведение. Мне кажется, сейчас в России – это более широкое понятие, потому что принцип нестандартности, который заложен в термине «квир», очень сильно виден в людях, которые борются за свои гражданские свободы.

Почему-то, в результате политики наших властей, эти люди выглядят очень необычными, очень странными. Их тоже можно назвать квирами. По-видимому, здесь речь идет и о необычном политическом поведении. Когда человек ведет себя как свободный гражданин, что явно не устраивает наше государство, которое требует подчинения каким-то нормам, очень жестким приказам, которые очень хорошо видны.

Опять-таки культурная политика государства, образовательная политика ведет к тому, что пропагандируются крайне консервативные ценности. И концепция квира противостоит этой пропаганде. Так как человек отказывается выполнять требования, исходящие из этих крайне консервативных ценностей.

RFI: Каковы ваши планы на ближайшее время? Перед тем как стать активной участницей панк-группы Pussy Riot, вы работали программистом. У вас есть какие-то планы вернуться к той прошлой жизни?

Екатерина Самуцевич: Да. После того, как я работала программистом, я пошла еще учиться в школу современного искусства им. Родченко. Я там еще училась 2 года на современного художника. Поэтому уже много у меня этапов, больше, чем просто работа на военном предприятии. Нет, я не собираюсь сейчас работать, потому что очень много времени занимают совершенно другие вещи. Я не знаю, какие планы – сейчас мне сложно определиться с точными планами. Ничего не могу сказать кроме того, что я буду активно действовать в группе Pussy Riot.

RFI: Сегодня британский журнал ArtReview включил Pussy Riot в top-100 самых влиятельных людей в современном искусстве. Это, наверное, первое серьезное признание именно художественной стороны вашего проекта?

Екатерина Самуцевич: Да. Это очень приятно. Это говорит о том, что представители мировой культуры хорошо увидели то, что мы делали. Это политическое искусство, хотя наши власти всячески пытаются представить искусство как некое хулиганство, некую маргинальную деятельность, на которую вообще не следует обращать внимания обычным гражданам.

На самом деле, искусство – это очень важный вид человеческой деятельности, потому что в нем скрыт огромный потенциал критического мышления, независимого мышления. Объективного взгляда на вещи. И в этом плане, конечно, нам очень приятно, что, таким образом, признают наш вклад в искусство.

RFI: А что вы, вообще, думаете обо всей той шумихе, которая была поднята вокруг дела Pussy Riot? Что значитдля вас эта поддержка? За неделю вы, наверное, уже смогли понять размах того, что произошло?

Екатерина Самуцевич: Да, я частично видела материалы кампаний поддержки. Это заставляет задуматься, почему это произошло. Потому что мы явно не предполагали, что такое вообще может случиться. Что настолько наш образ, концепция группы, персонажа – девушки в ярком платье в балаклаве – настолько привлечет людей по всему миру, настолько людям понравится эта идея несанкционированных выступлений. Этого мы не ожидали, и здесь, наверное, сыграли роль многие факторы.

Наверное, на Западе сложно было ожидать, что в России появится панк-феминистская группа. Необычно для России, тем более, в такое время, когда режим Путина все больше закручивает гайки. И выборы — как раз группа сформировалась и начала свою деятельность – это был очень сложный период для России. Тогда вряд ли кто-то мог ожидать появления подобной группы. Наверное, это удивление, неожиданность появления панк-феминистской группы сыграли роль.

Ну, и также традиция феминизма, феминистского искусства, политического искусства. Потому что феминистское искусство, которое является также и политическим, появилось во всем мире еще давно – с 70-х годов. Оно очень понятно людям на Западе.

Сыграл роль, опять-таки, фактор протестного движения в России. Потому что именно предвыборный период заставил граждан России более активновыступить против власти, против явно незаконных выборов. Может быть, это не привело к каким-то результатам, потому что наши власти ведут себя очень агрессивно, арестовывая всех подряд – это мы видим по всем кампаниям репрессий, которая началась, наверное, с нашего ареста. Потому что дальше пошло дело 6 мая. Власти практически не дают гражданам выходить из своих подъездов. Человек выходит из дома – человека ведут в автозак.

Здесь совпала, в том числе, протестная кампания, которая началась осенью 2011 года. Сейчас, к сожалению, из-за такого агрессивного поведения властей, мы видим, что очень много людей арестовано. Когда я вышла, то увидела, что ситуация очень сильно ухудшилась по сравнению с тем временем, когда меня арестовали. И такие тенденции мне видеть, естественно, неприятно.

RFI: Вас много пугали агрессивными православными активистами. За эту неделю встретили кого-нибудь?

Екатерина Самуцевич: Нет, пока никого встретила. Пока я вижу обычных людей, которые даже здороваются со мной, поздравляют с тем, что я вышла – условно — на свободу. Пока я вижу совершенно другое.

RFI: Как можно стать членом группы Pussy Riot? Наверное, у вас сейчас много заявок? Есть ли откуда-то из других стран предложения об открытии «ячеек», филиалов группы Pussy Riot по всему миру?

Екатерина Самуцевич: Ну, да. Пишут активисты, мечтают участвовать. Достаточно написать на почту и как-то постараться встретиться с нами лично. Потому что у нас все связано с личным общением. Так как мы не только участницы, мы еще и подруги. Поэтому сначала хочется лично познакомиться с человеком, и потом уже как-то включать его в деятельность. Если он сам включится в эту деятельность.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Подписаться

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Заместитель директора Детского хосписа «Дом с маяком»

Биография:

Закончила факультет журналистики МГУ им.Ломоносова.
С 2014 года по настоящий момент – заместитель директора Детского хосписа «Дом с маяком».
2011 — 2014 гг. Координатор детской программы Фонда помощи хосписам «Вера».
2008 — 2011 гг. Личный помощник Галины Чаликовой, директора фонда «Подари жизнь».
2004 — 2009 гг. Волонтер в отделении онкогематологии Российской детской клинической больницы.

Оказалось, что если мы начинаем помогать детям, то продолжительность жизни существенно возрастает. Например, дети со спинально-мышечной амиотрофией или миопатией Дюшенна все раньше умирали в детском возрасте – они просто задыхались. Но хоспис начал ими заниматься, налаживать неинвазивную вентиляцию легких, когда ночью ребенок спит в маске, а днем дышит самостоятельно. И выяснилось, что это на 10, на 20 и даже на 30 лет может продлить им жизнь. Эти дети остались с нами, потому что мы поняли, что если мы перестанем им помогать, они умрут очень быстро, а если продолжим – смогут еще пожить.

Из интервью Лидии Мониавы порталу «Милосердие.ру»

Пожалуйста, оцените материал

Всего оценок: 0

27 июля в 14:04 · Вы наверное читали новости, как у настоятельницы монастыря обнаружили мерседес за 9,5 миллионов рублей. Там в монастыре есть приют для девочек. Диана, моя коллега по хоспису, жила в этом приюте. Центр Москвы, метро Таганская, Покровский монастырь, где находятся мощи Матроны Московской и куда ходят сотни паломников каждый день. Территория монастыря огорожена забором. Внутри еще один забор – за ним дом игуменьи и корпус, где живут монахини и девочки из приюта.Диана до 3 класса жила дома, училась в обычной школе, где у нее было много друзей и любимая учительница. Мама и бабушка стали очень активно ходить в церковь, дома были разговоры, что скоро конец света и надо спасаться. Как-то мама сказала, что была в Покровском монастыре, там очень красиво, видела девочек, они живут при монастыре настоящей православной жизнью. «Давай ты там тоже попробуешь пожить», — сказала мама Диане. Через несколько недель Диану отвезли в монастырь.Так выглядела жизнь в Покровском монастыре в 2004 – 2007 годы глазами девочки из приюта:»Вещи. Из дома можно было взять совсем минимум вещей. Телефон, игрушки, одежду нельзя. Одежду выдавали всем одинаковую – длинные черные юбки, черные и белые платки. Школьная форма – черные платья и фартуки. Праздничная одежда – сарафаны и платья. Мне не нравилось ходить в длинных черных юбках.Стричь волосы было нельзя. Волосы нужно было отращивать и заплетать в косы. За 4 года я ни разу не стриглась.Комната. В одной комнате жили 4 девочки. Когда правила ужесточили, в одну комнату поселили 10 девочек.Монахиню, которая отвечала за приют, звали матушка Конкордия. Она всем руководила и была противная. Непосредственно с нами находилась другая монахиня, она была как воспитательница. Сначала ее звали кажется Лидия. За 4 года ей 3 раза меняли имя – когда она становилась послушницей, потом инокиней, потом монахиней — имена ей меняли. Она была строгая, но понимающая.Мое имя Диана, а в крещении – Люба. Там всех звали именами в крещении. Мне не нравилось, когда меня так называли.На встречи с родственниками был лимит – один раз в две недели. Встречаться можно было на территории монастыря. Сначала один на один, а когда правила ужесточили – только в присутствии монахини. 2 маленькие девочки очень плакали, когда мама приезжала, тогда маме запретили приезжать. Против родители всех настраивали. Мне говорили, что я никому не нужна, что моя мама пьёт и чуть ли не проститутка (хотя моя мама точно не пила). Говорили: «Вы нам должны быть благодарны, что здесь живёте, если мы вас выгоним, куда вы пойдете?». Звонить домой можно было с благословения игуменьи. Если игуменья в хорошем настроении, она разрешала, если в плохом – нет.Игуменью ужасно боялись. Она к нам редко приходила, помню только, что она все время только ругалась. У нее была келейница, через которую можно было записаться на встречу. С игуменьей нужно было согласовывать: звонки домой, покупку одежды и вещей, поездки домой. Она могла сказать да или нет. Наказания. Пока мы были школе, монахини ежедневно проводили обыск у нас в комнате. Проверяли под подушкой, под матрасом, шкаф. Если в шкафу был бардак – все вещи выбрасывали на пол. У меня часто был бардак в шкафу.Наказывали за воровство, если нагрубишь, если плохо уберешься. Если между завтраком, обедом ужином тебя засекут с едой. Если не слушаешься, если молитвы не читаешь. Нас не били, наказание было в количестве земных поклонов или дополнительном послушании. Когда я стащила что-то из еды, меня заставили в трапезной, где ели игуменья и монахини, делать земные поклоны на протяжении всего времени, пока они ели.Наказывали за общение с паломниками и другими людьми, которые не жили в монастыре. Если брали у них подарки, нас потом заставляли совершать поклоны.Дырка в заборе. Там где сейчас красная кирпичная стена, раньше был обычный забор. Под забором я нашла дырку, через которую несколько раз в неделю мы сбегали из монастыря в город. Но для этого нужна была нормальная одежда, ее привозили те кто ездил домой и потом прятали в пакете на улице. Мы снимали монастырскую одежду, оставляли ее около забора. Если кому-то удавалось сохранить косметику из дома, красились. Гуляли по Москве, в основном ходили в магазин за чипсами и газировкой. Иногда спускались в метро (были девочки, которые никогда раньше не видели метро). Ночью тоже убегали. Последний раз мы вернулись, а пакетов с приютской одеждой нет, кто-то нас засек и их забрал. Бежали до приюта в городском.Деньги иметь запрещалось. Но можно было своровать деньги в храме из ящика для пожертвований. На ящике было написать «приют» или «детям», поэтому брать оттуда мы не считали воровством, ведь это были деньги для нас. Деньги мы зарывали в землю, чтобы монахини не нашли.Учились на территории монастыря. В одной из монастырской башен была школа. Учитель вел уроки сразу у нескольких классов. Учителям запрещалось общаться с нами вне уроков, привозить нам подарки. Если учитель нарушал правила, его меняли. В школе был компьютер – старый, без выхода в интернет. На нем нас учили печатать. По ночам мы лазили в класс поиграть на компьютере. Мы не учились в школе в первую и последнюю неделю поста, в первую неделю Пасхи. И если среди недели были православные праздники, мы тоже не учились. Сейчас я слышала, что детей из приюта уже возят в обычную школу.Послушания. Утром мы ходили в школу, а вечером у нас были послушания. В трапезной для монахинь накрыть на стол, мыть посуду, резать салаты. Уборка коридоров, уборка в храме, следить за свечами в храме. За нами ходили и проверяли, если мы убрали плохо, нужно было все переделывать. Летом нас возили на подворье, там были поля с картошкой, мы должны были их пропалывать – с утра и до обеда каждый день. Самым легким послушанием было стоять в храме, где мощи Матроны, раздавать паломникам цветы. Мы менялись каждые 4 часа, за день дежурили так по 2 раза. По выходным послушание в трапезной весь день. Молитвы мы читали каждое утро 40 минут. Вечером еще 40 минут вечерние молитвы в храме вместе с сестрами. Каждый день у нас был крестный ход по монастырю тоже с молитвами. Зачем нужен крестный ход нам не объясняли, мы думали, что таким образом защищаем территорию.Мясом не кормили никогда. Понедельник, среда и пятница — постные дни. По праздникам что-то пекли, в остальные дни еда была одна и та же. Первое, потом второе. Нужно было съесть все что в тарелке, пока не съешь, встать из-за стола нельзя. Я не люблю супы. Супер давали на первое каждый день, приходилось есть. Сладкое давали в ограниченном количестве, чипсы не давали вообще.В монастыре была комната, где хранилось все для праздников – вино, наливки, красивая посуда. Комната не запиралась. Мы воровали там вино. Пили несколько раз в неделю, часто мы были пьяные, не могли встать, вели себя неадекватно. Один раз нам всем было очень хреново от вина, нас рвало. Монахини сказали, что мы все отравились едой. Я уснула за столом, когда мы кушали вместе с сёстрами, но на это никто не обращал внимания. Монахини делали вид, что не замечают, что дети пьяные, старались это не афишировать и не говорили игуменье – иначе у них были бы потом проблемы.Когда для игуменьи строили свой дом на территории монастыря, рабочие часто оставляли сигареты, мы их курили.В монастыре жили только женщины. Общаться с мальчиками у нас не было возможности. У одной девочки был брат, его не пускали на территорию, потому что он мальчик. Одна девочка встречалась с рабочим. Секса у них не было, только целовались. Монахини возили девочку к гинекологу проверять. Одна монахиня убегала из монастыря встречаться с мужчинами.Баян. У игуменьи была идея, что все дети должны играть на музыкальных инструментах. Никому не дали выбора на чем играть, и меня заставили играть на баяне. Ещё нас заставляли петь, а я это терпеть не могла.Дни рождения там не отмечали. Отмечали только день ангела — но не то чтобы отмечали, нам просто подарок дарили — икону, молитвослов, блокнотик. А игуменья, кстати, день рождения отмечала, гости к ней приезжали.Медицина. За все время что я там жила, 1 раз нас возили из монастыря прививки делать. Когда мы болели, монахини сами лечили нас, врача не вызывали. Там была аптечка, в которой лежали очень вкусные леденцы для горла и доктор мом, мы их воровали. За забор монастыря нас вывозили зимой в Кремль на елку, а летом на подворье монастыря в Орехово-Зуевском районе. Ну и все. На подворье тоже огороженная территория — там храм, огород, ферма, пруд и дом настоятельницы. У настоятельницы кстати всегда были свои машины и личный водитель.Нам говорили, что вы отучитесь и куда захотите поступите. Но практически было не так. Девочка хотела поступить в медицинский институт, а ее хотели сделать монахиней, ее выгнали из-за этого из монастыря. Был случай, что девочке не разрешили доучиться в институте и сделали ее сначала послушницей, потом монахиней. В монахини очень молодых постригали, говорили, что в монастыре должно быть нужное количество монахинь.Я придумала сбежать из монастыря. Бежать хотели 4 девочки. Если бы я сбежала домой, меня бы там наверное убили за это. Поэтому бежать решили к родственнице одной девочки. Мы собирали вещи, готовились. В день побега решили рассказать об этом учительнице, которая была очень добрая, и мы думали, что она за нас. Учительница рассказала игуменье. Игуменья на нас сильно орала. После этого нас поселили вместо 4, 10 человек в одну комнату. Больше нельзя было свободно выйти, нас водили строем, запирали на ключ. Строем в трапезную, строем в храм. Свободно перемещаться стало нельзя. Учительницу кстати из монастыря тоже выгнали, запретили ей с нами общаться. Про Бога нам рассказывали, что, если причащаться не будешь, в ад попадешь. Если обманывать будешь, тоже в ад. Мы боялись Бога.Каждую неделю мы должны были исповедоваться, от этого нельзя было отказаться. Мы быстро просекли, что если на исповеди что-то скажешь, это докладывали игуменье. Из исповеди одной девочки игуменья узнала, что мы пили вино. Я перестала что-то реальное рассказывать. Была книжка со списком грехов, я переписывала грехи оттуда и на исповеди читала это. Из-за попытки побега и других нарушений, из монастыря позвонили моей маме и сказали, что она может поселиться сама в монастыре и тогда меня там оставят, или меня нужно забрать. Мама приехала в монастырь, прожила там 2 недели. Ей не понравились все эти правила, и она забрала меня домой.Мне было 13 лет. Меня отдали в новую школу. Про монастырь я никому не рассказывала — стеснялась этого. Просто сказала, что меня из другой школы перевели. У меня были сложности в общении. Я всего боялась. Школа была большая, 3 этажа, там надо было искать кабинеты, я боялась, что не найду. В метро ездить боялась, в монастыре ведь нас только на машине возили. Все было новое, это очень пугало. Друзей у меня не было. Образование в монастыре было ужасное, в новой школе я поняла, что математику не знаю. Но класс был хороший, они начали меня поддерживать, с нами психолог работала. Месяц мне было совсем страшно, потом появились друзья. Первое время я ездила в монастырь к девочкам в гости, потом не захотела больше общаться ни с кем их монастыря. В храм после этого я почти перестала ходить».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *