Мефистофель и фауст

БЕРЕГ МОРЯ. ФАУСТ И МЕФИСТОФЕЛЬ.

Фауст

Мне скучно, бес.

Мефистофель

Мне скучно, бес. Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.

Фауст

Зевай и ты. Сухая шутка!
Найди мне способ как-нибудь
Рассеяться.

Мефистофель

Рассеяться. Доволен будь
Ты доказательством рассудка.
В своем альбоме запиши:
Fastidium est quies — скука
Отдохновение души.
Я психолог… о вот наука!..
Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи. Тогда ли,
Как над Виргилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?
Тогда ль, как розами венчал
Ты благосклонных дев веселья
И в буйстве шумном посвящал
Им пыл вечернего похмелья?
Тогда ль, как погрузился ты
В великодушные мечты,
В пучину темную науки?
Но — помнится — тогда со скуки,
Как арлекина, из огня
Ты вызвал наконец меня.
Я мелким бесом извивался,
Развеселить тебя старался,
Возил и к ведьмам и к духам,
И что же? всё по пустякам.
Желал ты славы — и добился, —
Хотел влюбиться — и влюбился.
Ты с жизни взял возможну дань,
А был ли счастлив?

Фауст

А был ли счастлив? Перестань,
Не растравляй мне язвы тайной.
В глубоком знанье жизни нет —
Я проклял знаний ложный свет,
А слава… луч ее случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмысленна, как сон… Но есть
Прямое благо: сочетанье
Двух душ…

Мефистофель

Двух душ… И первое свиданье,
Не правда ль? Но нельзя ль узнать
Кого изволишь поминать,
Не Гретхен ли?

Фауст

Не Гретхен ли? О сон чудесный!
О пламя чистое любви!
Там, там — где тень, где шум древесный,
Где сладко-звонкие струи —
Там, на груди ее прелестной
Покоя томную главу,
Я счастлив был…

Мефистофель

Я счастлив был… Творец небесный!
Ты бредишь, Фауст, наяву!
Услужливым воспоминаньем
Себя обманываешь ты.
Не я ль тебе своим стараньем
Доставил чудо красоты?
И в час полуночи глубокой
С тобою свел ее? Тогда
Плодами своего труда
Я забавлялся одинокой,
Как вы вдвоем — все помню я.
Когда красавица твоя
Была в восторге, в упоенье,
Ты беспокойною душой
Уж погружался в размышленье
(А доказали мы с тобой,
Что размышленье — скуки семя).
И знаешь ли, философ мой,
Что думал ты в такое время,
Когда не думает никто?
Сказать ли?

Фауст

Сказать ли? Говори. Ну, что?

Мефистофель

Ты думал: агнец мой послушный!
Как жадно я тебя желал!
Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал! —
Любви невольной, бескорыстной
Невинно предалась она…
Что ж грудь моя теперь полна
Тоской и скукой ненавистной?..
На жертву прихоти моей
Гляжу, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем:
Так безрасчетный дуралей,
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело; —
Так на продажную красу,
Насытясь ею торопливо,
Разврат косится боязливо…
Потом из этого всего
Одно ты вывел заключенье…

Фауст

Сокройся, адское творенье!
Беги от взора моего!

Мефистофель

Изволь. Задай лишь мне задачу:
Без дела, знаешь, от тебя
Не смею отлучаться я —
Я даром времени не трачу.

Фayст

Что там белеет? говори.

Мефистофель

Корабль испанский трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый:
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена.

Фауст

Всё утопить.

Мефистофель

Всё утопить. Сейчас.

(Исчезает.)

Фауст, Мефистофель.
Фауст

Кто там? Войдите! Вечно помешают!

Мефистофель

Я здесь.

Фауст

Войдите же!

Мефистофель

Трижды приглашают
Чертей.

Фауст

Войди же!

Мефистофель

Ну, теперь вхожу,
Надеюсь, мы с тобой поладим
И от тебя хандру отвадим.
Примером я тебе служу:
В одежде златотканой, красной,
В плаще материи атласной,
Как франт, кутила и боец,
С пером на шляпе, с длинной шпагой,
Дыша весельем и отвагой, —
Чем я не бравый молодец?
И не пора ли наконец
Тебе одеться в том же роде?
Тогда, на воле, на свободе,
И бросив вздорные мечты,
Что значит жизнь, узнаешь ты!

Фауст

Что ни надень, всё мучусь я хандрою,
И уз земных не в силах я забыть.
Я слишком стар, чтоб тешиться игрою,
И слишком юн, чтоб без желаний быть.
Свет ничего не даст мне, я уверен.
«Умерен будь! Лишь будь умерен!» —
Вот песня вечная у нас.
Она терзает наши души,
Её поют нам хрипло в уши
И каждый день и каждый час!
Встаю ли утром — ждут меня страданья:
Я убеждён, что долгий день пройдёт
И мне не даст, я знаю наперёд,
Ни одного достичь, ни одного желанья!
Мгновенье радости почую ли душой —
Вмиг жизни критика его мне разрушает
И образы, лелеянные мной,
Гримасою ужасной искажает.
Когда же ночь спускается и мне
С тоской в постель приходится ложиться,
Не знаю я покоя и во сне:
Мне сон жестокий будет сниться.
Тот бог, который жив в груди моей,
Всю глубину её волнует:
Он правит силами, таящимися в ней,
Но силам выхода наружу не дарует.
Так тяжко, горько мне, что жизнь мне не мила —
И жду я, чтоб скорей настала смерти мгла.

Мефистофель

Ну, смерть, однако, гость не очень-то приятный.

Фауст

О, как завиден жребий благодатный,
Того, кто, лавры заслужив в бою,
С победою встречает смерть свою,
Того, кто после пляски знойной
Находит смерть в объятьях девы стройной!
Зачем, зачем с восторженной душой
Не пал я мертвым в миг тот роковой,
Когда мне дух явился величавый!

Мефистофель

А всё-таки в ту ночь один знакомый мой
Не осушил бокал, наполненный отравой.

Фауст

Шпионство, видно, страсть твоя?

Мефистофель

Я знаю многое, хоть не всеведущ я.

Фауст

Когда от дикого порыва
Отвлёк меня знакомый звон,
То чувства детские так живо
Твердили ложь былых времен.
Всему, что душу обольщает,
Я шлю проклятие, — всему,
Что наше сердце увлекает,
Что льстит несчастному уму!
Тебе проклятье — самомненье,
Которым дух порой влеком!
Тебе проклятье — ослепленье
Блестящим всяким пустяком!
Проклятье грёзам лицемерным,
Мечтам о славе — тем мечтам,
Что мы считаем счастьем верным,
Семейству, власти и трудам!
Тебе проклятье, идол злата,
Влекущий к дерзким нас делам,
Дары постыдные разврата
И праздность неги давший нам!
Будь проклята любви отрада!
Проклятье соку винограда
И искромётному вину,
Надежд и веры всей святыне, —
Но больше всех тебя отныне,
Терпенье пошлое, кляну!

Хор духов
(невидимо)

Увы, увы!
Разбил ты его,
Прекраснейший мир,
Могучей рукой.
Он пал пред тобой,
Разрушен, сражен полубогом!
И вот мы, послушны ему,
Уносим обломки созданья
В ничтожества тьму
Сквозь плач и рыданья
О дивной погибшей красе…
И молим мы все:
Воспрянь, земнородный, могучий!
Мир новый, чудесный и лучший
Создай в мощном сердце своем;
С душой обновлённой
Ты новую жизнь начинай, просветлённый,
И новую песнь мы тебе воспоём!

Мефистофель

Слышишь? Дух-малютка
Не лишён рассудка;
Он даёт совет разумный:
Кличет к делу, к жизни шумной!
Брось же угол свой,
Где, во мгле сырой,
Стынет кровь и ум смолкает:
Выйди в мир, где жизнь сверкает!
Довольно же играть своей тоскою,
Что рвёт, как коршун, грудь твою! Взгляни:
Ты окружён беспечною толпою,
Ты человек такой же, как они.
Впрочем, ведь я не равняю с тобою
Эту толпу, неразумный народ.
Слушай: хоть я не из важных господ,
Всё-таки, если ты хочешь со мною
В светлую жизнь веселее вступить,
Буду усердно тебе я служить,
Я тебе преданным спутником стану
И ни на шаг от тебя не отстану;
Знай, что повсюду помощник я твой;
Стану рабом и покорным слугой.

Фауст

А чем я заплачу за эти попеченья?

Мефистофель

О, нам с тобой ещё не близко до того!

Фауст

Нет, нет! Чёрт — эгоист, нельзя ждать от него,
Чтоб даром стал он делать одолженья.
Ясней условимся, мой друг:
Таких держать опасно слуг.

Мефистофель

Я буду верным здесь тебе слугою,
Твоим веленьям подчинён вполне;
Когда же там мы встретимся с тобою,
Ты отплатить обязан тем же мне.

Фауст

Что будет там, о том мне нет заботы;
Когда разрушишь этот свет легко ты, —
Пускай себе иной возникнет свет!
Здесь, на земле, живут мои стремленья,
Под солнцем, здесь, мои мученья;
Когда ж придет последнее мгновенье —
Мне до того, что будет, дела нет.
Зачем мне знать о тех, кто там, в эфире, —
Бывает ли любовь и ненависть у них,
И есть ли там, в мирах чужих,
И низ и верх, как в этом мире!

Мефистофель

Что ж, если так, — условься же смелей,
И я тебя немедля позабавлю
Своим искусством! Я тебе доставлю
Чего ещё никто не ведал из людей!

Фауст

Что, дашь ты, жалкий бес, какие наслажденья?
Дух человеческий и гордые стремленья
Таким, как ты, возможно ли понять?
Ты пищу дашь, не дав мне насыщенья;
Дашь золото, которое опять,
Как ртуть, из рук проворно убегает;
Игру, где выигрыш вовеки не бывает;
Дашь женщину, чтоб на груди моей
Она к другому взоры обращала;
Дашь славу, чтоб чрез десять дней,
Как метеор, она пропала, —
Плоды, гниющие в тот миг, когда их рвут,
И дерево в цвету на несколько минут!

Мефистофель

Ну, это для меня пустое!
Легко б я надавать таких сокровищ мог;
Но, может быть, захочешь ты, дружок,
Со временем вкусить и что-нибудь другое.

Фауст

Когда на ложе сна, в довольстве и покое,
Я упаду, тогда настал мой срок!
Когда ты льстить мне лживо станешь
И буду я собой доволен сам,
Восторгом чувственным когда меня обманешь,
Тогда — конец! Довольно спорить нам!
Вот мой заклад!

Мефистофель

Идет!

Фауст

Ну, по рукам!
Когда воскликну я «Мгновенье,
Прекрасно ты, продлись, постой!» —
Тогда готовь мне цепь плененья,
Земля разверзнись подо мной!
Твою неволю разрешая,
Пусть смерти зов услышу я —
И станет стрелка часовая,
И время минет для меня.

Мефистофель

Я буду помнить всё; рискуешь ты, не скрою.
Подумай же.

Фауст

Свободен ты во всём.
Поверь, я не кичусь собою;
Тебе ль, другому ли — рабом
Готов я быть, когда того я стою.

Мефистофель

Итак, пируйте ж, доктор, на досуге,
А я сегодня же исполню роль прислуги!
Ещё одно: неверен жизни срок;
Могу ль у вас просить я пару строк?

Фауст

Расписку? Вот педант! Тебе ли видеть ново,
Что значит человек и данное им слово?
То, что сказал я, власть тебе даёт
Над всей земною жизнию моею;
Весь мир меняется, несётся всё вперёд,
А я нарушить клятву не посмею?
Что делать: рождены мы с глупостью такой!
Кто от неё избавиться сумеет?
Блажен, кто верен, чист душой:
Он жертвовать ничем не пожалеет.
Но лист пергамента с печатями на нём —
Вот призрак, всех пугающий, к несчастью.
Мы слову смолкнуть на пере даём,
А воск и кожу одаряем властью!
Итак, чего ж ты хочешь, бес? Ответь!
Пергамент ли, бумагу, мрамор, медь —
Решай же, выбирай свободно!
Перо ли взять, резец иль грифель? Что ещё?

Мефистофель

Как ты словами сыплешь горячо!
Без них уладим дело превосходно.
Любой листок лишь взять решись
И каплей крови подпишись.

Фауст

Изволь, уж если так тебе угодно.
Итак, обряд нелепый, совершись!

Мефистофель

Кровь — сок совсем особенного свойства.

Фауст

Но только чтоб ни тени беспокойства
За мой залог; я сам стремлюсь, поверь,
Всей силою к тому, что обещал теперь!
Собой напрасно слишком я кичился:
Моё достоинство лишь твоему равно.
Великий дух презреть меня решился,
И тайн природы знать мне не дано.
Теперь конец всему: порвалась нить мышленья;
К науке я давно исполнен отвращенья,
Тушить страстей своих пожар
В восторгах чувственных я буду,
И под густой завесой чар
Готов ко всякому я чуду!
Я кинусь в шумный времени поток,
В игру случайностей, куда забросит рок,
И пусть страданье и отрада,
И пусть удача и досада
Причудливой промчатся чередой;
Кто хочет действовать — тот позабудь покой!

Мефистофель

Не будет вам ни в чём ни меры, ни преграды;
Чем ни захочется полакомиться вам —
Всё смело на лету хватайте здесь и там,
Что послужить вам может для отрады!
Не надо лишь робеть и выбор свой стеснять.

Фауст

Не радостей я жду, — прошу тебя понять!
Я брошусь в вихрь мучительной отрады,
Влюблённой злобы, сладостной досады;
Мой дух, от жажды знанья исцелён,
Откроется всем горестям отныне:
Что человечеству дано в его судьбине,
Всё испытать, изведать должен он!
Я обниму в своём духовном взоре
Всю высоту его, всю глубину;
Всё счастье человечества, всё горе —
Всё соберу я в грудь свою одну,
До широты его свой кругозор раздвину
И с ним в конце концов я разобьюсь и сгину!

Мефистофель

Старался разжевать я смысл борьбы земной
Немало тысяч лет. Поверь ты мне, мой милый,
Никто ещё с пелёнок до могилы,
Не переваривал закваски вековой.
Весь этот свет, всё мирозданье —
Для бога лишь сотворены;
Себе он выбрал вечное сиянье,
Мы в вечный мрак погружены;
А вы — то день, то ночь испытывать должны.

Фауст

Но я хочу!

Мефистофель

Я понимаю это;
Боюсь я за одно, в одном лишь мой протест:
Ars longa, vita brevis est.
Позвольте вам сказать словцо совета:
Коль уж на то пошло, сыщите вы поэта, —
Пусть мыслью в небе он парит
И всё возвышенное света
В особе вашей пусть осуществит:
Отвагу пламенную львов,
Оленя быстроту,
Испанца огненную кровь,
Норвежца прямоту.
Пускай найдёт он тайное искусство
С коварством согласить возвышенное чувство,
По плану вам составит идеал,
По плану вас влюбить не затруднится;
Ну, словом, если б мог тот идеал явиться,
Ему б я имя Микрокосма дал.

Фауст

Что ж значу я, коль не достигну цели,
Венца, к которому стремиться род людско,
К которому и сам стремлюсь я всей душой?

Мефистофель

Ты значишь то, чтО ты на самом деле.
Надень парик с мильонами кудрей,
Стань на ходули, но в душе своей
Ты будешь всё таким, каков ты в самом деле.

Фауст

Да, вижу, что напрасно я собрал
Сокровища познания людского;
Не нахожу в себе я силы снова,
Когда свести я счёты пожелал;
Ни на волос не выше я, не ниже
И к бесконечному не ближе.

Мефистофель

Привык смотреть на вещи ты, мой друг,
Как все на них вы смотрите; а надо
Умней, толковей тратить свой досуг,
Пока доступна жизни вся отрада.
Тьфу, пропасть! Руки, ноги, голова
И зад — твои ведь, без сомненья?
А чем же меньше все мои права
На то, что служит мне предметом наслажденья?
Когда куплю я шесть коней лихих,
То все их силы — не мои ли?
Я мчусь, как будто б ног таких
Две дюжины даны мне были!
Итак, смелей! Раздумье всё долой,
И прямо в шумный мир за мной
Спеши, надеждой окрылённый!
Кто философствует, тот выбрал путь плохой,
Как скот голодный, что в степи сухой
Кружит себе, злым духом обойдённый,
А вкруг цветёт роскошный луг зелёный!

Фауст

С чего ж начать?

Мефистофель

Уйти скорей.
Что делать нам в тюрьме твоей?
Что здесь за жизнь? Тоской да пустяками
Морить себя с учениками?
Сосед-толстяк на это есть.
Толочь ли воду ты желаешь?
Все лучшие слова, какие только знаешь,
Мальчишкам ты не можешь преподнесть.
Да вот, один идёт уж в коридоре.

Фауст

я не могу его принять.

Мефистофель

Нельзя же так его прогнать:
Бедняжка долго ждал, он будет в страшном горе.
Твой плащ да шапочку на время я возьму;
Как раз к лицу мне быть в таком уборе!

(Переодевается.)

Ты остроумию доверься моему —
Всего лишь четверть часика мне нужно, —
А сам иди да в путь сготовься дружно.

Фауст уходит.
Мефистофель
(один, в длинной одежде Фауста)

Лишь презирай свой ум да знанья светлый луч —
Всё высшее, чем человек могуч;
Пусть с чародейскою забавой
Тебя освоит дух лукавый, —
Тогда ты мой, без дальних слов!
Ему душа дана судьбою,
Стремящаяся вдаль, не вынося оков;
В своём стремленье пылкою душою
Земные радости он презирать готов.
Он должен в шумный мир отныне погрузиться;
Его ничтожеством томим,
Он будет рваться, жаждать, биться,
И призрак пищи перед ним
Над ненасытною главою будет виться;
Напрасно он покоя будет ждать.
И даже не успей оно душу мне продать,
Сам по себе он должен провалиться.

Входит ученик.
Ученик

Я только что приехал по делам,
И вот, исполнен преданности к вам,
Я утруждать решаюсь посещеньем
Того, о ком все говорят с почтеньем.

Мефистофель

Учтивость ваша делает вам честь:
Таких, как я, немало, впрочем, есть.
Вам приходилось где-нибудь учиться?

Ученик

Я прямо к вам намерен обратиться!
От всей души стараться я готов;
И деньги есть и телом я здоров.
Меня пускать мать долго не хотела,
Да слишком мной охота овладела
Узнать побольше дельного у вас.

Мефистофель

О, если так — на месте вы как раз.

Ученик

Признаться, я б уехал хоть сейчас
Назад: все эти стены, коридоры
Мучительно мои стесняют взоры;
Так неприветлив, тесен этот дом:
Ни зелени, ни деревца кругом!
А в залах, на скамьях — в одно мгновенье
Теряешь сразу ум, и слух, и зренье.

Мефистофель

На всё привычка есть, мой юный друг:
Дитя — и то у матери не вдруг
Берёт сосец, чтоб присосаться плотно,
Впоследствии ж питается охотно.
А мудрости божественная грудь
Что день, то больше даст вам наслажденья.

Ученик

Всем сердцем я желаю к ней прильнуть.
Но как мои осуществить стремленья?

Мефистофель

Сначала дайте мне ответ:
Какой милей вам факультет?

Ученик

Хочу я быть учёным чрезвычайным,
Приблизиться ко всем земли и неба тайнам —
обнять желаю, словом, полный круг
Природы всей и всех наук.

Мефистофель

Вы верный путь себе избрали,
Лишь развлекаться не должны.

Ученик

И телом и душой, от сердца глубины,
Отдамся я ученью; но нельзя ли
И отдохнуть — гулять по временам,
Хотя бы летом, по воскресным дням?

Мефистофель

Цените время: дни уходят безвозвратно!
Но наш порядок даст привычку вам
Распределять занятья аккуратно.
А потому, мой друг, на первый раз,
По мне, полезен был бы тут для вас
Курс логики: хоть опыт и рискован,
Начнут дрессировать ваш ум,
Как бы в сапог испанский зашнурован,
Чтоб тихо он, без лишних дум
И без пустого нетерпенья,
Вползал по лестнице мышленья,
Чтоб вкривь и вкось, по всем путям,
Он не метался там и сям.
Затем внушат вам ради той же цели,
Что в нашей жизни всюду, даже в том,
Для всех понятном и простом,
Что прежде сразу делать вы умели —
Как, например, питьё, еда, —
Нужна команда «раз, два, три» всегда.
Так фабрикуют мысли. С этим можно
Сравнить хоть ткацкий, например, станок.
В нём управленье нитью сложно:
То вниз, то вверх снуёт челнок,
Незримо нити в ткань сольются;
Один толчок — сто петель вьются.
Подобно этому, дружок,
И вас философ поучает:
«Вот это — так и это — так,
А потому и это так,
И если первая причина исчезает,
То и второму не бывать никак».
Ученики пред ним благоговеют,
Но ткань соткать из нитей не сумеют.
Иль вот: живой предмет желая изучить,
Чтоб ясное о нём познанье получить,
Учёный прежде душу изгоняет,
Затем предмет на части расчленяет
И видит их, да жаль: духовная их связь
Тем временем исчезла, унеслась!
Encheiresin naturae именует
Всё это химия; сама того не чует,
Что над собой смеётся.

Ученик

Виноват:
Неясно это мне.

Мефистофель

О, всё пойдёт на лад:
В редукцию лишь надо вникнуть,
К классификации привыкнуть.

Ученик

Всё дико мне! В мозгу моём
Всё завертелось колесом.

Мефистофель

Затем, первей всего, займитесь неизбежно
Вы метафизикой: учитесь ей прилежно;
Глубокомысленно трудясь,
Вместить старайтесь то, что отродясь
В мозг человеческий не входит;
Вместите ль, нет ли — не беда:
Словечко громкое всегда
Из затрудненья вас выводит!
Но в первые полгода, милый друг,
Порядок вам нужнее всех наук;
Вам в день занятий пять часов нормально:
С утра к звонку являйтесь пунктуально!
Старайтесь раньше дома протвердить
Параграф, чтобы в классе проследить,
Что вам твердит учитель, слово в слово,
Лишь то, что в книге, — ничего другого,
И так старательно пишите всё в журнал,
Как будто б дух святой вам диктовал.

Ученик

Об этом мне напоминать не надо!
Сам знаю я, какая в том отрада.
Спокойно мы домой тетрадь несём:
Топор не вырубит, что писано пером.

Мефистофель

Так изберите ж факультет.

Ученик

К юриспруденции не чувствую влеченья.

Мефистофель

Что ж, не во вред вам это отвращенье:
По правде, в ней большого проку нет.
Законы и права, наследное именье,
Как старую болезнь, с собой
Несёт одно другому поколенье,
Одна страна — стране другой.
Безумством мудрость станет, злом — благое:
Терпи за то, что ты не дед!
А право новое, родное —
О нём — увы! — и речи нет!

Ученик

К ней утвердили вы моё презренье.
Блажен, кому вы можете помочь!
Я богословие избрать теперь не прочь.

Мефистофель

Не стану вас вводить в заблужденье,
Мой юный друг. В науке сей
Легко с дороги сбиться: всё в ней ложно;
Так яду скрытого разлито много в ней,
Что с пользой различить его едва ли можно.
И здесь учителя вы слушать одного
Должны и клясться за слова его.
И вообще: держитесь слова
Во всём покрепче, каждый раз!
тогда дорога верная для вас
В храм несомненности готова.

Ученик

Но ведь понятия в словах должны же быть?

Мефистофель

Прекрасно, но о том не надо так крушиться:
Коль скоро недочёт в понятиях случится,
Их можно словом заменить.
Словами диспуты ведутся,
Из слов системы создаются;
Словам должны вы доверять:
В словах нельзя ни йоты изменять.

Ученик

Простите, вам наскучил я; но снова
Решусь я вас вопросом утруждать:
Нельзя ли будет мне узнать
О медицине ваше слово?
Три года — много ли? А время ведь не ждёт,
И — бог мой! — мудрости так необъятно поле!
Когда указан путь, тогда гораздо боле
Почувствуешь себя продвинутым вперёд.

Мефистофель
(в сторону)

Ну, речь педантская порядком мне приелась:
Мне сатаной опять явиться захотелось.

(Вслух.)

Дух медицины всяк легко поймёт!
Большой и малый свет вам изучать придётся.
А там — пускай всё остаётся,
Как бог пошлёт.
В науке здесь парить не надо через меру:
Все учатся кой-как, по мере сил;
А кто мгновенье уловил,
Тот мигом делает карьеру.
Притом же вы недурно сложены,
А стало быть, робеть лишь не должны:
Кто верить сам в себя умеет,
Тот и других доверьем овладеет,
И вот — ему успехи суждены.
Особенно ж всегда умейте к дамам
Подделаться их вечный «ох» да «ах»
Во всех его бесчисленных тонах
Лечите всё одним, всё тем же самым;
Тут стоит такта чуточку иметь —
И, смотришь, все попались в вашу сеть.
Ваш титул им внушит тот вывод ясный,
Что вы — искусник редкостный, прекрасный,
Каких на свете мало есть; а там —
Вы сразу приметесь за всяческие штучки.
Которых ждут иные по годам;
Пожмёте нежно пульс прелестной ручки
И, пламя хитрое придав своим глазам,
Изящный стан вы обовьёте ловко:
Уж не тесна ли, мол, у вас шнуровка?

Ученик

Вот это лучше, видно — как и где.

Мефистофель

Суха, мой друг, теория везде,
А древо жизни пышно зеленеет!

Ученик

Клянусь, теперь брожу я как во сне!
Ещё разок прийти нельзя ли мне?
Никто учить так мудро не умеет!

Мефистофель

Чем я могу, служить всегда готов.

Ученик

Нельзя ж мне так уйти от вас! Позвольте
Просить вас написать в альбом мне пару слов
В знак вашей благосклонности!

Мефистофель

Извольте!

(Пишет и возвращает ученику альбом.)
Ученик
(читает)

Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum.

(Почтительно закрывает альбом и откланивается.)
Мефистофель

Следуй лишь этим словам да змее, моей тётке, покорно:
Божье подобье своё растеряешь ты, друг мой, бесспорно!

Фауст
(входя)

Куда ж теперь?

Мефистофель

Куда стремишься ты душой.
Сначала в малый свет, потом в большой.
С каким весельем, друг ты мой любезный,
Ты просмакуешь этот курс полезный!

Фауст

Ну нет; я с этой длинной бородой,
Далёк от жизни лёгкой, молодой.
Не верю я в попытку эту;
Притом всегда я чужд был свету.
Я ниже всех себе кажусь,
Всегда стесняюсь и стыжусь.

Мефистофель

Уменье жить придёт само собою.
Лишь верь в себя, так жизнь возьмёшь ты с бою!

Фауст

Но как же нам пуститься в путь?
Где экипаж, где кони, слуги?

Мефистофель

Мне стоит плащ мой развернуть —
И взовьёмся легче вьюги.
Но на полёт отважный свой
Ты не бери узлов с собой.
Вот я дыханьем огненным повею —
И мы поднимемся с поверхности земной:
Чем легче, тем скорей помчишься ты со мной.
Ну-с, с новой жизнью вас поздравить честь имею!

Набоков однажды заметил, что «Сцена из Фауста» Пушкина, быть может, весит больше всего «Фауста» Гёте.

Так лёгкая бабочка невесомо замирает на отражении луны в окне, словно цветущей чаше весов луны и солнца.

Луна покачивается, сладко накреняется от падающей с крыльев звёздной пыльцы, и восходит солнце…

Схожую мысль высказал и Гоголь: «Гётев «Фауст» навёл его вдруг на идею сжать в 2-3-х страничках главную мысль германского поэта, и дивишься, как она метко понята и сосредоточена в одно крепкое ядро, несмотря на всю её неопределённую разбросанность у Гёте».

И в самом деле: Пушкин — алхимик красоты, смог добыть эссенцию самой души Фауста, замерцавшей золотой пыльцой многоточий в бледной колбе всего 2-3-х страниц.

По сути, Пушкин, подобно Достоевскому с его гениальным «Сном смешного человека», уместил историю всего человечества на паре страницах.

Ну а что в таком случае сказать о 2-й части Фауста?

Смешной ли это сон искусства, или сладкий обман и эстетический мираж грядущей судьбы человечества?

Генрих Гейне, отсылая своему брату «Фауста», написал на развороте книги:

Труден Фауст, я не скрою.
Ты не раз его прочтёшь,
Но когда его поймёшь,
Чёрт придёт уж за тобою.

Прочитав Фауста, брат вернул его Гейне, приписав в конце:

Брат, я понял эту книгу,
Было всё, как ты сказал.
Но зачем великий Гёте,
Часть вторую написал?

В этих стихах, похожих на два дышащих крыла мотылька, любопытны две вещи: удивление, почему Гёте написал 2-ю часть, словно бы в споре бога и дьявола за душу Фауста он, Гёте, почти по-набоковски, контрабандой сна проник в своё же произведение, встав на сторону бога, тем самым перевесив чашу весов: фактически, против Мефистофеля несправедливо выступили два творца — бог, и, собственно, творец бога в «Фаусте» — Гёте.

Пушкин бессознательно чувствовал, что для завершения «Фауста» не хватает лишь лёгкого взмаха пера, быть может, выпавшего из крыла ангела в тёмном небе, там, где неведомо от нас продолжается уже не битва бога и дьявола, но жаркий спор между ними.

Вопрос только в том, какого цвета это перо: белого или чёрного.

К слову о пере: поэт Жуковский был у Гёте в Германии, читал ему «сцену из Фауста». Гёте передал Пушкину своё перо, которым он писал «Фауста».

К этому времени Гёте только приступил к написанию 2-й части, на которую солнце нашей поэзии отбросило свои бессмертные лучи (о чём приятно думать не только русскому человеку, но и каждому, для кого святы русская литература и Пушкин).

Жаль, что нам неизвестны мысли самого Пушкина от прочтения концовки Фауста, главы «Во дворце», начинающейся символическими словами «Садится солнце…» Словно бы Гёте бессознательно оплакал и поблагодарил Пушкина.

Стих же самого Гейне любопытен зеркальным, ненавязчивым намёком на то, что читатель, вчитывающийся в Фауста по несколько раз, и есть Фауст, и за ним однажды придёт свой Мефистофель, свой чёрный человек, прочитав ему в очередной раз ту самую «мерзкую книгу», читая ему о жизни «какого-то прохвоста и забулдыги, нагоняя на душу скуку и страх».

Да, в этой сцене из «Фауста» есть довольно жуткая перекличка с «Чёрным человеком» Есенина, с упоминанием-укором о «скверной и милой девочке», погубленной.

Также в этой сцене «из вечности» есть нечто, напоминающее нам о разговоре бредящего Ивана Карамазова с представшим перед ним чёртом.

И как в случае с «Чёрным человеком», тут тоже есть свои мрачные переклички с «загубленной и милой девочкой», изнасилованной Иваном — Марфинькой: первые три буквы напоминают имя Маргариты, Гретхен.

Давайте на миг перевоплотимся в алхимиков искусства: перед нами в матовом вечере воздуха парят полупрозрачные колбы-лампочки книг, мерцают миражи искусства — кадры кино, стихи, романы Достоевского… Вот, одна из колб вскипела сизой пеной страниц, в ней невесомо засверкало что-то ангелически-звёздное; сцена из Фауста, словно гранёная звезда, переливается строчками, сияя тёмными и светлыми лучами чего-то экзистенциального, что просмотрели литературные критики, но что возможно подметил Мефистофель, поместив «Сцену» в свою библиотеку, между сожжённой рукописью «Мастера и Маргариты» и «Демоном» Лермонтова.

Дабы лучше всего проследить тайный смысл «Сцены», давайте смешаем пушкинский сюжет с фильмом Ингмара Бергмана «Седьмая печать».

Итак, гаснет свет, в луче кинопроектора мерцает звёздная пыль, из бледной отдалённости прямоугольного обморока пространства доносится синий шум моря, очерчиваются две-три тени… Нет, две, ибо одна из теней — это вы, опоздавшие на сеанс, и теперь только усевшиеся.

Из тьмы цветёт голос…

И снял ангел седьмую печать, и воцарилась на небе, море и земле великое безмолвие как бы на полчаса.

Среди этого безмолвия, на берегу пустынных волн, к ногам Мефистофеля и Фауста склоняется просиявшая конница прибоя с бледной гривой призрачной пены: конница апокалипсиса. Как и в произведении Пушкина, события фильма Бергмана тоже начинаются на берегу моря.

Из крестового похода рыцарь возвращается со своим оруженосцем. Оба они — вечные странники, душа и тело. Оруженосец, улыбаясь и глядя на море, поёт фривольную песенку, что-то «о лучшем месте на свете между ножек у шл..ки», что бог далеко, на небе, а сатана на земле, среди людей.

Рыцарь грустно смотрит на небо, словно на небесное море, закипающее перистой пеной облаков.

Он мучается мыслями о боге и смерти… И вот, смерть, ангел смерти, приходит к нему на заре, на берегу моря, и он с ней играет в шахматы: что наша жизнь, игра?

Синяя тишина моря. Море похоже на совершенное зеркало, в котором отражается душа Фауста.

Его разговор с Мефистофелем, словно бы происходит в последние мгновения жизни мира, ибо Фауст символизирует всё человечество, однажды заключившего сделку с дьяволом.

Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!

Но Фауст не видит этого лика, как не видит и своего.Он говорит: «Мне скучно, бес».

Мефистофель, проведя Фауста по лабиринтам скуки и довольства, издевается: «Таков вам положен предел…»

Любопытно, что в представлении Мефистофеля, скучает даже гроб, он «зевает», скучает смерть, дьявол и бог, рождая и разрушая миры, проигрывая и сметая с шахматных квадратов ночей и дней целые звёзды, царства.

Все ищут способ рассеяться. Рассеяться хочет и Фауст, играя в эту игру богов, в которой Мефистофель заменил ему тёмные крылья сверхчеловека: всё что он чувствует, желает — мрачно сбывается.

Но мало быть гением и сверхчеловеком, прежде чем чувствовать, мыслить и жить гениально, нужно гениально желать: знать чем желать, а не что.

Фауст этого не может, и Мефистофель откровенно глумится над ним:

Доволен будь
Ты доказательством рассудка.
В своём альбоме запиши:
Fastidium est quies — скука
Отдохновение души.

Другими словами, скука — сон души, сон бога в его седьмой день, когда он порвал творческую пуповину со своим творением, и мир сжался и озяб от звёздного холода одиноко и бледно нависших пространств.

Море тоже словно бы спит синим сном. Всё — сон, жизнь, природа, бог — сон.

Что мне природа? Чем она ни будь,
Но чёрт её соавтор, вот в чём суть.

Когда Пушкин в июне 1825 г. писал эти строки о скуке, он безмерно скучал в своей михайловской ссылке, вспоминая о море в Одессе, читая то Библию, то Гёте и Шекспира, беря «уроки чистого афеизма», находя, что Шекспир ему милее Библии, и однажды, скуки ради, заказал даже обедню в церкви за некоего «усопшего Георгия».

Это была чисто Мефистофельская шалость, так как «Георгием», к удивлению и ужасу священника, чуть ли не взявшегося за голову, оказался грешник и безбожник Джордж Байрон.

Из письма к Рылееву той поры: «Тебе скучно в Петербурге, а мне скучно в деревне. Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа».

Андрей Платонов, мрачно вторя Пушкину и выругавшись с улыбкой на Декарта из своей Тамбовской «ссылки», продолжил бы эту дьявольскую мысль так: «что мыслит, то существовать не может, наши мысли — это запрещённая жизнь: я скоро умру…»

Сартр, вздохнув на это и протерев очки, сказал бы: «У человека в душе дыра размером с бога, и каждый заполняет её как может».

По сути, скука — это обморок сердца, заблудившегося в пустыне звёзд.

В поэтике Пушкина вообще есть тревожное предвосхищение иррациональной скуки миров Андрея Платонова: пока ещё скучают человек и демон, но близко то время, в котором звёздно тлеет нечто древнее — будут молиться и бредить, томиться, заламывая руки тишины, целые народы, пространства, животные, растения, планеты… Чувствуя мучительную невозможность слиться в нечто едином, будь то красота искусства, любовь или бог.

Скука в «Сцене» — незримый, третий персонаж, реликтовое излучение некой изначальной пустоты мира, которая ужаснула когда-то бога.

Чем заслонить это чёрное солнце? Луной, этим солнцем тьмы, солнцем бессонных, как сказал бы Байрон? То есть, бога, его пустоту в мире, которой захлёбывается жизнь, заслонить Мефистофелем: сапфировый посверк адского, коронального сияния — Ферзь дошёл до конца доски, встав перед лицом бога.

Но скука это ещё и почти зримая эманация, нравственная радиация «Распада атома» Георгия Иванова, сияющих атомов самой жизни, прекрасных мгновений, скука засасывает и разъедает жизнь Фауста и Мефистофеля, которые становятся почти одним мучительным, падшим существом: душа и тело, порок и любовь, жизнь и смерть проросли друг в друга, обратившись в древний хаос, прорастающий цветами зла, пресыщения, убийства…

Фауст обращается в сомнамбулу смерти с ослепшим, сонным сердцем, идущим по темно накренившемуся карнизу жизни: умрёт, уснёт последним, тёмным сном, и атомы, мгновения его души и тела, рассеются на мириады частиц, став синей пылью моря, звёзд и ночи…

Всё в мире разлучается: влюблённые, бог и мир, Маргарита и Фауст, душа и тело, мать и ребёнок, звезда и планета… Кричащие, тёмные пространства растут между ними, ещё чуть-чуть, и сердцу уже не докричаться до сердца на расстоянии руки от себя: всё рассеется, и даже сам Мефистофель, став ровной темнотой с тихой рябью звезды на поверхности.

Кажется, он именно этого и хочет, просто сокращая время человеку, и так стремящегося к тьме и ничто, увлекая за собою и бога.

Далее Мефистофель, словно бы предваряя исповедь Ставрогина об изнасиловании девочки у Тихона, говорит:

Я психолог… о, вот наука!
Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи. Тогда ли,
Как над Вергилием дремал?

Мефистофель перечисляет все соблазны жизни: женщин, ночные оргии и опьянение наукой, через которые он провёл Фауста, вызвавшего Мефистофеля от скуки из огня в той же мере, как бог вызвал из огненного, звёздного праха — человека и жизнь.

Любопытно, что Мефистофель упомянул именно Вергилия — проводника Данте в Аду, словно бы ведя его память и душу по кругам-орбитам Ада, мучительно вращающихся, не могущих замереть, укачивая его душу до какой-то экзистенциальной тошноты.

Другими словами, Фауст уже умер, уснул последним сном.

Вся синяя роскошь моря перед ним, солнце, невесомо ступающее по воде навстречу ему — всё сон, мираж.

Кажется, что Фауст смутно догадывается об этом.

Он замечает: «В глубоком знанье жизни нет», что всё есть лож и сон… кроме одного: сочетания двух душ.

К слову сказать, известные слова Набокова — проходящие сквозь всё его творчество — о том, что ложь и бессмыслие жизни искупаются лишь согласием и тёплым соучастием двух родственных душ, берут свой исток именно в этом месте «Сцены».

Набоков и Пушкин сделали любовь к жизни и человеку — искусством, эстетическим преодолением бессмысленности жизни и скуки (почти по Камю).

Фауст эту любовь потерял, точнее, её чистый, яркий звук потерялся в нём среди тёмного шума наук, влюблённостей и скуки — размётанности души, не могущей не прекрасному мгновению в мире сказать — остановись! но сказать вечному и чистому чувству в душе — остановись, продлись, ты прекрасно!

Мефистофель пытает Фауста на берегу Ада, омываемого приливами дня и ночи, с лёгкой пеной звёзд.

Он напоминает ему о жизни, о первом, чудесном сне — о Гретхен.

В пустынной, тёмной душе Фауста прорастает брошенное в неё Мефистофелем звёздное зерно памяти о Гретхен:

Там, там — где тень, где шум древесный,
Где сладко-звонкие струи —
Там, на груди ее прелестной
Покоя томную главу,
Я счастлив был…

Мефистофель жестоко срывает посеянную собою же мысль: «Творец небесный! Ты бредишь, Фауст, наяву!»

Голубая, нежная вода воспоминаний трагически скользит меж перстами ресниц Фауста, а вместе с нею и вся его жизнь, вместе с небом.

Мотылёк солнца содрогается в дрожащей паутине орбит. На ниточке падающей звезды скользит паук-закат, обнимая солнце…

Фауст задумался о чём-то, смотря на пасмурное море, на судорогу солнца в воде…

До него смутно и пьяно, пошатывающейся походкой голоса, доносятся мучительные слова Мефистофеля:

Себя обманываешь ты.
Не я ль тебе своим стараньем
Доставил чудо красоты?
И в час полуночи глубокой.
С тобою свел ее? Тогда
Плодами своего труда
Я забавлялся одинокой,
Как вы вдвоем — все помню я…

Тут примечательно чисто набоковское соглядатайство Мефистофеля на устроенную им трагедию порока и любви.

Тут и нравственно-онанистические порывы зла, вечно одинокого, и… сладострастие разрушения.

Пока двое людей любят друг друга, за их окном уже падают, гаснут звёзды, готовится погибель Гретхен и самого Фауста.

Гибель совращённой Гретхен станет для Фауста мукой Ставрогина, а их последняя встреча в тюрьме в дальнейшем отзовётся встречей Сонечки и Раскольникова в комнате, похожей на зевающий скрипучей дверью гроб.

Словно Раскольников и Сонечка в конце романа Достоевского, сидящие на берегу реки, Фауст сидит на берегу моря с призраком памяти Гретхен. Призрак тает, как тает облака над морем.

Фауст оглядывается и грустно замечает рядом с собой ухмыляющегося Мефистофеля (он читает его мысли, почти не замечая Фауста, говоря с чем-то более важным в Фаусте, почти с собой).

Когда красавица твоя
Была в восторге, в упоенье,
Ты беспокойною душой
Уж погружался в размышленье
(А доказали мы с тобой,
Что размышленье — скуки семя).

Тут уже появляются — рефреном мысли, — образы Демона Лермонтова, Врубеля: Мефистофель, мучая Фауста, сам безмерно грустит, сидя на каком-то лунном и пустынном берегу, смотря на синий берег Земли, вспоминая о рае, утраченном, как Гретхен утрачена Фаустом.

Но это длится лишь миг, ибо снова слышен смех в темноте, нравственной: ухмылка ада.
Шальной образ «скуки семени», отсылает нас к любовному ложу Гретхен, испещрённой тёплой, бледной рябью простыни.

Семя Фауста — в её лоне. Гретхен ещё счастлива, для неё сбылось её тихое, женское счастье.

Она хотела бы, чтобы этот миг остановился.

В уме Маргариты проносятся мысли о вечном приюте, тёплой тишине в уютном доме с венецианскими окнами, свечами и вьющейся по стене дома виноградной лозе, к которой протянул свои ручонки их ребёнок…

Она ещё не знает, что сойдёт от горя с ума, убьёт своего ребёнка и её казнят как преступницу и ведьму (основная, тайная тональность понимания конца «Сцены»).

Фауст не хочет подслушать сны и счастливые мысли Гретхен.

Отвернувшись от неё, он смотрит в бледную ночь потолка, на паука, допивающего смолкшее солнце.

В его теле тоже семя, но другое, тёмное, рождающее похоть познания и смерть, скользящее мимо жизни: белая ладонь падает с кровати, словно шахматная фигурка…

На том же самом берегу моря, но уже не в аду а на Земле, бергмановский рыцарь играет в шахматы со смертью.

Мефистофель поворачивает голову, улыбается чему-то.

Фауст ничего не видит. Смерть забирает у рыцаря Ферзя, Королеву: Гретхен умирает, память о ней — меркнет.

Перелистнём голубую страницу дня…

Вот, рыцарь в заброшенном соборе исповедуется: «Моя душа — пуста, и эта пустота, как зеркало… как скучно и бессмысленно мне жить! Не вижу бога ни в себе, ни в мире…»

Рыцарь ещё не знает, что исповедуется смерти.

Он желает найти присутствие бога в этом безумном мире, найти мгновение искреннего и бескорыстного счастья, и тогда… тогда можно и умереть.

Рыцарь со своим оруженосцем видят вокруг себя разврат, чуму и смерть…

Но вот, они спасают от насилия девушку.

У актёра и его милой жены, живущих тихим счастьем, растящих ребёнка, рыцарь угощается земляникой с молоком.

Это бескорыстное, тёплое счастье и соучастие душ он не забудет. Но… где взялась на диких холмах земляника?

Рыцарь не знает, что Фауст тоже будет есть однажды землянику… добытую Мефистофелем посреди молочно-белой зимы.

Рыцарь говорит о боге и дьяволе с несчастной ведьмой, обвиняемой в сексе с дьяволом, осуждённой на сожжение.

Этот разговор чем-то похож на разговор Фауста с безумной Маргаритой в тюрьме.
Рыцарь хочет у неё узнать о боге.

Если есть дьявол — значит есть и бог. Но где он, дьявол?

Измученная девушка говорит: «Посмотри мне в глаза, оглянись вокруг себя…»

Но разве дьявол в глазах женщин? Там отражается лишь пустыня неба, ночи.

В её глазах — страх и боль. Как там у Достоевского? «Бог — это боль страха смерти».

Но рыцарь перед сожжением даёт девушке снадобье, и избавляет от боли.

Что остаётся от бога? — страх и трепет!

— Ей уже не больно, — говорит рыцарь, смотря, как пламя алым, змеящимся язычком сладострастно лижет ноги девушки, скользит выше по бёдрам, к груди…

Оруженосец размышляет: «Что она видит? Кто позаботится о ней? Ангелы, бог, сатана, пустота?»

Этот разговор — теневой разговор Мефистофеля и Фауста, тела и души.

— Нет, неправда! — восклицает рыцарь.
— Но посмотри ей в глаза, в последний миг жизни ей открылась ужасная истина. Она видит бесконечную пустоту под луной…

Фауст, возмущённый о напоминании об аде воспоминаний, о Гретхен, переводит взгляд с бледной луны на Мефистофеля:

Сокройся, адское творенье!
Беги от взора моего!
…что там белеет? Говори…

По пустыне моря, отразившего первые звёзды, словно ангел по воде, идёт корабль с белыми парусами, похожими на нежно взошедшие луны.

Мефистофель докладывает:

Корабль испанский трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый:
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена.

Фауст мрачно отвечает, закрыв ладонью лицо:

Всё утопить!

На этом месте покинем на миг наших героев, и, в конце статьи, приглядимся к этим строчкам.

Любопытно, что образ корабля, охваченного бурей, был вызван двумя обстоятельствами:

1) Чтением «Бури» Шекспира, в которой Ариэль нагнал на корабль бурю (кстати, Миранде и Гретхен было по 15 лет, впрочем, 15 лет было и Марии, зачавшей ребёнка от духа).

2) Пушкин вспоминал прелестную княжну Вяземскую во времена своей одесской ссылки, в которую он был влюблён, посвятив ей стихи «Ненастный день потух» и XXXIII строфу первой главы Онегина, начинающейся словами: «Я помню море пред грозою…»

Вот что писала эта удивительная женщина с огненным взглядом и шальным смехом, словно бы сошедшая со страниц Достоевского: «Я провела вчера под проливным дождём около часу на берегу моря в обществе Пушкина, наблюдая за кораблём в схватке с штормом».

Письмо было написано 24 июля 1824 г., ровно через год, быть может в тот же день Пушкин опишет сцену с кораблём и Мефистофелем.

Что интересно, Гёте, читавший «Сцену», видимо, взял у Пушкина этот образ, так как в его второй части, в главе «Дворец», словно проклятый летучий Голландец, появляется призрак пушкинского корабля, со всем тем награбленным, что описал наш поэт, но в отличие от «Сцены», Гётевский корабль причаливает к берегу.

Правда, есть версия, что в данном описании корабля Пушкин намекнул на масонство — модную болезнь того времени.

Если посмотреть в профиль на Галеон, трёхмачтовый корабль, то он напоминает семисвечник — менору (в конце фильма Бергмана Смерть приходит за главными героями в тот миг, когда жена рыцаря читает строки Откровения от Иоанна о Звезде, похожей на светильник, павшей в море).

Две обезьяны — южное и северное масонское общество.

Голландия — место бегства евреев из Испании с сокровищами.

Версия любопытная, но совершенно сухая и скучная в своей научности, и потому мы её пропустим, задуем, словно огонёк на светильнике.

Есть ещё одна версия, автобиографическая, пророческая: «Сцена» писалась за полгода до восстания декабристов. Погибших и с той и с другой стороны было как раз 300 человек.

Говорят, что и тут были замешаны масоны (задуваем вторую свечу общепринятых версий).

Пушкин, безмерно скучая в своей ссылке, смотрясь в белое зеркало пустого листа, рефлексирует, общаясь со своей душой, пророчествует: Голландия — Дантес получил Голландское подданство в 1836 г. Цифра 300 — ровно 300 рублей осталось в семье Пушкина, обременённой долгами, после его гибели.

Две обезьяны: первая — на пальце Дантеса был перстень с изображением обезьяны. Вторая — это рефлексия Пушкина, смотрящего в бледное зеркало листа. В лицее у него было прозвище «обезьяна», singe. Если отбросить последнюю букву, то получится «sing» — петь, что наводит на мысли о суицидальных размышлениях Пушкина: уничтожить и себя, и свою песнь — стихи. Всё потопить!

Александр Тургенев в письме к Вяземскому упоминает о слухах о застрелившемся Пушкине.

Чуть раньше сам Пушкин в письме к Жуковскому сожалеет, что «не имеет духа», чтобы исполнить эти слухи.

Такие мысли приводят в ужас: самоубийство Пушкина, словно солнце, померкшее среди дня 1825 г., ровно за 100 лет, когда в Петербурге, другой великий поэт, с зеркальными инициалами А.С. Пушкина — С.А. Есенин, покончит с собой после разговора со своим «Мефистофелем», чёрным человеком.

Но «модной болезнью» называли ещё и сифилис.

Пушкин и правда мучился «болезнью Венеры», но, скорее всего это была другая болезнь, но Пушкин в тот момент мог и сомневаться.

Есть два любопытных сообщения Тургенева к Вяземскому:

«Венера пригвоздила Пушкина к постели и к поэме».

«Пушкин очень болен, он простудился, дожидаясь у дверей одной б..и, которая не пускала его в дождь к себе, для того, чтобы не заразить его своей болезнью. Какая борьба благородства, любви и распутства!»

Во втором случае у Пушкина было свидание лишь со звездою Венерой.

С другой стороны, 3 мачты, похожие на три креста. Два разбойника на левом и правом кресте, два человека, потерявших образ и подобие божие.

На среднем кресте — никого нет, ибо нет бога.

Этот проклятый корабль-Земля, ныряя в воздушном океане неба, с парусами страшных лун, несётся в ночи с награбленным за века, с болезнями, развратом и вечным искушением.

К какой грустной и девственной звезде он пристанет, заразив жизнью, скукой и мраком и её?

Неужели Фауст встал на путь сверхчеловека, человеконенавистничества, подобно Христу в пустыне, но искусившегося, и потому отрицающего и человечество и себя вместе с ним — последний образ и подобие бога в мире, где умер бог?

Или же он всё ещё любит человечество, и потому желает разрушить корабль порока?

Кажется, что Фауст подойдёт к зеркальной глади моря, и, словно герой «Чёрного человека» Есенина, увидит в разбитом на рябь голубых осколков зеркале, не Мефистофеля, а себя же.

К слову сказать, под этим углом «Сцена» приобретает черты экзистенциального театра 20-го века: Фауст сходит с ума после надругательства над Гретхен, выдумывает себе Мефистофеля, говорит с ним, с собой, на берегу моря, искренне верит, что корабль вот-вот пойдёт ко дну (странным образом корабль действительно почему-то идёт ко дну), но на самом деле сейчас утопится Фауст.

Друг Пушкина, Владимир Одоевский, с говорящим прозвищем «Фауст», словно бы вторя Перси Шелли, писал: «Пока человек состоит из духа и души, то для достижения высшей степени необходимо возвышение обоих: первого — познанием, второго — любовью», но если исполнением желаний, сладострастием познания, человек насилует это познание, флиртуя с «холодной музой» — скукой, желая обнять не мир, но себя в мире? Если вместо любви — очередное насилие над душой, над Гретхен, красотой, что должна была спасти мир?

Шелли пишет, что любовь — это выход за пределы своего «я», слияние с тем прекрасным и вечным, что заключено в другом человеке или явлении мира.

Это же можно сказать и о любви к познанию. Фауст этого не понял, не понял, что движущей силой познания является — любовь, без которой сердце обращается в простой философский камень.

В конце «Седьмой печати» рыцарь отвлекает смерть во время игры, спасает актёра, его жену и сына (образ святого семейства); этот момент по весу красоты равен остановленному мгновению в Фаусте: рыцарь сомневается в боге, но верит в человека.

Но актёр слепнет, и в неком видении прозревает, как по голубому песку небес идут от заката грустные души рыцаря, его жены, оруженосца… Близорукое сердце плохо видит, ему кажется, что среди них идёт по облакам женщина с ребёнком на руках: это похоже на чудо.

Что мог увидеть слепой Фауст во второй части? От чего его спас Пушкин? Или же Пушкин решил сказать в «Фаусте» то, что не осмелился сказать Гёте?

Мефистофель приходит к Фаусту, когда он вот-вот поднесёт к устам яд (так Гумилёв всю жизнь носил у сердца, словно змею, кулончик с ядом), и в конце жизни Фауст тоже близок к самоубийству, но уже мировому.

Так неужели в этой «Сцене» бог проигрывает спор с Мефистофелем?

Вознесение Тамары в «Демоне» и Фауста — очень похожи. В этом есть некий скрытый инфернальный подтекст, мираж искусства.

Помните стих Гумилёва «Маргарита»? В этом стихе Гретхен предстаёт совсем другой: корыстной, грешной… К ней ходит ночью Мефистофель, с ним она спит, и рога растут вовсе не у дьявола, а у Фауста.

Вот, Фауст мысленно видит, как по голубым, райским волнам неба к нему навстречу идёт Маргарита с ребёнком на руках, позади неё — крылья-паруса.

Она манит его в рай, говорит, что все прощены, что у него всё получилось. Возле неё улыбаются крыльями ангелы, цветы, виноград листвы сквозится тихим светом. Фауст словно бы идёт по воде к ним… Но что это?

Крылья гаснут, ухмыляются, цветы увядают, листва, словно лампочки, перегорает, мерцает жёлтым, красным, тёмным, мир гаснет и раздаётся смех в темноте, смех ведьмы, заманивающей Фауста в глубины Ада.

Фауст, в переводе с древнегерманского — первый, то есть Адам.

Голубые волны седьмого дня творения омывают сонный, лунный берег Земли. Адам открывает глаза: шахматная зыбь листвы Древа Познания (то исподней стороной мерцает, то лицевой; звезда Венера улыбчиво и спело дробится о грани листвы).

На его груди — тёплый, нежный вес женской головки — Ева (кажется, что это единственное возможное познание: любить и быть любимым, познавать любимым мир, открыть в любимом — миры и звёзды, как сказал бы Новалис: «влюблённые питаются друг другом», и в этом их рай, им не нужно иных плодов, кроме спелого сердца друг друга).

Пробудившись в холодном поту, Адам что-то шепчет о какой-то Маргарите, корабле в бурю, похожего на грозного ангела, с пятью огоньками свечей в руках…

Ева с ласковым упрёком смотрит на него: ей ещё не к кому ревновать, или она чего-то не знает?

Украдкой, раздвоенными пальчиками с лиловыми ноготками она пересчитывает рёбра Адама…

А рядом с ними, над карими, голубыми глазами цветов, порхает дивный мотылёк — это «Сцена из Фауста» Пушкина, с его крыльев слетает лёгкая пыльца многоточий, прекрасных мгновений…

СЦЕНА ИЗ ФАУСТА. БЕРЕГ МОРЯ. ФАУСТ И МЕФИСТОФЕЛЬ
Ф а у с т
Мне скучно, бес.
М е ф и с т о ф е л ь
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Ф а у с т
Сухая шутка!
Найди мне способ как-нибудь
Рассеяться.
М е ф и с т о ф е л ь
Доволен будь
Ты доказательством рассудка.
В своем альбоме запиши:
Fastidium est quies — скука
Отдохновение души.
Я психолог… о, вот наука!..
Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи. Тогда ли,
Как над Виргилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?
Тогда ль, как розами венчал
Ты благосклонных дев веселья
И в буйстве шумном посвящал
Им пыл вечернего похмелья?
Тогда ль, как погрузился ты
В великодушные мечты,
В пучину темную науки?
Но, помнится, тогда со скуки,
Как арлекина, из огня
Ты вызвал наконец меня.
Я мелким бесом извивался,
Развеселить тебя старался,
Возил и к ведьмам и к духам,
И что же? всё по пустякам.
Желал ты славы — и добился,
Хотел влюбиться — и влюбился.
Ты с жизни взял возможну дань,
А был ли счастлив?
Ф а у с т
Перестань,
Не растравляй мне язвы тайной.
В глубоком знанье жизни нет —
Я проклял знаний ложный свет,
А слава… луч ее случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмысленна, как сон… Но есть
Прямое благо: сочетанье
Двух душ…
М е ф и с т о ф е л ь
И первое свиданье,
Не правда ль? Но нельзя ль узнать,
Кого изволишь поминать,
Не Гретхен ли?
Ф а у с т
О сон чудесный!
О пламя чистое любви!
Там, там — где тень, где шум древесный,
Где сладко-звонкие струи —
Там, на груди ее прелестной
Покоя томную главу,
Я счастлив был…
М е ф и с т о ф е л ь
Творец небесный!
Ты бредишь, Фауст, наяву!
Услужливым воспоминаньем
Себя обманываешь ты.
Не я ль тебе своим стараньем
Доставил чудо красоты?
И в час полуночи глубокой
С тобою свел ее? Тогда
Плодами своего труда
Я забавлялся одинокий,
Как вы вдвоем — всё помню я.
Когда красавица твоя
Была в восторге, в упоенье,
Ты беспокойною душой
Уж погружался в размышленье
(А доказали мы с тобой,
Что размышленье — скуки семя).
И знаешь ли, философ мой,
Что думал ты в такое время,
Когда не думает никто?
Сказать ли?
Ф а у с т
Говори. Ну, что?
М е ф и с т о ф е л ь
Ты думал: агнец мой послушный!
Как жадно я тебя желал!
Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал!
Любви невольной, бескорыстной
Невинно предалась она…
Что ж грудь моя теперь полна
Тоской и скукой ненавистной?..
На жертву прихоти моей
Гляжу, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем:
Так безрасчетный дуралей,
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело;
Так на продажную красу,
Насытясь ею торопливо,
Разврат косится боязливо…
Потом из этого всего
Одно ты вывел заключенье…
Ф а у с т
Сокройся, адское творенье!
Беги от взора моего!
М е ф и с т о ф е л ь
Изволь. Задай лишь мне задачу:
Без дела, знаешь, от тебя
Не смею отлучаться я —
Я даром времени не трачу.
Ф а у с т
Что там белеет? говори.
М е ф и с т о ф е л ь
Корабль испанский трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый:
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена.
Ф а у с т
Всё утопить.
М е ф и с т о ф е л ь
Сейчас.
(Исчезает.)

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *