Милоть илии, что это?

Направление: «Православное искусство». Тема: «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях А.С.Пушкина как православная сказка». Работа ученицы 5 класса НОУРО «Саровская православная гимназия» Васляевой Александры Владимировны, руководитель: Суздальцева Наталия Владиславовна, учитель русского языка и литературы.

ВВЕДЕНИЕ

В прошлом учебном году мой, тогда еще четвертый класс к праздничному пасхальному концерту поставил сказку А.С.Пушкина «Сказка о мёртвой царевне и семи богатырях». В этой сказке мне досталась роль зеркальца-рассказчика. Репетировали мы двумя составами. В начале казалось, что ничего не получится и сказка у нас не выйдет, потому что болел режиссер Надежда Соломоновна Файзулина, болели или уезжали ребята-актеры. Но после долгих и усердных стараний сказка получилась. Первый раз мы показали нашу сказку на празднике Пасхи нашим гимназистам и родителям, затем воспитанникам интерната № 9, а в третий раз учащимся муниципальных школ – призерам городской олимпиады по истории русского языка. Но все спектакли проходили в пасхальные дни. И у меня появился вопрос: почему наши преподаватели решили поставить с нами именно эту сказку именно к празднику Пасхи? От директора Н.В.Суздальцевой я узнала, что этот спектакль мы ставили еще и в рамках конкурса «Православная инициатива» по проекту «Дети рассказывают детям: популяризация православной книги силами театральной студии гимназии». Значит, сказка Пушкина – православная сказка? Это стало для меня настоящим открытием, которым я хочу поделиться в данной работе.

Итак, цель моей работы: доказать, что «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях» А.С.Пушкина является православной сказкой.

ГЛАВА 1. СИМВОЛИЧЕСКОЕ НАЧАЛО

Пушкинская сказка начинается с трагедии разрушения семьи: с прощания царя с царицей, долгим (9 месяцев!) отсутствием царя, страданием и страхом оставшейся в одиночестве и ждущей рождения первого ребенка молодой царицы:

Царь с царицею простился,

В путь-дорогу снарядился,

И царица у окна

Села ждать его одна.

Ждет пождет с утра до ночи,

Смотрит в поле, инда очи

Разболелись глядючи

С белой зори до ночи;

Не видать милого друга!

Только видит: вьется вьюга,

Снег валится на поля,

Вся белешенька земля.

Девять месяцев включают в себя и весну, и лето, и зиму, но для царицы в отсутствии любимого время остановилось. В ее сердце одно время — зима, вьюга, холод. Пушкин использует образ вьюги не как обозначения времени года, а как символ душевного холода и постепенного духовного умирания.

Образ вьюги символичен еще и тем, что у Пушкина он всегда выступает как символ бесовства, искушения. Пример тому стихотворение «Бесы», повесть «Метель» или роман «Капитанская дочка» (встреча главного героя с разбойником Пугачевым в метель). А вот цитата из «Бесов»:

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Таким образом, в начале сказки мы видим не только начало разрушения семьи, но и разрушения всего мира, потому что, во-первых, семья – это основа русского православного космоса, а во-вторых, потому что главные герои не простые люди, а царь с царицей. Разрушение царской семьи грозит разрушением нравственных основ всего государства. Тем более, что мы не знаем по каким государственным делам оставляет царь свою ждущую ребенка супругу – война ли это как защита государства, как завоевательный поход или просто долгое заграничное путешествие. В любом случае расставание супругов в начале сказки приводит не к радости встречи, а к еще большей трагедии – смерти царицы. Мир на грани катастрофы. И вот тут-то в последние дни жизни царицы Бог посылает разрушающемуся миру крохотный лучик надежды – рождение дочери.

Вот в сочельник в самый, в ночь

Бог дает царице дочь.

Царевна рождается в символичное время – в Рождество, в то же время, что сам Христос! Это не может быть случайным совпадением, Пушкин сам выбирает такое время для рождения своей героини. Как Христос приходит для спасения этого мира, так и царевна, рожденная в Рождество, символ надежды этого мира на спасение. Но пока царевна еще мала, она еще растет, а мир только множится грехами – через год после смерти жены царь женится на молодой царице.

Долго царь был неутешен,

Но как быть? и он был грешен.

ГЛАВА 2. ВСЁ – С БОГОМ!

1. Самым главным доказательством того, что «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях» настоящая православная сказка (то есть космос ее православный и герои ее живут и судятся автором по христианским заповедям), является упоминание Пушкиным Бога в самых ключевых моментах сказки. Все в сказочном мире Пушкина происходит по воле Божьей, все герои вспоминают Бога в критические и ответственные моменты. Само рождение царевны происходит по воле Бога:

Вот в сочельник в самый, в ночь

Бог даёт царице дочь

2. Следующий раз Бог упоминается в один из самых страшных моментов сказки – когда злая царица приказывает сенной девушке Чернавке свести царевну в лес и «связав ее, живую под сосной оставить там на съедение волкам». Чернавка заводит царевну в лесную глушь, но отпускает со словами:

«Не кручинься, Бог с тобой».

Слова, сказанные Чернавкой, имеют двойное значение: и переносное, фразеологическое, зафиксированное в словарях, и прямое.

Учебный фразеологический словарь. — М.: АСТ. Е. А. Быстрова, А. П. Окунева, Н. М. Шанский. 1997:

«Бог с тобой <с ним, с ней, с ними, с вами. Разг. Неизм.1. Пусть будет так (выражение согласия, примирения, прощения, уступки).

Бог с тобой, езжай одна.

Бог с тобой, золотая рыбка! Твоего мне откупа не надо. (А. Пушкин.)

2. Как можно, зачем (выражение несогласия, упрека, удивления, недовольства и т. п.).

«Вот собираюсь за границу: для этого… имение заложу или продам…» – «Бог с тобой, что ты, Борюшка!» (И. Гончаров.)

Но слова Чернавки, взятые в прямом значении, воспринимаются и как утешение царевны, что Бог ее не оставит, и одновременно констатация факта – Бог с царевной всегда, она его избранница. И отказывается от злодеяния Чернавка, может быть, именно потому, что вспомнила о Боге и осознала всю греховность своего поручения.

3. Третий раз Пушкин упоминает Бога также в очень ответственный момент, когда жених царевны – королевич Елисей отправляется ее искать:

Королевич Елисей,

Помолясь усердно Богу,

Отправляется в дорогу

За красавицей-душой,

За невестой молодой.

Королевич Елисей не надеется только на свои силы, он просит помощи у Бога, потому что не знает, где искать ему невесту.

4. Следующее упоминание Бога тоже не случайное. Царевна, отпущенная Чернавкой, набредает в лесу на терем семи богатырей и, зайдя в дом, на наш взгляд, по одной только детали определила, что никакой беды здесь с ней не случится:

И царевна очутилась

В светлой горнице; кругом

Лавки, крытые ковром,

Под святыми стол дубовый,

Печь с лежанкой изразцовой.

Видит девица, что тут

Люди добрые живут.

«Под святыми» — значит под иконами, по одной этой детали царевна определяет, что здесь живут люди православные, а значит добрые, соблюдающие заповеди божии. Более того, решив остаться в тереме, царевна наводит порядок в доме, который для нее не возможен без молитвы:

Дом царевна обошла,

Все порядком убрала,

Засветила Богу свечку,

Затопила жарко печку,

На полати взобралась

И тихонько улеглась

«Засветила Богу свечку» — наверняка Пушкин имел в виду в этих строчках, что царевна поблагодарила Бога за спасение, помолилась за тех людей, в дом которых ее Бог привел. И самое главное – восстановление порядка, гармонии в сказке, до этого повествовавшей только о бедах и грехах, началось с зажжённой Богу свечки.

5. Еще раз Бога Пушкин упомянет тоже в важном эпизоде – в сцене сватовства богатырей к царевне. Это момент искушения и для богатырей, их братской любви, ведь они готовы поссориться из-за гостьи, и для самой царевны, ведь у нее есть жених — останется ли она ему верна?

Старший молвил ей: «Девица,

Знаешь: всем ты нам сестрица,

Всех нас семеро, тебя

Все мы любим, за себя

Взять тебя мы все бы рады,

Да нельзя, так Бога ради

Помири нас как-нибудь…

Все герои призываю Бога помочь им в их искушении, именно поэтому с честью выходят из духовной брани, не совершив греха. «Спрос — не грех», — говорит Пушкин словами старшего брата после правильного выбора царевны:

Всех я вас люблю сердечно;

Но другому я навечно

Отдана. Мне всех милей

Королевич Елисей».

6. Бога упоминают не только положительные герои сказки, но и злодеи. Так пришедшая погубить царевну черница, бросая ей отравленное яблоко, говорит при этом:

Бог тебя благословит,

Вот за то тебе, лови!

Черница – это монахиня, именно поэтому она внушает доверие царевне и та ее не боится, несмотря на предупреждение чуткого пса. Это еще раз говорит о набожности царевны, она верит, что тот, кто верит в Бога, человек добрый, от него зла ждать нельзя. Именно поэтому злая царица подсылает к ней убийцу, переодетую в монахиню. Но черница, подавая яд и произнося при этом «Бог тебя благословит», как бы дает одновременно противоядие. Может, поэтому царевна не умирает, а лишь впадает в зачарованный сон.

7. Кто-то может не согласиться с тем, что пушкинская сказка православная, приведя в довод, что в ней действуют языческие герои: солнце, ветер, месяц. Это так, ведь это сказка, а какая же русская сказка без языческих героев – Кощея или Бабы Яги, лешего и прочих. Но даже языческие герои у Пушкина подчиняются Богу! Вспомним встречу Елисея с ветром:

«Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море,

Всюду веешь на просторе.

Не боишься никого,

Кроме Бога одного».

И ведь именно этот, имеющий страх Божий, языческий герой помогает Елисею!

ГЛАВА 3. ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

Образ царевны.

В своём произведение А.С.Пушкин создаёт образ царевны как идеал православной девушки. Царевна прекрасна и снаружи («белолица, черноброва»), и внутри («красавица душой»). А также царевну можно сравнить со светлыми, непорочными девами как Богородица, Вера, Надежда, Любовь и др. Время рождения (ночь в сочельник – канун Рождества) определяет судьбу царевны, а поскольку она главная героиня сказки, то дата определяет и сюжет сказки: раннее сиротство, в детстве она «нраву кроткого», далее – испытания, странствия, добрые дела (забота о богатырях, помощь чернице), искушение (брачное предложение богатырей), верность жениху, смерть (временное торжество зла) и чудесное воскресение. По сути дела перед нами житийный сюжет со всеми его основными элементами, но в его сказочной модификации.

Образ Царевны вполне соответствует пушкинскому «милому идеалу» русской женщины: не случайно в сказке почти цитируется последняя встреча Татьяны и Онегина из романа «Евгений Онегин». Сравним. В романе: «Я вас люблю, К чему лукавить, Но я другому отдана. Я буду век ему верна»; и в сказке: «Всех я вас люблю сердечно; Но другому я навечно// Отдана…». А ведь Татьяна Ларина – это пушкинский идеал русской женщины.

Образ королевича Елисея

Жених царевны носит имя Елисей не случайно, и он единственный герой, который имеет имя собственное. Это имя связывает всю сказку с Библией. В 4-ой Книге Царств Ветхого Завета описаны жизнь и деяния пророка Елисея, жившего в IХ веке до Рождества Христова и являвшегося учеником и преемником другого ветхозаветного пророка — Илии. Для нас здесь важен и тот факт, что святой Елисей мог оживлять мертвых. В Книге Царств так описывается воскресение им ребенка самаритянки: «И вошел Елисей в дом, и вот, ребенок умерший лежит на постели его. И вошел, и запер дверь за собою, и помолился Господу. И поднялся и лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам, и свои глаза к его глазам, и свои ладони к его ладоням, и простерся на нем, и согрелось тело ребенка <…> и открыл ребенок глаза свои». Сравним: в пушкинской сказке Елисей отправляется на поиски невесты также «помолясь усердно Богу», а, найдя её в пещере, свершает чудо: «И о гроб невесты милой Он ударился всей силой. Гроб разбился. Дева вдруг Ожила. Глядит вокруг Изумленными глазами…». Несомненно, Пушкин как христианин прекрасно знал Священное писание, тем более что православная церковь поминает пророка Елисея. И христианский миф о пророке Елисее и значение его имени (в переводе с еврейского означает коего спасение Бог) точно вписываются в сюжет сказки о торжестве добродетельной любви над ненавистью, жизни над смертью, света над тьмой: «В руки он её берет И на свет из тьмы несет». Невольно возникают ассоциации с житийным сюжетом о Петре и Февронии.

Но функции образа королевича Елисея не исчерпываются любовным сюжетом. Елисей – спаситель царства от разрушения, от гибели, от власти бесов. Поэтому сразу после похорон царицы – свадьба: злая мачеха находится за пределами православного пространства. А Елисей и царевна – по сути дела венчаются и на царство. В финале нет и намека на конец света. Наоборот – возрождается власть, основанная на христианских идеалах. Поэтому и пир, какого не видал «никто с начала мира». Таким образом, сказка завершается напоминанием о событии, с которого и началась – с Рождества Христова.

Образ злой царицы

На примере злой мачехи Пушкин нам рассказывает историю постепенного духовного падения человека. Это особенно становится очевидным, если сравнить героиню Пушкина с злой царицей из сказки братьев Гримм. В сказке А.С.Пушкина царица – это самый обыкновенный человек, правда, очень эгоистичный и завистливый. А королева братьев Гримм — это не просто грешный человек, а настоящая ведьма. Русская царица пыталась погубить царевну не сама, а через других людей (чернавка, черница). А у братьев Гримм королева все делала сама. И когда она велела егерю убить Белоснежку, то приказала принести ещё и её внутренние органы и съела потом их! Царица же просто велела чернавке отвести царевну в лес и не убивать, а просто привязать к дереву. В пушкинской сказке, в отличие от европейской, нет никаких мистических сил, колдовства. В «Белоснежке» семь гномов – это явно фантастические существ, которые непонятно то ли добрые, то ли злые. А в «Мертвой царевне» видно, что богатыри — это люди, да к тому же «добрые», то есть честные, православные.

Пушкина интересует не фантастика, волшебство и мистика, а человеческие отношения и история человеческой души. В начале сказки злая царица еще вовсе не злая, а только лишь своенравная:

Правду молвить, молодица

Уж и впрямь была царица:

Высока, стройна, бела,

И умом и всем взяла;

Но зато горда, ломлива,

Своенравна и ревнива.

Но она умеет быть и другой – почти доброй и веселой, правда, не со всеми, а лишь с зеркальцем:

Ей в приданое дано

Было зеркальце одно:

Свойство зеркальце имело:

Говорить оно умело.

С ним одним она была

Добродушна, весела,

С. ним приветливо шутила…

Причем, это зеркальце ей дано было в приданное, то есть досталось от родителей. И кто знает историю царицы до замужества! Может, ее своенравность – это следствие неправильного воспитания.

Но вот один грех – гордость — влечет за собой другой – зависть. Царица позавидовала красоте царевны («Черной зависти полна»). И вот зависть уже впускает новый грех – гнев («Черт ли сладит с бабой гневной?») и толкает на настоящее преступление – отвести царевну в лес на съедение волкам. И вот только после этого злодеяния Пушкин и наделяет свою героиню эпитетом – «царица злая». Одно злодейство влечет за собой другое, еще более ужасное: завести царевну в глушь и бросить ее на съедение зверям – это одно, здесь как бы инсценируется несчастный случай, а дать яду руками монахини – это уже и прямое убийство, да еще и клевета на православных людей, то есть на Бога! А когда царевна возвращается домой, царица от злости умирает, даже, может, и не от злости, а от самого страшного греха – уныния, от которого вешается нераскаявшийся Иуда:

Тут ее тоска взяла,

И царица умерла.

Таким образом, Пушкин показывает нам духовное падение человека именно с христианской точки зрения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По жанру пушкинскую сказку нужно рассматривать как один из первых (если не первый) образец русской пасхальной и одновременно рождественской сказки. В литературоведческом словаре читаем: «Традиционный рождественский рассказ имеет светлый и радостный финал, в котором добро неизменно торжествует. Герои произведения оказываются в состоянии духовного или материального кризиса, для разрешения которого требуется чудо. Чудо реализуется здесь не только как вмешательство высших сил, но и счастливая случайность, удачное совпадение, которые тоже в парадигме значений календарной прозы видятся как знак свыше. Часто в структуру календарного рассказа входит элемент фантастики, но в более поздней традиции, ориентированной на реалистическую литературу, важное место занимает социальная тематика». Этим критериям рождественского рассказа соответствует и сказка Пушкина: царевна рождается в канун Рождества в момент духовного кризиса мира и семьи как надежда на будущее искупление, пройдя через ряд искушений, герои добираются до радостного финала, где «добро неизменно торжествует».

Однако пушкинская сказка – это еще и пасхальная сказка, потому что главная героиня – мертвая царевна. Она схожа с Христом не только днем рождения, но и судьбой: ей суждено умереть и воскреснуть. И вместе с ней воскресает весь православный мир сказки.

Основателем жанра рождественского рассказа принято считать Чарльза Диккенса, который в 1843 году написал «Рождественскую песнь в прозе» Рождественские рассказы и повести задумывались Диккенсом как своеобразные проповеди человечности, любви, добра, призыв изменить жестокий мир через собственное преображение. Затем Диккенс решает писать по рассказу к каждому Рождеству. В 1844 выходят «Колокола», в 1845 — рождественская повесть «Сверчок за очагом», в 1847 — «Одержимый, или Сделка с призраком». Однако Диккенс написал свою историю в 1843 году, а Пушкин создал свою сказку на целых десять лет раньше – в 1833 в Болдино! То есть получается, что это именно Александр Сергеевич Пушкин – основатель жанра рождественской и пасхальной сказки! И не только в русской литературе, а и в мировой!

е. О Неемане, сирийце (глава 5)

Служение Елисея распространилось и за пределы Израиля, как это видно из истории еще одного совершенного им чуда.

4-Цар. 5:1. 1 ) Болезнь Неемана (5:1-6). Нееман был главнокомандующим армии Венадада II (860-841 г. до Р. Х.; табл. «Цари Сирии в 3 и 4 книгах Царств» — там, где толкование на 3-Цар. 11:23-25). В глазах сирийцев он был великим и уважаемым человеком, потому что под его руководством Господь дал им одержать победу или победы (раввинская традиция отождествляла Неемана с воином, который смертельно ранил израильского царя Ахава — 3-Цар. 22:3,4). Но Нееман страдал проказой. (Современные ученые склоняются к мысли, что так называлась не та проказа, которая известна сегодня. Тем не менее, это была ужасная кожная болезнь, причинявшая тяжелые страдания и постепенно разрушавшая организм. Исцеления от нее не было.) В Израиле прокаженных изолировали от общества, но это не было в обычае в других странах, в частности, в Сирии. Мы видим, что Нееман, и будучи тяжело больным, продолжал выполнять свой воинский долг.

4-Цар. 5:2-3. Во время одного из набегов на пограничные израильские земли воины Неемана взяли среди прочих пленных маленькую девочку; военачальник отдал ее своей жене в служанки. По-видимому, они были добры к ней (судя по тому, что пленница желала Нееману выздоровления). Как-то она сказала своей хозяйке (а та передала это мужу), что пророк, живущий в Самарин, мог бы исцелить Неемана от проказы. Девочка говорила о Елисее, который жил в это время в столице (6:24,32). Она слышала о нем прежде чем стала рабыней; слышала о его сверхъестественных делах и решила про себя, что он и от проказы очистить может. Между тем, в дни Елисея случаев исцеления от проказы в Израиле не было (Лук. 4:27).

4-Цар. 5:4-6. Дорожа своим военачальником, царь Сирийский охотно отпустил Неемана в Самарию, услышав от него про жившего там пророка, и дал с собою сопроводительное письмо к израильскому царю Иораму. Нееман полагал, что Иорам попросту прикажет пророку, и что он очистит его (напомним, что для язычников всякое чудо было актом волшебства).

С собой, как полагалось при посещении важного лица, сирийский военачальник взял дорогие подарки: примерно 350 кг. серебра, более 65 кг. золота и десять перемен одежд. Письмо его господина-царя царю израильскому было составлено в приказном тоне: он требовал, чтобы Иорам снял с Неемана проказу его (видимо, в то время сирийский царь чувствовал себя сильнее Иорама, чем и объясняется тон его письма).

4-Цар. 5:7. 2 ) Исцеление Неемана (5:7-14). Иорама письмо Венадада II потрясло. Он пришел в такое отчаяние, что разодрал одежды свои (сравните с 2:12; 6:30; 11:14). Это был период мирных отношений между Израилем и Сирией, но Иорам решил, что его могущественный сосед просто ищет предлога, чтобы начать с ним войну, по примеру того, как некогда поступил с его отцом Ахавом (3-Цар. 20:1-3). Иораму и в голову не пришло, что не в нем надеялся Нееман найти исцелителя. О пророке Елисее он в этой связи даже не подумал. Видимо, он вообще избегал контактов с этим пророком, который постоянно обличал его.

4-Цар. 5:8-10. Услышав об отчаянии, в которое повергло Иорама письмо Венадада, Елисей послал успокоить царя. Пусть Нееман придет к нему, и он исцелит его. И узнает сириец то, что неизвестно Иораму: в Израиле действительно есть человек Божий, истинный пророк.

Однако, когда великий полководец прибыл к дому Елисея со своей свитой, тот не вышел навстречу ему (скорее всего, потому что Моисеев закон запрещал евреям вступать в контакт с прокаженным), но выслал слугу сказать ему, чтобы окунулся семь раз в воды Иордана, и очистится тело его от проказы. Естественно, не вода, но доверие слову пророка, через которого говорил Бог, должно было послужить исцеляющим фактором.

4-Цар. 5:11-14. Пренебрежительное (как он воспринял это) отношение к нему пророка вызвало гнев Неемана. Он ожидал привычного для жителей древнего Востока возложения рук на больные места и молитвы — как средства исцеления. Вместо этого, Елисей послал его «омыться» в глинистой воде Иордана. Уж если омываться, то не лучше ли в реках, протекающих у Дамаска, которые чище! — воскликнул он. Делу помогло вмешательство слуг Неемана, которые мягко, но настойчиво, посоветовали полководцу поступить по словам пророка, тем более, что это совсем не трудно. И пошел он, и окунулся в Иордане семь раз и обновилось тело его, сделавшись, как тело малого ребенка.

Указание свыше, данное Елисею для Неемана, — окунуться семь раз, свидетельствовало, что исцеление военачальника — истинно Божия работа; «число 7 есть печать Божьих дел», как заметил богослов С. Ф. Кейль. То обстоятельство, что в дни Елисея единственным, кто исцелился от проказы, был сириец (Лук. 4:27), возможно, объясняется общим отпадением Израиля от Иеговы.

4-Цар. 5:15-16. 3 ) Благодарность Неемана (5:15-18). С сердцем, исполненным благодарности, и руками, полными даров, возвратился Нееман в Самарию, к дому Елисея (пройдя к Иордану и обратно около 80 км.). Посредством исцеления сирийского военачальника от неизлечимой болезни была достигнута еще одна цель, самая важная: Нееман признал, что нет Бога на всей земле, кроме Бога Израилева. Подтвердив, что это действительно так (стих 16), Елисей отказался, однако, принять дары от счастливого Неемана. Ибо пророк истинного Бога совершает свое служение не ради награды, а по слову (велению) Господню. И Елисей не хотел, чтобы кто-то думал на этот счет иначе.

4-Цар. 5:17-18. Нееман просит израильской земли — столько, сколько снесут на себе два мула. Из этой земли он намеревался возвести у себя дома жертвенник для поклонения Господу, так как никаким другим богам с этих пор поклоняться не будет. (В сознании человека, исповедовавшего многобожие, поклоняться тому или иному божеству можно было лишь в той стране, где его почитали, либо из взятой оттуда земли соорудить алтарь и на нем приносить жертвы этому божеству.)

По долгу службы Нееману пришлось бы, однако, воздавать официальные почести богу своего господина — царя Венадада. (и опрется на руку мою; сравните 7:2. в идиоматической форме Нееман говорит о себе как о помощнике царя.) И он заранее просит Господа простить его в этом. Богом Дамаска был Хадад-Риммон (или кратко — Риммон), которого почитали как бога дождей и грозы.

Военачальник не был готов пожертвовать жизнью ради своей новой веры, как, к примеру, три друга Даниила (Дан. 3:12), и отказаться склонить голову перед идолом. Но он ведь не был израильтянином и не имел того преимущества, которое имели израильтяне: знания Божьего откровения. По-видимому, и ответственность его за вынужденное и официальное идолопоклонство не была столь тяжелой, как в случае израильтян, по своей воле поклонявшихся идолам.

4-Цар. 5:19-21. 4 ) Жадность и наказание Гиезия (5:19-27). Елисей не выразил, однако (на словах, по крайней мере), ни одобрения ни неодобрения того, что полностью порвать с идолопоклонством Нееману не удастся. Его иди с миром скорее звучит как благословение военачальнику на предстоявший ему путь.

Между тем, Гиезия, слугу Елисея, обуяли жадность и сожаление по поводу не принятых пророком даров. Он, видимо, рассудил, что поживиться за счет сирийца (врага Израиля) — не грех. И он побежал вослед медленно двигавшемуся каравану. Увидев бегущего, Нееман сошел с колесницы; с миром ли ты? — осведомился он.

4-Цар. 5:22-24. Заверив его, что с миром, Гиезий затем солгал Нееману, причем от имени господина своего, Елисея, будто тот просит для двух сынов пророческих, талант серебра и две перемены одежд; свою выдумку Гиезий облекает, таким образом, в «бескорыстную форму». Нееман счастлив был услужить Елисею и стал уговаривать Гиезия, чтобы взял не один, а два таланта серебра. Он сам же и «упаковал» свой дар и дал Гиезию двух слуг своих, чтобы отнесли его по назначению. Однако перед холмом (на котором стояла Самария) Гиезий сирийцев отпустил, и сам донес серебро и одежды до своего дома, где и спрятал их.

4-Цар. 5:25-27. Вскоре Гиезий возвратился к Елисею, не предполагая, что Бог открыл его господину, куда и зачем он ходил. В ответ на его вопрос он одну ложь попытался покрыть другою. И тогда Елисей сказал ему, что сердцем (духом) своим был там же, где был он, и знает все, что он сделал. Смысл второй части стих 26 в том, что истинным слугам Божьим не следует искать награды для себя, тем более брать ее от именитых не израильтян, не ими, но Богом благословенных. Пусть пророки языческих богов извлекают корысть из своего лжеучения; со служением же Господу корысть не совместима.

Проказа была снята с Неемана за то, что послушал пророка Господнего. Да пристанет она теперь к Гиезию, поступок которого — бесчестие для Иеговы. И вышел он от Елисея белый от проказы, как снег.

Наказание Гиезия было по греху его, и о нем узнали, вероятно, не только в Израиле, но и по всей Сирии. С того, кто имеет привилегию служить Богу, и спрашивается больше чем с обычных людей.

Несколько уроков несет в себе эта история. Исцеление Неемана от проказы было еще одним свидетельством великой силы Господней и власти Его — восстанавливать здоровье (то, что язычники приписывали Ваалу). Далее. Происшедшее послужило распространению славы Иеговы на другую часть древнего мира. И, наконец, позитивной и негативной моделью поведения слуг Божьих на все времена стали в их контрастности поведение Елисея и Гиезия.

Вы можете больше узнать о Боге и о Библии на сайте Библия о Боге

Исторические книги

По принятому в греко-славянской и латинской Библиях делению ветхозаветных книг по содержанию, историческими (каноническими) книгами считаются в них книги Иисуса Навина, Судей, Руфь, четыре книги Царств, две Паралипоменон, 1-я книга Ездры, Неемии и Есфирь. Подобное исчисление встречается уже в 85-м апостольском правиле 1, четвертом огласительном поучении Кирилла Иерусалимского, Синайском списке перевода LXX и отчасти в 60-м правиле Лаодикийского собора 350 г.: Есфирь поставлена в нем между книгами Руфь и Царств 2. Равным образом и термин «исторические книги» известен из того же четвертого огласительного поучения Кирилла Иерусалимского и сочинения Григория Богослова «О том, какие подобает чести кн. Ветхого и Нового Завета» (книга Правил, с. 372–373). У названных отцов церкви он имеет, впрочем, несколько иной, чем теперь, смысл: название «исторические книги» дается ими не только «историческим книгам» греко-славянского и латинского перевода, но и всему Пятикнижию. «Исторических книг древнейших еврейских премудростей, – говорит Григорий Богослов, – двенадцать. Первая – Бытие, потом Исход, Левит, потом Числа, Второзаконие, потом Иисус и Судии, восьмая Руфь. Девятая и десятая книги – Деяния Царств, Паралипоменон и последнею имееши Ездру». «Читай, – отвечает Кирилл Иерусалимский, – божественных писаний Ветхого завета 22 книги, переведенных LXX толковниками, и не смешивай их с апокрифами… Это двадцать две книги суть: закона Моисеева первые пять книг: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие. Затем Иисуса сына Навина, Судей с Руфью составляют одну седьмую книгу. Прочих исторических книг первая и вторая Царств, у евреев составляющая одну книгу, также третья и четвертая, составляющие одну же книгу. Подобно этому, у них и Паралипоменон первая и вторая считаются за одну книгу, и Ездры первая и вторая (по нашему Неемии) считаются за одну книгу. Двенадцатая книга – Есфирь. Таковы исторические книги».

Что касается еврейской Библии, то ей чужд как самый раздел «исторических книг», так и греко-славянское и латинское их распределение. Книги Иисуса Навина, Судей и четыре книги Царств причисляются в ней к «пророкам», а Руфь, две книги Паралипоменон, Ездры – Неемии и Есфирь – к разделу «кегубим» – священным писаниям. Первые, т. е. кн. Иисуса Навина, Судей и Царств занимают начальное место среди пророческих, Руфь – пятое, Есфирь – восьмое и Ездры, Неемии и Паралипоменон – последние места среди «писаний». Гораздо ближе к делению LXX стоит распорядок книг у Иосифа Флавия. Его слова: «От смерти Моисея до правления Артаксеркса пророки после Моисея записали в 13 книгах совершившееся при них» (Против Аппиона, I, 8), дают понять, что он считал кн. Иисуса Навина – Есфирь книгами характера исторического. Того же взгляда держался, по-видимому, и Иисус сын Сирахов, В разделе «писаний» он различает «премудрые словеса́… и… повести» (Сир 44.3–5), т. е. учительные и исторические книги. Последними же могли быть только Руфь, Паралипоменон, Ездры, Неемии и Есфирь. Принятое в еврейской Библии включение их в раздел «писаний» объясняется отчасти тем, что авторам некоторых из них, например Ездры – Неемии, не было усвоено в еврейском богословии наименования «пророк», отчасти их характером, в них виден историк учитель и проповедник. Сообразно с этим весь третий раздел и называется в некоторых талмудических трактатах «премудростью».

Относя одну часть наших исторических книг к разделу пророков, «узнавших по вдохновенно от Бога раннейшее, а о бывшем при них писавших с мудростью» (Иосиф Флавий. Против Аппиона I, 7), и другую – к «писаниям», каковое название дается всему составу ветхозаветных канонических книг, иудейская церковь тем самым признала их за произведения богодухновенные. Вполне определенно и ясно высказан этот взгляд в словах Иосифа Флавия: «У иудеев не всякий человек может быть священным писателем, но только пророк, пишущий по Божественному вдохновенно, почему все священные еврейские книги (числом 22) справедливо могут быть названы Божественными» (Против Аппиона I, 8). Позднее, как видно из талмудического трактата Мегилла, поднимался спор о богодухновенности книг Руфь и Есфирь; но в результате его они признаны написанными Духом Святым. Одинакового с ветхозаветной церковью взгляда на богодухновенность исторических книг держится и церковь новозаветная (см. выше 85 Апостольское правило).

Согласно со своим названием, исторические книги налагают историю религиозно-нравственной и гражданской жизни народа еврейского, начиная с завоевания Ханаана при Иисусе Навине (1480–1442 г. до Р. X.) и кончая возвращением евреев из Вавилона во главе с Неемиею при Артаксерксе I (445 г. до Р. X.), на время правления которого падают также события, описанные в книге Есфирь. Имевшие место в течение данного периода факты излагаются в исторических книгах или вполне объективно, или же рассматриваются с теократической точки зрения. Последняя устанавливала, с одной стороны, строгое различие между должными и недолжными явлениями в области религии, а с другой, признавала полную зависимость жизни гражданской и политической от веры в истинного Бога. В зависимости от этого излагаемая при свете идеи теократии история народа еврейского представляет ряд нормальных и ненормальных религиозных явлений, сопровождавшихся то возвышением, подъемом политической жизни, то полным ее упадком. Подобная точка зрения свойственна преимущественно 3–4 кн. Царств, кн. Паралипоменон и некоторым частям кн. Ездры и Неемии (Неем 9.1). Обнимаемый историческими книгами тысячелетний период жизни народа еврейского распадается в зависимости от внутренней, причинной связи явлении на несколько отдельных эпох. Из них время Иисуса Навина, ознаменованное завоеванием Палестины, представляет переходный момент от жизни кочевой к оседлой. Первые шаги ее в период Судей (1442–1094) были не особенно удачны. Лишившись со смертью Иисуса Навина политического вождя, евреи распались на двенадцать самостоятельных республик, утративших сознание национального единства. Оно сменилось племенной рознью, и притом настолько сильною, что колена не принимают участие в обшей политической жизни страны, живут до того изолированно, замкнуто, что не желают помочь друг другу даже в дни несчастий (Суд.5.15–17, 6.35, 8.1). В таком же точно жалком состоянии находилась и религиозно-нравственная жизнь. Безнравственность сделалась настолько всеобщей, что прелюбодейное сожительство считалось обычным делом и как бы заменяло брак, а в некоторых городах развелись гнусные пороки времен Содома и Гоморры (Суд.19). Одновременно с этим была забыта истинная религия, – ее место заняли суеверия, распространяемые бродячими левитами (Суд.17). Отсутствие в период судей, сдерживающих начал в виде религии и постоянной светской власти, завершилось в конце концов полной разнузданностью: «каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд.21.25). Но эти же отрицательные стороны и явления оказались благодетельными в том отношении, что подготовили установление царской власти; период судей оказался переходным временем к периоду царей. Племенная рознь и вызываемое ею бессилие говорили народу о необходимости постоянной, прочной власти, польза которой доказывалась деятельностью каждого судьи и особенно Самуила, успевшего объединить своей личностью всех израильтян (1Цар 7.15–17). И так как, с другой стороны, такой сдерживающей народ силой не могла быть религия, – он еще недоразвился до того, чтобы руководиться духовным началом, – то объединение могло исходить от земной власти, какова власть царская. И, действительно, воцарение Саула положило, хотя и не надолго, конец племенной розни евреев: по его призыву собираются на войну с Каасом Аммонитским «сыны Израилевы… и мужи Иудины» (1Цар 11.8). Скорее военачальник, чем правитель, Саул оправдал народное желание видеть в царе сильного властью полководца (1Цар 8.20), он одержал целый ряд побед над окрестными народами (1Цар 14.47–48) и как герой погиб в битве на горах Гелвуйских (1Цар 31). С его смертью во всей силе сказалась племенная рознь периода Судей: колено Иудово, стоявшее прежде одиноко от других, признало теперь своим царем Давида (2Цар 2.4), а остальные подчинились сыну Саула Иевосфею (2Цар 2.8–9). Через семь с половиной лет после этого власть над Иудою и Израилем перешла в руки Давида (2Цар 5.1–3), и целью его правления становится уничтожение племенной розни, при посредстве чего он рассчитывает удержать престол за собой и своим домом. Ее достижению способствуют и постоянные войны, как общенародное дело, они поддерживают сознание национального единства и отвлекают внимание от дел внутренней жизни, всегда могущих подать повод к раздорам, и целый ряд реформ, направленных к уравнению всех колен пред законом. Так, устройство постоянной армии, разделенной по числу колен на двенадцать частей, причем каждая несет ежемесячную службу в Иерусалиме (1Пар 27.1), уравнивает народ по отношению к военной службе. Превращение нейтрального города Иерусалима в религиозный и гражданский центр не возвышает никакое колено в религиозном и гражданском отношении. Назначение для всего народа одинаковых судей-левитов (1Пар 26.29–30) и сохранение за каждым коленом местного племенного самоуправления (1Пар 27.16–22) уравнивает всех пред судом. Поддерживая равенство колен и тем не давая повода к проявлению племенной розни, Давид остается в то же самое время в полном смысле самодержавным монархом. В его руках сосредоточивается власть военная и гражданская: первая через посредство подчиненного ему главнокомандующего армией Иоава (1Пар 27.34), вторая через посредство первосвященника Садока, начальника левитов-судей.

Правление сына и преемника Давидова Соломона обратило ни во что результат царствования его отца. Необыкновенная роскошь двора Соломона требовала громадных расходов и соответствующих налогов на народ. Его средства шли теперь не на общегосударственное дело, как при Давиде, а на удовлетворение личных нужд царя и его придворных. Одновременно с этим оказался извращенным правый суд времени Давида: исчезло равенство всех и каждого пред законом. На этой почве (3Цар 12.4) возникло народное недовольство, перешедшее затем в открытое возмущение (3Цар 11.26. Подавленное Соломоном, оно вновь заявило себя при Ровоаме (3Цар 12) и на этот раз разрешилось отделением от дома Давидова 10 колен (3Цар 12.20). Ближайшим поводом к нему служило недовольство Соломоном, наложившим на народ тяжелое иго (3Цар 12.4), и нежелание Ровоама облегчить его. Но судя по словам отделившихся колен: «нет нам доли в сыне Иессеевом» (3Цар 12.16), т. е. у нас нет с ним ничего общего; мы не принадлежим ему, как Иуда, по происхождению, причина разделения в той племенной, коленной розни, которая проходила через весь период Судей и на время стихает при Сауле, Давиде и Соломоне.

Разделением единого царства (980 г. до Р. Х.) на два – Иудейское и Израильское – было положено начало ослаблению могущества народа еврейского. Последствия этого рода сказались прежде всего в истории десятиколенного царства. Его силам наносят чувствительный удар войны с Иудою. Начатые Ровоамом (3Цар 12.21, 14.30; 2Пар 11.1, 12.15), они продолжаются при Авии, избившем 500 000 израильтян (2Пар 13.17) и отнявшем у Иеровоама целый ряд городов (2Пар 13.19), и на время заканчиваются при Асе, истребившем при помощи Венадада Сирийского население Аина, Дана, Авел-Беф-Моахи и всей земли Неффалимовой (3Цар 15.20). Обоюдный вред от этой почти 60-тилетней войны был сознан, наконец, в обоих государствах: Ахав и Иосафат вступают в союз, закрепляя его родством царствующих домов (2Пар 18.1), – женитьбою сына Иосафатова Иорама на дочери Ахава Гофолии (2Пар 21.6). Но не успели зажить нанесенные ею раны, как начинаются войны израильтян с сирийцами. С перерывами (3Цар 22.1) и переменным счастьем они проходят через царствование Ахава (3Цар 20), Иорама (4Цар 8.16–28), Ииуя (4Цар 10.5–36), Иоахаза (4Цар 13.1–9) и Иоаса (4Цар 13.10–13) и настолько ослабляют военную силу израильтян, что у Иохаза остается только 50 всадников, 10 колесниц и 10 000 пехоты (4Цар 13.7). Все остальное, как прах, развеял Азаил Сирийский, (Ibid: ср. 4Цар 8.12). Одновременно с сирийцами израильтяне ведут при Иоасе войну с иудеями (4Цар 14.9–14, 2Пар 25.17–24) и при Иеровоаме II возвращают, конечно, не без потерь в людях, пределы своих прежних владений от края Емафского до моря пустыни (4Цар 14.25). Обессиленные целым рядом этих войн, израильтяне оказываются, наконец, не в силах выдержать натиск своих последних врагов – ассириян, положивших конец существованию десятиколенного царства. В качестве самостоятельного государства десятиколенное царство просуществовало 259 лет (960–721). Оно пало, истощив свои силы в целом ряде непрерывных войн. В ином свете представляется за это время состояние двухколенного царства. Оно не только не слабеет, но скорее усиливается. Действительно, в начале своего существования двухколенное царство располагало лишь 120 000 или по счислению александрийского списка 180 000 воинов и потому, естественно, не могло отразить нашествия египетского фараона Сусакима. Он взял укрепленные города Иудеи, разграбил самый Иерусалим и сделал иудеев своими данниками (2Пар 12.4, 8–9). Впоследствии же число вооруженных и способных к войне было увеличено теми недовольными религиозной реформой Иеровоама I израильтянами (не считая левитов), которые перешли на сторону Ровоама, укрепили и поддерживали его царство (2Пар 11.17). Сравнительно благоприятно отозвались на двухколенном царстве и его войны с десятиколенным. По крайней мере, Авия отнимает у Иеровоама Вефиль, Иешон и Ефрон с зависящими от них городами (2Пар 13.19), а его преемник Аса в состоянии выставить против Зарая Эфиоплянина 580 000 воинов (2Пар 14.8). Относительная слабость двухколенного царства сказывается лишь в том, что тот же Аса не может один вести войну с Ваасою и приглашает на помощь Венадада сирийского (3Цар 15.18–19). При сыне и преемнике Асы Иосафате двухколенное царство крепнет еще более. Не увлекаясь жаждой завоеваний, он посвящает свою деятельность упорядочению внутренней жизни государства, предпринимает попытку исправить религиозно-нравственную жизнь народа, заботится о его просвещении (2Пар 17.7–10), об урегулировании суда и судебных учреждений (2Пар 19.5–11), строит новые крепости (2Пар 17.12) и т. п. Проведение в жизнь этих предначертаний требовало, конечно, мира с соседями. Из них филистимляне и идумеяне усмиряются силой оружия (2Пар 17.10–11), а с десятиколенным царством заключается политический и родственный союз (2Пар 18.1). Необходимый для Иосафата, как средство к выполнению вышеуказанных реформ, этот последний сделался с течением времени источником бедствий и несчастий для двухколенного царства. По представлению автора Паралипоменон (2Пар 21), они выразились в отложении Иудеи при Иораме покоренной Иосафатом Идумеи (2Пар.21.10), в счастливом набеге на Иудею и самый Иерусалим филистимлян и аравийских племен (2Пар.21.16–17), в возмущении жителей священнического города Ливны (2Пар.21.10) и в бесполезной войне с сирийцами (2Пар 22.5). Сказавшееся в этих фактах (см. еще 2Пар 21.2–4, 22.10) разложение двухколенного царства было остановлено деятельностью первосвященника Иоддая, воспитателя сына Охозии Иоаса, но с его смертью сказалось с новой силой. Не успевшее окрепнуть от бедствий и неурядиц прошлых царствований, оно подвергается теперь нападению соседей. Именно филистимляне захватывают в плен иудеев и ведут ими торговлю как рабами (Иоиль 3.6, Ам 1.9); идумеяне делают частые вторжения в пределы Иудеи и жестоко распоряжаются с пленниками (Ам 1.6, Иоиль 3.19); наконец, Азаил сирийский, отняв Геф, переносит оружие на самый Иерусалим, и снова царство Иудейское покупает себе свободу дорогой ценой сокровищ царского дома и храма (4Цар 12.18). Правлением сына Иоаса Амасии кончается время бедствий (несчастная война с десятиколенным царством – 4Цар 14.9–14,, 2Пар 25.17–24 и вторжение идумеев – Ам 9.12), а при его преемниках Озии прокаженном и Иоафаме двухколенное царство возвращает славу времен Давида и Соломона. Первый подчиняет на юге идумеев и овладевает гаванью Елафом, на западе сокрушает силу филистимлян, а на востоке ему платят дань аммонитяне (2Пар 26.6–8). Могущество Озии было настолько значительно, что, по свидетельству клинообразных надписей, он выдержал натиск Феглафелассара III. Обеспеченное извне двухколенное царство широко и свободно развивало теперь и свое внутреннее экономическое благосостояние, причем сам царь был первым и ревностным покровителем народного хозяйства (2Пар 26.10). С развитием внутреннего благосостояния широко развилась также торговля, послужившая источником народного обогащения (Ис 2.7). Славному предшественнику последовал не менее славный и достойный преемник Иоафам. За время их правления Иудейское царство как бы собирается с силами для предстоящей борьбы с ассириянами. Неизбежность последней становится ясной уже при Ахазе, пригласившем Феглафелассара для защиты от нападения Рецина, Факея, идумеян и филистимлян (2Пар 28.5–18). По выражению Вигуру, он, сам того не замечая, просил волка, чтобы тот поглотил его стадо, (Die Bibel und die neueren Entdeckungen. S. 98). И действительно, Феглафелассар освободил Ахаза от врагов, но в то же время наложил на него дань ((2Пар 28.21). Неизвестно, как бы сказалась зависимость от Ассирии на дальнейшей истории двухколенного царства, если бы не падение Самарии и отказ преемника Ахаза Езекии платить ассириянам дань и переход его, вопреки совету пророка Исаии, на сторону египтян (Ис 30.7, 15, 31.1–3). Первое событие лишало Иудейское царство последнего прикрытия со стороны Ассирии; теперь доступ в его пределы открыт, и путь к границам проложен. Второе окончательно предрешило судьбу Иудеи. Союз с Египтом, перешедший с течением времени в вассальную зависимость, заставил ее принять участие сперва в борьбе с Ассирией, а потом с Вавилоном. Из первой она вышла обессиленной, а вторая привела ее к окончательной гибели. В качестве союзницы Египта, с которым вели при Езекии борьбу Ассирияне, Иудея подверглась нашествию Сеннахерима. По свидетельству оставленной им надписи, он завоевал 46 городов, захватил множество припасов и военных материалов и отвел в плен 200 150 человек (Schrader jbid S. 302–4; 298). Кроме того, им была наложена на Иудею громадная дань (4Цар 18.14–16). Союз с Египтом и надежда на его помощь не принесли двухколенному царству пользы. И, тем не менее, преемник Езекии Манассия остается сторонником египтян. Как таковой, он во время похода Ассаргадона против Египта делается его данником, заковывается в оковы и отправляется в Вавилон (2Пар 33.11). Начавшееся при преемнике Ассаргадона Ассурбанипале ослабление Ассирии сделало для Иудеи ненужным союз с Египтом. Мало этого, современник данного события Иосия пытается остановить завоевательные стремления фараона египетского Нехао (2Пар 35.20), но погибает в битве при Мегиддоне (2Пар 35.23). С его смертью Иудея становится в вассальную зависимость от Египта (4Цар 23.33, 2Пар 36.1–4), а последнее обстоятельство вовлекает ее в борьбу с Вавилоном. Стремление Нехао утвердиться, пользуясь падением Ниневии, в приефратских областях встретило отпор со стороны сына Набополассара Навуходоноора. В 605 г. до Р. X. Нехао был разбит им в битве при Кархемыше. Через четыре года после этого Навуходоносор уже сам предпринял поход против Египта и в целях обезопасить себе тыл подчинил своей власти подвластных ему царей, в том числе и Иоакима иудейского (4Цар 24.1, 2Пар 36.5). От Египта Иудея перешла в руки вавилонян и под условием верности их могла бы сохранить свое существование. Но ее сгубила надежда на тот же Египет. Уверенный в его помощи, второй преемник Иоакима Седекия (Иер 37.5, Иез 17.15) отложился от Навуходоносора (4Цар 24.20, 2Пар 36.13), навлек нашествие вавилонян (4Цар 25.1, 2Пар 36.17) и, не получив поддержки от египетского фараона Офры (Иер 37.7), погиб сам и погубил страну.

Если международные отношения Иудеи сводятся к непрерывным войнам, то внутренняя жизнь характеризуется борьбой с язычеством. Длившаяся на протяжении всей истории двухколенного царства, она не доставила торжества истинной религии. Языческим начало оно свое существование при Ровоаме (3Цар 14.22–24, 2Пар 11.13–17), языческим и кончило свою политическую жизнь (4Цар 24.19, 2Пар 36.12). Причины подобного явления заключались прежде всего в том, что борьба с язычеством велась чисто внешними средствами, сводилась к одному истреблению памятников язычества. Единственное исключение в данном отношении представляет деятельность Иосафата, Иосии и отчасти Езекии. Первый составляет особую комиссию из князей, священников и левитов, поручает ей проходить по всем городам иудиным и учить народ (2Пар 17.7–10); второй предпринимает публичное чтение закона (4Цар 23.1–2, 2Пар 34.30) и третий устраивает торжественное празднование Пасхи (2Пар 30.26). Остальные же цари ограничиваются уничтожением идолов, вырубанием священных дубрав и т. п. И если даже деятельность Иосафата не принесла существенной пользы: «народ еще не обратил твердо сердца своего к Богу отцов своих» (2Пар 20.33), то само собой понятно, что одни внешние меры не могли уничтожить языческой настроенности народа, тяготения его сердца и ума к богам окрестных народов. Поэтому, как только умирал царь гонитель язычества, язычествующая нация восстановляла разрушенное и воздвигала новые капища для своих кумиров; ревнителям религии Иеговы вновь приходилось начинать дело своих благочестивых предшественников (2Пар 14.3, 15.8, 17.6 и т. п.). Благодаря подобным обстоятельствам, религия Иеговы и язычество оказывались далеко неравными силами. На стороне последнего было сочувствие народа; оно усвоялось евреем как бы с молоком матери, от юности входило в его плоть и кровь; первая имела за себя царей и насильно навязывалась ими нации. Неудивительно поэтому, что она не только была для нее совершенно чуждой, но и казалась прямо враждебной. Репрессивные меры только поддерживали данное чувство, сплачивали язычествующую массу, не приводили к покорности, а, наоборот, вызывали на борьбу с законом Иеговы. Таков, между прочим, результат реформ Езекии и Иоссии. При преемнике первого Манассии «пролилась невинная кровь, и Иерусалим… наполнился ею… от края до края» (4Цар 21.16), т. е. началось избиение служителей Иеговы усилившеюся языческой партией. Равным образом и реформа Иосии, проведенная с редкою решительностью, помогла сосредоточению сил язычников, и в начавшейся затем борьбе со сторонниками религии они подорвали все основы теократии, между прочим, пророчество и священство, в целях ослабления первого язычествующая партия избрала и выдвинула ложных пророков, обещавших мир и уверявших, что никакое зло не постигнет государство (Иер 23.6). Подорвано было ею и священство: оно выставило лишь одних недостойных представителей (Иер 23.3). Реформа Иосии была последним актом вековой борьбы благочестия с язычеством. После нее уж не было больше и попыток к поддержанию истинной религии; и в плен Вавилонский евреи пошли настоящими язычниками.

Плен Вавилонский, лишив евреев политической самостоятельности, произвел на них отрезвляющее действие в религиозном отношении. Его современники воочию убедились в истинности пророческих угроз и увещаний, – в справедливости того положения, что вся жизнь Израиля зависит от Бога, от верности Его закону. Как прямой и непосредственный результат подобного сознания, возникает желание возврата к древним и вечным истинам и силам, которые некогда создали общество, во все времена давали спасение и, хотя часто забывались и пренебрегались, однако всегда признавались могущими дать спасение. На этот-то путь и вступила прибывшая в Иудею община. В качестве подготовительного условия для проведения в жизнь религии Иеговы ею было выполнено требование закона Моисеева о полном и всецелом отделении евреев от окрестных народов (расторжение смешанных браков при Ездре и Неемии). В основу дальнейшей жизни и истории теперь полагается принцип обособления, изолированности.

* * *

1 «Для всех вас, принадлежащих к клиру и мирянам, чтимыми и святыми да будут книги Ветхого Завета: Моисеевых пять (Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие), Иисуса Навина едина, Судей едина, Руфь едина, Царств четыре, Паралипоменон две, Ездры две, Есфирь едина».

2 «Читать подобает книги Ветхого Завета: Бытие мира, Исход из Египта, Левит, Числа, Второзаконие, Иисуса Навина, Судии и Руфь, Есфирь, Царств первая и вторая, Царств третья и четвертая, Паралипоменон первая и вторая, Ездры первая и вторая».

Поделиться

Светицховели

У Грузии две столицы. Одна современная — Тбилиси. А рядом с Тбилиси располагается вторая и более древняя — Мцхета. Здесь очень много старинных построек. Особенно выделяется собор Светицховели, в котором короновались когда-то грузинские цари, а в наши дни поставляются Патриархи-Католикосы. Ещё в Светицховели хранятся великие христианские святыни. Одна из наиболее ценных — милоть пророка Илии. Милоть представляет собой накидку из овечьей или козьей шкуры. Такая одежда до сих пор популярна у пастухов Ближнего востока.

Пророк Илия жил за девять веков до Рождества Христова. Он — один из самых почитаемых и при этом таинственных святых. Дело в том, что Илия не умер, а был взят живым на небо — подхвачен огненной колесницей, посланной Богом. Перед вознесением пророк отдал милоть своему ученику и преемнику Елисею. Накидка Илии сначала находилась у y него, а после смерти Елисея сохранялась евреями в Палестине как великая святыня. Ведь через прикосновение к милоти люди исцелялись от болезней.

Как же эта святыня покинула Ближний восток и оказалась в Грузии? Ответ простой — в результате войн. На Израильское царство неоднократно нападали египтяне, вавилОняне, греки, римляне. В результате избранный народ оказался рассеян по лицу земли. Так, большая иудейская диаспора образовалась ещё до Рождества Христова на территории современной Грузии. По воле Божией именно у этих переселенцев и оказалась милоть пророка Илии. Впоследствии она стала одной из наиболее значимых реликвий Грузинской Церкви. По местной традиции её надёжно спрятали — положили в фундамент собора.

Грузия в прошлом часто подвергалась набегам завоевателей. Потому велика была опасность уничтожения святынь. Зайдя в собор Светицховели, вы без затруднений сможете найти место, где милоть Илии была погребена. Справа от главного алтаря расположен маленький престол, огороженный каменным парапетом. На парапете имеются изображения — эпизоды из жизни пророка Илии. Учёные неоднократно хотели вскрыть пол Светицховели и узнать — действительно ли накидка пророка находится в обозначенном месте. Как рассказывают экскурсоводы Мцхеты, Патриарх-Католикос Илия не благословил проводить исследования, заявив следующее. Если у человека есть вера в то, что милоть Илии хранится в Светицховели, то никаких дополнительных доказательств ему не нужно. Если же такой веры у человека нет, то даже научные подтверждения ему не помогут. Завершают свой рассказ экскурсоводы обычно такими словами: «Факт, что в течение веков у грузинского народа не было сомнений в местонахождении милоти Илии, — лучшее доказательство того, что она действительно хранится в Светицховели».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *