Марцинковский Владимир филимонович

Владимир Филимонович Марцинковский


Вся Россия лишь страданье,
Ветра стон в ветвях берез.
Но из крови и рыданья
Вырастает ожиданье
Царства твоего, Христос!
С. Соловьев
В.Ф. Марцинковский родился в 1884 г. в селе Дермань на Волыни (западная Украина). Окончил гимназию с отличием и поступил на историко-филологический факультет университета в С.-Петербурге, который окончил также с отличием.
В годы студенчества произошло большое изменение в его жизни: в 1904 году он посвятил жизнь Иисусу Христу.
По окончании университета наступили годы плодоносной деятельности: как преподавателя гимназии, основателя и руководителя студенческих кружков по изучению Библии и литературы, так и простого книгоноши, евангелиста, учителя воскресной школы и т. д. Он устраивал лекции на фабриках и заводах, посещал тюрьмы и распространял Слово Божие «во время и не во время».
В 1913 году Марцинковского пригласили работать среди студенчества. С тех пор он посещал университеты Петербурга, Москвы, Киева, Одессы, Самары и других городов в качестве лектора и везде организовывал группы любителей изучения Слова Божия, и эти нежные насаждения он поддерживал и оберегал даже во время бурь и тревог первой мировой войны и революции. В 1919 году университет в городе Самаре пригласил его занять должность профессора на кафедре этики.
В годы революции Христианское студенческое движение устраивало публичные лекции по всей стране, на которых в большинстве случаев выступал В.Ф. Марцинковский. Большие плакаты, развешанные на улицах городов и сел, привлекали тысячи людей, которые охотно заполняли аудитории, залы и молитвенные дома.
Вот некоторые из многообразных и плодотворных видов его деятельности в этот период: лекции, литературная работа, встречи и диспуты с выдающимися деятелями антирелигиозного движения (Луначарским и др.).
За свои убеждения Марцинковскому неоднократно приходилось сидеть в тюрьме. Каждый раз по выходе на свободу он бесстрашно продолжал читать лекции о единственном пути к счастью, то есть, о вере в спасающую силу Господа Иисуса Христа. Хотя власти признали его «аполитичным», все же в 1923 году он был изгнан из СССР и поселился в Праге.
Когда Марцинковского изгнали из России на 3 года, ему говорили, что после этого времени даже слово «Бог» более не будет встречаться в русской литературе… С тех пор прошли десятилетия, но имя Бога не исчезло со страниц книг, и тем более живо оно в сердцах людей.
В изгнании Владимир Филимонович продолжал свою деятельность, читал лекции в университетах и церквах Европы, писал книги, проверял переводы Библии на украинском и русском языках.
В 1930 году Господь привел его в Палестину. Там он женился на дочери американского археолога. Когда образовалось государство Израиль, он принял гражданство. Там профессор Марцинковский имел возможность передавать евангельскую весть через радиостанцию в Монте-Карло, что было великим наслаждением для его сердца. Таким способом он мог достигать любимый им русский народ.
9 сентября 1971 года, в возрасте 87 лет, верный служитель Божий отошел в вечность. Его болезнь была не продолжительной, но тяжелой.

«И разумные будут сиять, как святила на тверди, и обративши многих к правде — как звезды, во веки, навсегда» Дан. 12:3.

Ф. М. Достоевский «Идиот» — рецензия DagmaraD

После первого прочтения романа в 14 лет я решила, что это моя любимая книга, но никогда не могла ничего путного про него сказать. На выпускном экзамене в 9 классе, могла попасться одна из трех тем: «Военная тема в современной литературе», «О самостоятельно прочитанном рассказе» и «Мои любимые книги». Это был 2010-ый и ставку я делала на «Военную тему» как самый вероятный вариант в год 65-летия Великой победы, но прорабатывала все. Разумеется, в сочинение о любимых книгах не включить Достоевского было невозможно, но т.к. я довольно хорошо понимала, что мне выгодно, а что нет, я писала не об «Идиоте», а о «Преступлении и наказании», обосновывать свое отношение к которому было гораздо легче.

Перечитывание «Идиота» воспринималось как что-то волнительно святое, для которого должен наступить час X. Нельзя сказать, что я почувствовала, «время пришло», и взялась за роман, к этому подтолкнули обстоятельства. Недели полторы я вертела книгу в руках, не способная пройти дальше первых 20-и страниц, что очень огорчало и разочаровывало, я даже подумывала отложить и ждать того самого сокровенного Часа. Не знаю, что и в какой момент произошло, но это было схоже с «Карамазовыми», за которых я взялась после 4 лет паузы в отношениях с Достоевским. За эти годы я стала капризна, непоследовательна, неверна книгам, которые не могли меня заинтересовать настолько, чтобы все свое внимание сосредотачивать на одной из них: «Сегодня я тебя читаю, но следующие недели две я проведу с другими, когда и они мне надоедят, я, возможно, вновь вернусь к тебе». Я задвинула все прочие книги и читала «Братьев Карамазовых». Я читала их на бумаге дома, читала в электронке вне него, слушала в аудио, когда занималась уборкой и зарядкой. Мы вновь встретились и узнали друг друга. То же произошло с «Идиотом» вскоре после тех тягомотных полутора недель. Разве что я использовала не разные форматы, а повсюду таскала с собой книгу 1985 г. издания, такую же я брала в библиотеке в 2008. Специально искала.
Эти семь месяцев я откладывала написание рецензии, но нужно когда-нибудь собраться и написать. Третий раз может быть (и будет) нескоро.
Начнем с того, что я ясно поняла еще в первый раз. Основная идея романа — это создание положительно прекрасного героя, что было бы, если иисусоподобный человек появился бы в наше время XIX веке.

«Идиот» для меня стоит немного особняком среди прочих романов Достоевского. Он не проводит нас через все самые темные стороны человеческой сущности — донельзя банальная фраза, когда речь заходит о Достоевском, и в таком виде в корне неверная — хотя и этого здесь достаточно. В центре него стоит человек искренний и светлый. Князь, да и большинство героев, не вызывают отвращения, иногда негодование, но и это из-за сочувствия. Однако в отличие от более «темных» историй, он не завершает ее на оптимистичной ноте, не дает надежду, все кончается таким крахом, что, когда я читала впервые, по юности своей была в ошеломленном недоумении и не могла поверить, что книги могут вот ТАК заканчиваться.

Компания была чрезвычайно разнообразная и отличалась не только разнообразием, но и безобразием.

Этот роман такая галерея характеров, что не знаешь, с какой стороны подступиться. «Идиот» — по-шекспировки траги-комичная, в мнимом единстве времени, места очень камерно – драматическая вещь, где все знакомы через одно рукопожатие.
Женщины. Настасью Филиповну нередко относят к типу «инфернальниц», но ничего подобного в ней нет. Достоевский не дает своим героям имен просто так. Это «говорящие фамилии». Анастасия Барашкова — не демоница, не соблазнительница, а жертва. У Достоевского женщина всегда возведена. У него героини спасают мужчин, как сам он был спасен женщиной. Но Настасья, погубленная, несчастная, лишена животворящей силы. В ней нет страстей и желаний, внутри нее все пожухло и умерло, она стала игрушкой, жертвой мужских страстей. То один тянет за веревочку, то другой. А князь покоряет тем, что у него нет страсти, обращенной на нее. Только любовь, любовь-жалость, как она потом поймет.

Она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения. Ну, кто не пленился бы…? Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте.

Другая героиня, неравнодушная к князю – Аглая Епанчина. Исходно это совершенно другой образ. Тоже красавица, тоже гордячка, но если в первом случае гордость — это бунт против унижения, болезненная реакция уязвленного достоинства, то во втором — это амбициозная гордость, уверенная в том, что не заслуживает меньшего и способна на большее. Вообще Дагмара в 14 лет понимала и разделяла все в Аглае. От «я хочу сбежать из дому» и «не хочу, чтобы меня без конца замуж выдавали» до влюбленности в Мышкина. Когда тебе кажется, что все обыденность и обреченность, и клетка, и непонимание, и фальшь — кто этого не проходил в подростковом возрасте — единственный, кто готов быть искренним, светлое пятно на фоне серых декораций, кто говорит, как думает, будь он хоть посмешищем, не может не вызвать чувства в барышне, вроде Аглаи. Но в чувстве к князю она гораздо ниже Настасьи Филиповной. В сцене, где две соперницы сходятся, младшая Епанчина ведет себя менее достойно, князь не зря качает головой и бормочет, что это все не то. Аглая не могла думать так, как она говорила, она могла чувствовать ревность, недовольство, но сказанные слова были преднамеренны, с целью задеть, показать, что они не равны друг другу. Не знала что ли про себя этого Н.Ф.? Она переоценила Аглаю, а последняя показала себя хуже, чем есть на самом деле.
Секундное замешательство князя перед выбором — это уже оскорбительно. И тут я ее тоже понимаю. Конечно, Мышкин бросился за ней, потому что по склонности выбирал ее, но она-то этого не узнала.

Здесь ужасно мало честных людей, так, даже некого совсем уважать. Поневоле свысока смотришь.

Перечитав роман, я пришла к выводу, что никто в нем никого по-настоящему и не любил, кроме Настасьи Филиповной — Мышкина. То, что происходит между ним и Аглаей, это влюбленность, зарождающееся чувство, не оформленное, и потому не смогшее перенести удара. А так теплело и приятно волновало сердце от ее метаний то в слезы, то в смех, его смущения, радости, улыбок самому себе, когда он от нее уходил. Мне вспомнилась и Наталья из «Униженных и оскорбленных», которая в финале спрашивает Ваню, зачем мы разрушили счастье? «Мы бы могли быть навеки счастливы вместе!». И Таня из «Онегина»: «А счастье было так возможно, так близко». Пускай это обманчивое чувство, князь нездоров, обречен… Но это предчувствие возможности счастья, даже во второй раз, зная заранее исход, одна из причин моей любви к книге.

Очень хочется сказать о Лизавете Прокофьевной, замечательнейшей женщине с большим сердцем, которую так хорошо видит Мышкин, и так заслуженно любит. Это проскальзывает раз, но и своенравная Аглая хорошо знает достоинства своей maman. Не зря мать семейства приходит к мыслям, что у них в семье все не так, как у других. Ощущаемая любовь каждого члена друг к другу, смешанная со стыдливостью, неспособность серьезно относиться к чинным правилам светскости от живости, человечности в каждом из них. Лизавета Прокофьевна, конечно, ворчлива, капризна, как ребенок, но в ней есть природный ум, принятие оригинальности вопреки желанию и большая способность к состраданию.
Многое в дочерях от нее. Аделаида — веселая, легкая, обаятельная — мне очень нравится; Александра — старше и строже, а такая же положительная. И меж ними всеми решено, что Аглае полагается больший успех, как младшей, как самой красивой, как самой незаурядной. Однако конец — унизительный для нее. Все ее достоинства, вся ее личность уходит в никуда. Чем же было ее опрометчивое замужество за польским революционером? Желанием отомстить, избавиться от болезненного прошлого с князем? Или действительно увлечением? Если последнее, то так скоро после описанных в романе событий, это оскорбительно для всякого чувства, претендующего на глубину.

Через последний женский персонаж, умницу Веру, я подведу к одному из важнейших моментов книги — речи Ипполита — юного чахоточного нигилиста. И противного, и интересного, и жалкого одновременно. У меня перед глазами стоит момент, как я так же, как он, среди глубокой ночи перелистывала страницы 8 лет назад, читая его исповедь.
А его болезненный сон про насекомое?! Читаешь и сам больной лежишь! Хорошее воздействие, которое тоже не из воздуха взялось. Как раз, когда писатель был занят романом, случился инцидент, что вбежали женщины и сообщили: в дом вполз тарантул. Этот кошмар перед страшной тварью вылился в значительнейший образ.

«Я теперь только вижу, что сделал ужасную ошибку, прочтя им эту тетрадь!»

Какая ужасная сцена! Как это верно бывает, что столько вкладываешь в свои слова, а они как об стенку горох. Не люблю Ипполита, но зачем так безжалостно «дразнить» и быть равнодушным? Да, именно одна вера умница! (и я искренне рада была прочесть в эпилоге о ней и Евгении Павловиче) «Князь, слетали вы когда-нибудь с колокольни?» — да, Ипполит сам лучше всех дал определение своему положению. «Какие они все негодяи!»

На этой исповеди присутствуют почти все мужские персонажи романа, в том числе один из основных — Рогожин. Я откажусь от параллели с Митей Карамазовым, которую могла бы провести ранее. Потому что взглянула на него по-новому. Не с другой стороны, нет, но глубже. Это вообще одна из черт книг Достоевского — мне никогда не казалось, что я их не поняла или поняла неправильно, я никогда не меняла отношения к героям его книг при перечитывании — ты читаешь и снимаешь с нее пару верхних слоев, и в этой плоскости ты все понимаешь, но проходит время, и ты готов снять смысловой отпечаток слоя, расположенного глубже. А иной только пленочку сверху снимает, составляет свое поверхностное мнение, и им удовлетворяется.
Парфен живет в доме со скопцами — религиозной сектой, которую, как он говорит, почитал его отец. Его имя, так же как и у Настасьи, «говорящее» — означающее девственный. Не зря Н.Ф. говорит, если бы не я, был бы ты с ними. Парфен не безудержный сладострастник, его единственное наваждение – «эта женщина», чье имя в свою очередь является русской версией греческого имени Анастасия — воскресшая. Парфен — тоже имя греческое. Что же получается: воскресшая Барашкова да девственник, живущий подле «агнцев божьих». Какие страсти, какая чертовщина, откуда взяться карамазовщине? Трагичный треугольник Мышкин- Н.Ф. — Рогожин, в котором вершины втянуты в страсти со стороны, но не склонны к ним по своей натуре.
Аглая, к слову, это младшая из трех харит, чье имя на греческом означает «великолепная». Я в младших классах сильно увлекалась античной мифологией, но это, конечно, не идет ни в какое сравнение с тем, как хорошо Достоевский знал греческий язык.
Жаль только воскресения не получилось.

Роман начинается Рогожиным и Мышкиным напротив друг друга. Они встречаются в поезде, чужие миру, и контрастные между собой, оба в скором времени неожиданные миллионеры; и заканчиваются их истории вместе, в одной парфеновой комнате, где, кроме них ни одной живой души. Они зеркальные отражения, но одной и той же сущности.

«Что же, разве я виноват во всем этом?»

Надо признать, что не появись князя в жизни этих людей, она могла бы сложиться лучше. Только Настасья Филиповна была обречена на гибель при всяком раскладе. Мышкин изо всех сил пытается не вмешиваться, держаться в стороне, боится испортить, но все прямо тянется к нему. И нигилисты, и гордые девицы, и скандалы, и китайские вазы. Не сумев осчастливить ни одного из них, он, разумеется, оставил глубокую и горькую рану в их душах (вазу так и вовсе вдребезги разбил). Такие трагедии, если случаются с тобой ли, на твоих глазах ли, не забываются. И это подтверждает не только идею о повторном «распятии», но и проблему второго пришествия. Мы сегодня, как и они тогда, живем так, что появление Иисуса — не только радость, избавление, осуществившаяся надежда и воплотившаяся вера, но и большая проблема, расшатывающая наш порядок вещей. Такая, какой она была и 2 тыс. лет назад.
Я читала эту книгу не одна, а одновременно с несколькими знакомыми. Один из них обратил внимание на фразу «социализм — порождение католичества и католической сущности». Я прошла мимо этого в первый раз, отмахнулась во второй, потому как не сосредотачиваюсь на политических суждениях Ф.М., он жертва политической борьбы, от социалистического и либерального движения, к которому он принадлежал, его в том числе отвернуло и то, что он из-за него перетерпел. Я как социал-демократ не схожусь в политической позиции ни с ним, ни с Толстым. С этим надо просто смириться. И я чуть не отмахнулась в третий, мол, зачем это принимать всерьез. Но что-то заставило меня взглянуть на присланный фрагмент еще раз: «…не смей иметь собственности, не смей иметь личности, братство или смерть». И подумала: «Конечно!»

Раннее христианство носило секулятивный характер, «Я принес не мир, но меч и разделение». Сейчас это выглядит необычным, но тогда эта религия была гонимой не из-за проповедуемых установок, а именно из-за отрицания существовавших догм и своей внесистемности. Когда пророки говорят о том, что надо возлюбить их больше своих отца и матери, имеется в виду, что стремление к истине и Христу, в данном случае, должно быть сильнее родственных и общественных связей. Христианство, как меч, отсекает человека от тела человечества, потому как не стремится спасти всех, оно спасает каждого, по отдельности. Для Достоевского братство людей под сводом церкви (или другой идеологии) без внутреннего стремления к истине, хуже, чем внешняя слабость института веры. Бердяев — первый признанный либерал в России говорил, что Достоевский либерален в высшем смысле этого слова. И он абсолютно прав.
Достоевский не боится идеи внутри человека, не боится сомнения внутри человека, а другого. Человек не должен проецировать на себя сумму общественных практик, он должен начинать внутри с себя с самого начала, и если этот путь приводит его к Христу — хорошо, не приводит — ну что ж, для самого христианства это лучше, чем если бы под его знаменем собирались люди приходящие в церковь ввиду общественной установки, и им этого было бы достаточно. Именно с утверждением монотеистических религий распространилось понятие «пустыни», потому что с ней пришло право на отдельность, право выбора. Католицизм тоталитарен, а у человека должен быть выбор определять себя как католика, как христианина вообще, или как социалиста. Ни христианин, ни социалист не должны существовать только потому, что они родились в этой культуре. Это потом будут мысли о церкви-государстве, но то, что это направление сделало с христианством для писателя уродливо: масштаб, изящество, власть, единство… Подмяла религию, сделала из нее политический инструмент, с тех пор человек может в ней существовать без внутренней эволюции. Войти в любую систему, в которой ни о чем не надо задумываться — вот что для Достоевского ужасно. И кто скажет, что опасение это не было обосновано?
Личная ответственность, личная свобода, никакой уравниловки, к которой стремятся эгалитаристические идеологии. Будь то католицизм, с греческого переводящийся как «всемирный», с его «молодежными съездами» и «социальными доктринами» или «общественный» (лат.) социализм.
Начинаю верить исследователям, утверждающим, что у Достоевского ни одного случайного слова в произведениях не стоит.


Я поняла все, за что эта книга стала когда-то любимой, и в то же время, что она не самая сильная. Когда я прочла «БК» я поставила их на третье место в своем достоевском рейтинге, сместив «ПиН». Мне не всегда надо перечитывать книги, чтобы их переосмысливать, иногда достаточно вспоминать. В последнее время я много вспоминаю «Преступление и наказание». И чтобы решить, какая же теперь моя любимая книга, мне все-таки надо его перечитать. Это будет уже 3 раз. Теперь я уже не уверена, что «Идиот» -любимая.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *