Н н дурново

Министр внутренних дел царского правительства Петр Николаевич Дурново. Источник: РИА Новости. Санкт-Петербург, Россия

Петр Николаевич Дурново (842 — 1915) — государственный деятель; вице-директор Департамента полиции (1883), директор Департамента полиции(1884),товарищ министра внутренних дел (1900) с оставлением в звании сенатора; министр внутренних дел (1905) в кабинете С.Ю. Витте; член Государственного совета (1905); действительный тайный советник (1906); длительный конфликт с премьером (которого Дурново обвинял в потворстве революционной деятельности) стал одной из причин отставки и Витте 22 апреля 1906, и вслед за ним и всего кабинета, включая и самого министра внутренних дел; после отставки получил звание статс-секретаря е.и.в., а 25 апреля 1906 был назначен к присутствию в реформированном Государственном совете; лидер правой группы Государственного Совета.

Родился в многодетной семье, представитель старинного дворянского рода. Отец Николай Сергеевич Дурново — Олонецкий вице-губернатор, мать — Вера Петровна Львова — племянница адмирала М. П.Лазарева. Окончил Морской кадетский корпус (1860), гардемарином поступил на флот. Через 2 года был произведен в мичманы, около 8 лет провел в дальних плаваниях, участвовал в походах по Тихому и Атлантическому океанам и Средиземному морю. В чине лейтенанта окончил Александровскую Военно-юридическую академию (1870), причислен к Военно-морскому судебному управлению и назначен помощником прокурора при Кронштадтском военно-морском суде.

В 1872 перешел на службу в Министерство юстиции, назначен тов. прокурора Владимирского окружного суда. В 1873 переведен на аналогичную должность в Москву. С авг. 1875 прокурор Рыбинского, с нояб. 1875 Владимирского окружного суда. С июня 1880 тов. прокурора Киевской судебной палаты. В окт. 1881 стал управляющим судебным отделением Департамента государственной полиции МВД, а с 1883 вице-директором Департамента полиции, являясь ближайшим сподвижником В.К. Плеве. В 1884 командирован за границу для ознакомления с устройством полиции в многолюдных городах Западной Европы. По возвращении представил министру внутренних дел доклад, в котором проанализировал деятельность полиции в Париже, Берлине, Вене, рассмотрел способы надзора за антигосударственными элементами, показав возможности их использования в России.

В июле 1884 назначен директором Департамента полиции, занимал пост при министрах Д.А.Толстом и И. Н. Дурново (дальний родственник). В этой должности добился существенного расширения прав полиции для борьбы с антигосударственными элементами. В 1893 в результате скандала с обыском квартиры бразильского дипломата для поиска улик против своей любовницы вынужден был выйти в отставку. Назначен сенатором, в Сенате боролся против попыток либеральных местных властей отменить или изменить законы о черте оседлости. С февр. 1900 по окт. 1905 — тов. министра внутренних дел при Д.С.Сипягине, В. К. Плеве, П.Д. Святополк-Мирском и А.Г. Булыгине. В этой должности председательствовал в Попечительстве о домах трудолюбия и работных домах, состоял членом Главного попечительства детских приютов, с 1903 был главноуправляющим почт и телеграфа.

Гапон Выступает Перед Рабочими. Иллюстрация к книге В. И. Шубинский. Гапон.

23 окт. 1905 назначен управляющим МВД в кабинете С. Ю. Витте, по желанию последнего. Витте рассчитывал, что Дурново сделает всю черную работу по подавлению революции и, будучи ему благодарным за назначение, станет помощником в интригах. Император Николай II, помня подмоченную репутацию Дурново, поначалу возражал против его назначения и согласился только при условии, что Дурново будет временно исполнять обязанности главы МВД.

30 окт. 1905 он стал членом Гос. Совета. Дурново был одним из тех, кто в критическое время к. 1905 — н. 1906 не растерялся и сумел принять меры по борьбе с анархией и революцией. Он произвел поворот к более энергичной внутренней политике. Он начал наводить порядок в министерстве, уволил губернаторов, мирволивших к революционерам. В одной из телеграмм губернаторам Дурново требовал: «Примите самые энергичные меры борьбы с революцией, не останавливайтесь ни перед чем. Помните! Всю ответственность я беру на себя». Жесткими мерами ему удалось ликвидировать почтовую забастовку, восстановить порядок на железных дорогах. Были произведены энергичные действия в Москве.

Всеобщая железнодорожная забастовка в октябре 1905 г. Художник Г. К. Савицкий

В н. дек. 1905 были арестованы участники советов рабочих депутатов Петербурга и др. городов, запрещено большое число революционных газет. Одобрительно отнесся Дурново к созданию и активно поддерживал деятельность Союза Русского Народа, сам был членом Русского Собрания, надеясь, что право-монархические организации примут энергичное участие в борьбе с революцией, в оказании помощи органам правопорядка для восстановления спокойствия в государстве. Дурново был приговорен террористами к смерти, за ним велась настоящая охота. Однако террористка Т.Леонтьева 16 авг. 1906 убила в Интерлакене француза-путешественника Мюллера, приняв его за Дурново, попытки организовать теракт в России не удались. В февр. 1906 он был утвержден Государем в должности министра внутренних дел, теперь уже вопреки возражениям Витте, который понял, что Дурново не станет играть в его игры. Более того, постоянный противник жестких мер против революционеров, которые применял Дурново, министр юстиции С. С. Манухин (креатура Витте) был заменен на М. Г. Акимова, с которым Дурново мог найти общий язык.

Костюм полицмейстера. Городовой в шинели. 1911 г., Нижний чин конно-полицейской стражи 1914 г., Обер-офицер речной полиции 1914 г.

Перед самым открытием Государственной Думы, 22 апр. 1906 Дурново, вместе с остальными членами министерства Витте, вышел в отставку. Он был награжден денежной премией в размере 200 тыс. руб. с сохранением содержания министра. Оставшись членом Гос. Совета, он играл там активную роль, став в 1908 главой правой группы. Дурново полагал, что только существующий государственный аппарат сможет предохранить Империю от развала, что российское общество еще не достигло той степени зрелости, которая позволит ему создать собственные руководящие институты, что без государственного управления общество существовать не сможет. Вместе с тем он выступал против, поспешного и неоправданного реформирования органов власти. В н. 1911 он выступил решительным противником проекта председателя Совета Министров П. А. Столыпина о введении земства в западных губерниях и способствовал его отклонению Гос. Советом. Все ожидали отставки Столыпина, но Государь после долгих раздумий решил пойти навстречу председателю правительства и 12 марта 1911 подписал указ о закрытии на 3 дня сессии Гос. Совета и Гос. Думы. В это время закон о земстве был проведен в порядке ст. 87. Дурново, вместе с другим активным и влиятельным противником Столыпина, членом Гос. Совета В. Ф. Треповым, получил, без просьбы с их стороны, отпуск за границу, откуда он вернулся лишь после гибели Столыпина. По возвращении снова занял свое место председателя правой группы Гос. Совета. Видный деятель монархического движения прот. Т. И. Буткевич так характеризовал Дурново: «Человек умный, несколько высокомерный, по внешнему виду — невзрачный: среднего роста, сутуловатый, лет ок. 70-ти; говорит хорошо, иногда остроумно, но не поораторски». Даже В. И. Гурко, редко кого позитивно оценивавший, писал о Дурново: «По природному уму, по ясному пониманию всего сложного комплекса обстоятельств времени, по врожденным административным способностям и, наконец, по твердому и решительному характеру П. Н. Дурново был, несомненно, головой выше лиц, занимавших ответственные должности в центральном управлении министерства. Скажу больше, среди всех государственных деятелей той эпохи он выделялся и разносторонними знаниями, и независимостью суждений, и мужеством высказывать свое мнение, независимо от того, встречало ли оно сочувствие среди присутствующих или нет».

С.В. Иванов. Бунт в деревне.

Видя нагнетание военной истерии, понимая, что определенные силы толкают Россию на путь войны с Германией, надеясь в конце концов уничтожить Самодержавие, Дурново в февр. 1914 составил записку на имя Государя, в которой предостерегал против войны с Германией и предсказывал победу революции, причем именно социалистической. Эта записка уникальна тем, что пророчества Дурново практически полностью сбылись.

Шествие манифестантов от Казанского собора. ПЕТРОГРАД 1914 ГОДА В РИСУНКАХ ГОРОДСКИХ ГАЗЕТ

В 1915 ряд правых деятелей Гос. Думы (Н. Е. Марков, Г. Г. Замысловский и др.) и Гос. Совета, а также некоторые националисты (П. Н. Балашев и др.) предприняли попытку создать в противовес Прогрессивному блоку в Думе Консервативный блок. 11 авг. у Дурново состоялось совещание по этому поводу. На этом частном совещании его участники высказали уверенность, что только правое правительство может спасти Россию от наступающей революции. В качестве руководителя такого правительства называлась кандидатура И. Г. Щегловитова. Идея Консервативного блока была предметом обстоятельного обсуждения на Петроградском совещании (Совещание монархистов 21—23 но-яб. 1915 в Петрограде) уже после кончины Дурново. Однако осуществить замысел так и не удалось, не в последнюю очередь из-за того, что со смертью Дурново у правых не стало признаваемого всеми лидера. Летом 1915 Дурново вынужден был оставить пост председателя правой группы из-за расстроившегося здоровья, но еще более из-за давления со стороны либералов (вместо него был избран более сговорчивый гр. А. А. Бобринский). В авг. 1915 с ним случился апоплексический удар, и через 3 нед. беспамятства он скончался. Похоронен в усадьбе Трескино Сердобского у. Саратовской губ.

Дурново, Пётр Николаевич. Современная Россия в портретах и биографиях выдающихся деятелей. — СПб., 1904. (Википедия)

Пётр Николаевич Дурново. Левенсон, Марк Львович. Государственный совет. — Петроград: Тип. Петроградской тюрьмы, 1915. (Википедия)

Пётр Николаевич Дурново. Управленческая элита Российской Империи (1802-1917). Лики России. С-Петербург 2008.(Википедия)

Карикатура На Г. А. Гапона, С. Ю. Витте И П. Н. Дурново. Журнал «Зарницы», № 5 За 1906 Г.

Всегда есть те, кто предвидит будущее, но не всегда к ним прислушиваются Андрей Иванов, Борис Котов 08.10.2014

Аналитическая записка Петра Николаевича Дурново (1842–1915) — министра внутренних дел в революционные 1905–1906 годы, а затем многолетнего лидера правой группы Государственного совета (1906–1915), составленная им накануне Первой мировой войны, давно приковывает к себе внимание историков и публицистов. Записку эту нередко называют «пророческой», а ее автора, «человека замечательно умного», «гениальных способностей, огромной силы, неподражаемой работоспособности, и почти чудесной проницательности», некоторые исследователи провозглашают оракулом и даже «русским Нострадамусом». И это неудивительно, так как многое из того, о чем предупреждал правящие сферы Дурново зимой 1914 г. спустя три года оказалось явью.

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются»

«…Если и вещал тогда предупреждающий голос, то именно из правых кругов, из рядов коих вышла <…> составленная в начале 1914 г. записка одного из твердых и, конечно, особо травимых правых – П.Н. Дурново, предсказывавшего, какие последствия для России будет иметь надвигающаяся война», — отмечал в эмиграции видный историк церкви, человек консервативных воззрений Н.Д. Тальберг.

Содержание этого достаточно объемного документа хорошо отражено в заголовках разделов «Записки», данных ей уже при публикации в советской России: 1. Будущая англо-германская война превратится в вооруженное столкновение между двумя группами держав; 2. Трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные Россией в результате сближения с Англией; 3. Основные группировки в грядущей войне; 4. Главная тяжесть войны выпадет на долю России; 5. Жизненные интересы Германии и России нигде не сталкиваются; 6. В области экономических интересов русские пользы и нужды не противоречат германским; 7. Даже победа над Германией сулит России крайне неблагоприятные перспективы; 8. Борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон как сводящаяся к ослаблению монархического начала; 9. Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть; 10. Германии, в случае поражения, предстоит пережить не меньшие социальные потрясения, чем России; 11. Мирному сожительству культурных наций более всего угрожает стремление Англии удержать ускользающее от нее господство над морями.

Автор «Записки», предельно четко обозначив расстановку сил, предупреждал, что при начале военного конфликта, который неминуемо разразится из-за соперничества Англии и Германии и перерастет в мировой в случае вовлечения в него России на стороне Британии, приведет к тому, что ей придется выступить в роли оттягивающего пластыря. Предвидя целый ряд осложнений в результате войны, Дурново констатировал: «Готовы ли мы к столь упорной борьбе, которой, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно».

При этом Дурново указывал, что союз между Англией и Россией не открывает перед последней абсолютно никаких выгод, но сулит явные внешнеполитические проблемы.

Анализируя далее притязания Российской империи и возможности их достижения, правый политик приходил к заключению, что «жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства двух государств». Поэтому, считал Дурново, ни труднодостижимая победа над Германией, ни тем более поражение от нее не сулили России абсолютно никаких благ – ни во внутреннеполитической ситуации (ослабление монархического начала, рост либеральных и революционных настроений), ни в экономике (развал народного хозяйства и большие долги по займам), ни во внешней политике (естественное желание союзников по Антанте ослабить Россию, когда в ней уже не будет нужды). Вывод из «Записки» следовал такой: «С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится. Тройственное согласие – комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последней Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японией».

Вместе с тем, Дурново указывал и на слабость российского либерализма, который в случае глубокого кризиса, вызванного грядущей войной, не сможет сдержать революционного выступления. Если самодержавной власти хватит воли пресечь оппозиционные выступления достаточно твердо, то, полагал консервативный аналитик, «при отсутствии у оппозиции серьезных корней в населении, этим дело и кончится». Но если правительственная власть пойдет на уступки и попробует войти в соглашение с оппозицией (что в итоге и произошло), то она лишь ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. «Хотя это и звучит парадоксально, – писал он, – но соглашение с оппозицией в России, безусловно, ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия».

Предрекая далее неизбежные в случае войны с Германией революционные выступления, Дурново предупреждал: «Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

«Эффект разорвавшейся бомбы»

Однако в 1914 году должного внимания на «Записку» П. Н. Дурново не обратили. Переданная императору и некоторым влиятельным сановникам, она оставалась абсолютно неизвестной широким кругам российского общества до 1920-х годов.

Впервые «Записка» была опубликована на немецком языке под заголовком «Довоенный меморандум Дурново царю» в германском еженедельнике «Reichswart», который с 1920 г. издавал видный немецкий публицист консервативного направления граф Э. Ревентлов, после чего ее перепечатали и другие иностранные издания. Как отмечалось во вступлении к германскому изданию «Записки», документ этот сохранился в нескольких экземплярах, один из которых находился в бумагах некоего русского министра, переведшего его после революции на немецкий язык. Произведя эффект разорвавшейся бомбы, сенсационный документ вскоре был опубликован на русском языке в русско-немецком монархическом журнале «Ауфбау».

В Советской России фрагменты этого примечательного документа впервые были приведены известным историком Е.В. Тарле в 1922 г., а затем, в связи с большим интересом к «Записке», текст ее был полностью воспроизведен в журнале «Красная новь». Как утверждал Тарле, «эта записка даже не всем министрам была сообщена; только после революции она сделалась известной нескольким лицам, которым случайно попал в руки литографированный экземпляр ее». Однако каким образом «Записка» оказалась в руках Е.В. Тарле, и что представлял собой этот экземпляр, остается неизвестным.

Апокриф, подделка или подлинник?

Удивительная прогностическая точность «Записки» и то обстоятельство, что широко известной она стала лишь в послереволюционное время, когда многое из того, что предсказывал Дурново, уже свершилось, неизбежно вызывало скепсис и порождало сомнения в ее подлинности. Публицист левых взглядов Марк Алданов (М.А. Ландау), например, замечал, что «когда читаешь эту «Записку”, то порою кажется, что имеешь дело с апокрифом». Алданову казалось совершенно невероятным, каким образом царский чиновник «мог так поразительно точно и уверенно предсказать события гигантского исторического масштаба». Но в «Ульмской ночи» М. Алданов уже не выражает никакого сомнения в подлинности «Записки»: «Политические предсказания хороши, когда они совершенно конкретны. Конкретно было предсказание, сделанное за несколько месяцев до Первой мировой войны бывшим министром Дурново, и я это предсказание считаю лучшим из всех мне известных, да и, прямо скажу, гениальным: он предсказал не только войну (что было бы нетрудно), но совершенно точно и подробно предсказал всю конфигурацию в ней больших и малых держав, предсказал ее ход, предсказал ее исход».

Впрочем, о том, что «пророческая записка» не является мистификацией, есть и вполне конкретные свидетельства. Эмигрантский деятель Д.Г. Браунс писал, что этот «документ был изъят из бумаг Государя <…> и подтвержден в эмиграции теми немногими, кто его видел».

Это утверждение находит подтверждение в целом ряде источников. Как утверждала графиня М.Ю. Бобринская (урожденная княжна Трубецкая, дочь генерал-лейтенанта Свиты и командира Собственного Его императорского величества конвоя) в письме к А.И. Солженицыну, она читала эту записку до революции и потому может ручаться за ее достоверность. Машинописная копия «Записки» (причем в дореволюционной орфографии) сохранилась в Государственной архиве Российской Федерации среди бумаг патриарха Тихона, датированных 1914–1918 гг. и в фонде протоиерея Иоанна Восторгова, который также составляют документы до 1918 г. Также известно и о машинописном экземпляре «Записки», отложившимся в Отделе рукописей Института русской литературы в фонде члена Государственного совета, видного юриста А.Ф. Кони. Вариант «Записки» сохранился и в Бахметьевском архиве (США) в бумагах бывшего министра финансов П.Л. Барка.

Кроме того, о «Записке», поданной ПН. Дурново императору в феврале 1914 года, сообщается в мемуарах бывшего товарища министра внутренних дел генерала П.Г. Курлова, вышедших в Берлине на немецком языке в 1920 г., однако в русскоязычном издании это упоминание по неизвестной причине отсутствует. Упоминают «Записку» Дурново в своих мемуарах и М.А. Таубе, занимавший в 1914 г. должность товарища министра народного просвещения, а также баронесса М.Э. Клейнмихель. По словам же директора департамента Министерства иностранных дел В. Б. Лопухина, хотя сам он «Записки» Дурново в руках не держал, но ее читал и пересказывал ему член Государственного совета, занимавший в 1916–1917 гг. пост министра иностранных дел, Н.Н. Покровский. «В чем-чем, но в осведомленности и в уме Петру Николаевичу Дурново, при всех его отрицательных качествах, отказать было невозможно, — писал придерживавшийся либеральных взглядов В. Б. Лопухин. — И записка его заслуживала внимания. Высказывался опытный государственный человек, как никто другой уяснивший себе внутреннее положение России в ту пору <…>. Автор записки будто сумел предсказать события так, как они в действительности и разыгрались. Однако оправдавшемуся впоследствии пророчеству в то время веры придано не было».

«В своих предсказаниях правые оказались пророками»

Хотя «Записка» П.Н. Дурново поражает реалистичностью сделанного в ней прогноза, а также ясностью и логичностью приведенных аргументов, тем не менее, высказанные в ней мысли были характерны для консервативных кругов русского общества.

Как справедливо отмечал один из мемуаристов, к тому, о чем писал в «Записке» Дурново, призывал в то время «целый «хор” официальных правых». И это действительно было так.

Если обратиться к предвоенным взглядам таких русских консервативных публицистов и правых политиков как Ю.С. Карцов, Г.В. Бутми, П.Ф. Булацель, К.Н. Пасхалов, И.А. Родионов, А.Е. Вандам, Н.Е. Марков и др., то в них действительно можно обнаружить много общего с «Запиской» П.Н. Дурново, ибо все они также выступали против англо-русского сближения, желали избежать конфликта с Германией и оценивали потенциально возможную русско-германскую войну как «самоубийственную для монархических режимов обеих стран». Близок Дурново по внешнеполитическим воззрениям был и С.Ю. Витте, также считавший гарантом европейского мира русско-франко-германский союз, и потому выступавший противником англо-русского сближения. Перед началом Первой мировой войны Витте высказывал мысли очень сходные с теми, что нашли свое отражение в «Записке» Дурново. Доказывая тезис о губительности для России войны с Германией, Витте называл англо-русский союз «ошибкой, связавшей России руки». «»Война — смерть для России, — утверждал отставной премьер. <…> Попомните мои слова: Россия первая очутится под колесом истории. Она расплатится своей территорией за эту войну. Она станет ареною чужеземного нашествия и внутренней братоубийственной войны… Сомневаюсь, чтобы уцелела и династия! Россия не может и не должна воевать”». Таким образом, Дурново не написал в своей «Записке» ничего такого, чтобы не было сказано и другими противниками втягивания России в войну с Германией, другое дело, что сделал он это наиболее ярко, точно и доходчиво.

Важно обратить внимание и на дату подачи «Записки» императору (февраль 1914 г.), которая далеко не случайна. Дело в том, что 30 января 1914 г. последовала отставка председателя Совета министров В.Н. Коковцова, и у консерваторов появился шанс добиться переориентации внешнеполитического курса страны. Давление на государя, оказанное со стороны Дурново, было продолжено его единомышленниками. М.А. Таубе сообщает в мемуарах о двух секретных собраниях петербургских «германофилов» в марте 1914 г., на которых было признано, что Россия не готова к военному столкновению с австро-германским блоком, и вступление в войну на протяжении еще трех-четырех лет явилось бы для нее актом «политического самоубийства». В связи с этим на заседании Императорского русского исторического общества, происходившем 26 марта в Царском Селе под председательством Николая II, консерваторы попытались убедить царя в необходимости избежать войны путем сближения с Германией. Однако Николай II, по словам мемуариста, ограничился замечанием, что, пока он царствует, мир со стороны России не будет нарушен.

Сторонники ориентации на Германию не ограничивались пропагандой своих взглядов в правящих кругах России. В феврале 1914 г. один из наиболее влиятельных российских консерваторов, издатель журнала «Гражданин» князь В.П. Мещерский опубликовал в австрийской газете «Neue Freie Presse» статью, где утверждал, что общеевропейская война будет иметь для России катастрофические последствия. Единственный выход князь видел в сближении России с Германией и Австро-Венгрией вплоть до восстановления Союза трех императоров. Ради этого, по мнению Мещерского, России следовало махнуть рукой на Балканы, раз и навсегда отказавшись от славянофильских иллюзий и панславистских политических проектов. Последовательно выступала за переориентацию российской внешней политики и газета «Земщина», являвшаяся рупором Союза русского народа во главе с Н.Е. Марковым.

По мнению этого издания, Антанта представляла собой искусственную комбинацию, созданную англосаксами с целью столкнуть в войне Россию и Германию и таким образом одновременно ослабить двух главных своих конкурентов.

«Земщина» убеждала своих читателей, что между Россией и Германией нет непреодолимых противоречий, а союз этих крупнейших континентальных держав Европы был бы выгоден народам обеих стран. Такой союз не только гарантировал бы России столь нужный ей мир в Европе, но и позволил бы через Берлин оказывать влияние на Австрию, удерживая ее от новых агрессивных акций на Балканах.

Не одинок П.Н. Дурново был и в предчувствии революции, которую вызовет война. Об этом же, как и о том, что российская либеральная оппозиция, расшатав опоры империи быстро сдаст позиции левым радикалам, говорили и писали другие правые. Н.Е. Марков еще в 1912 г. предупреждал оппозиционные круги, что народ пойдет или с правыми, или с левыми, но не с либералами, ничего общего с народом не имеющими. В 1914 г. Марков предсказывал, что в результате войны с Германией «пострадают все, государства все могут развалиться, а на месте их явятся Аттилы, имя которым социал-демократы…». Член правой группы Государственного совета академик А. И. Соболевский в одном из частных писем также замечал:

«Наши либералы берут Царя за горло и говорят: «Отдавай власть нам”. Но сами по себе они ничтожны и за ними никаких масс не стоит».

Уже во время войны, в 1915 г., рассуждая о попытках оппозиции «вырвать у власти радикальные реформы, вплоть до отмены Основных законов», член думской фракции правых В.Н. Снежков в открытом письме к депутатам Государственной думы предупреждал, что итогом штурма власти, начатого либералами, может стать «внутренняя междоусобица, забастовки, баррикады и прочие прелести, и несомненный результат всего этого — принятие самых позорных условий мира, сдача России торжествующему врагу, неслыханное предательство по отношению к доблестной Бельгии, Франции, Англии и Италии, бесплодные жертвы – потоки крови, миллионы убитых и искалеченных людей, разрушенные города и села, разоренное население, проклятия всего мира…». А в самом начале 1917 г. член правой группы Государственного совета М.Я. Говорухо-Отрок в «Записке», поданной императору, обращал внимание на то, что торжество либералов обернулось бы сначала «полным и окончательным разгромом партий правых», затем постепенным уходом с политической сцены «партий промежуточных» и, как финал, полным крахом партии кадетов, которая ненадолго получит решающее значение в политической жизни страны.

«…Последние, бессильные в борьбе с левыми и тотчас утратившие все свое влияние, если бы вздумали идти против них, оказались бы вытесненными и разбитыми своими же друзьями слева <…>. А затем… Затем выступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погром имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник».

Один из кадетских лидеров, В.А. Маклаков вынужден был признать в эмиграции, что «в своих предсказаниях правые оказались пророками»: «Они предсказали, что либералы у власти будут лишь предтечами революции, сдадут ей свои позиции. Это был главный аргумент, почему они так упорно боролись против либерализма. И их предсказания подтвердились во всех мелочах: либералы получили из рук Государя его отречение, приняли от него назначение быть новой властью и менее чем через 24 часа сдали эту власть революции, убедили Михаила отречься, предпочли быть революционным, а не назначенным государем правительством. Правые не ошиблись и в том, что революционеры у власти не будут похожи на тех идеалистов, которыми их по традиции изображали русские либералы…».

«Он обнаружил недюжинный ум и способность к правильному прогнозу»

Таким образом, несмотря на то, что автограф «Записки» П.Н. Дурново равно как и отпечатанный ее экземпляр, который можно было бы с уверенностью атрибутировать как дореволюционный (если таковой вообще существовал, т. к. нельзя исключать, что «Записка» распространялась автором в машинописных копиях), к сожалению, не известны современным исследователям, перечисленные выше факты свидетельствуют в пользу ее подлинности и исключают возможность фабрикации этого документа как немецкими, так эмигрантскими и советскими публикаторами. О подлинности «Записки» говорит и очевидное сходство доводов Дурново с предвоенными взглядами многих русских консерваторов, а также одинаковая оценка ими перспектив российского либерализма и революции. Политические обстоятельства начала 1914 г., также практически не оставляют сомнений и в том, что «Записка» была подана царю в феврале этого года.

Однако появляющиеся время от времени сомнения в подлинности «Записки» вполне понятны. Ведь прогноз П.Н. Дурново, сбывшийся практически до мелочей, содержащий по одной из оценок предвидение ситуации «с фотографической точностью», не может не поражать. Е.В. Тарле в своей статье, опубликованной в 1922 г., называл аналитику Дурново «логически сильной попыткой» разрушить Антанту и избежать войны с Германией. Будучи идейным противником Дурново, он, тем не менее, признавал, что «в интеллектуальном отношении отрицать за ним ум ни в каком случае не приходится», а саму «Записку» и высказанные в ней мысли – полными предвидения «необычайной силы и точности», «отмеченными печатью большой аналитической силы». При этом, назвав сочинение Дурново «лебединой песней консервативной школы», Тарле подметил в ней важный момент, который нередко ускользает от исследователей, обращающихся к этой «Записке». Историк совершенно справедливо указывал на то, что «Записка» носит отнюдь не германофильский характер, ведь ни в одной ее строке ни слова не говорится о необходимости разрыва русско-французских отношений. Отторжение у правого политика вызывает лишь сближение России и Англии, обрекающее Россию на конфликт с Германским рейхом. Вместе с тем Дурново ценил франко-русский союз, позволяющий достичь устойчивости европейского равновесия. «Его (Дурново — авт.) проницательность почти во всем, что он говорит о вероятной группировке держав, бесспорна; сильна его критика, направленная против модных в 1914 году воплей против немецкого засилья; убедительны указания на ненужность и бесплодность для России возможной победы, на тяжкие экономические последствия войны при всяком исходе», – констатировал Тарле, нашедший у консервативного аналитика лишь один важный просчет – убежденность Дурново в том, что война с Россией не нужна и Германии.

И с этим трудно не согласиться.

Убежденность Дурново в возможности создания русско-германского союза была действительно самым уязвимым местом «Записки». Несмотря на уверенность русских консерваторов в том, что российско-германское военное столкновение не нужно и Берлину, на практике дело обстояло иначе.

Строго теоретически П. Н. Дурново, равно как и некоторые другие русские консерваторы, был абсолютно прав в том, что война собственно против России была не нужна Германии, оценивая реальные последствия такого военного конфликта для рейха; но на практике именно Германия и стремилась к этой войне, развязав ее летом 1914 г. Однако вместе с тем, Дурново, по словам Е.В. Тарле, прекрасно «понимал, какое непозволительное, гибельное дело – прогуливаться со спичкою в пороховом погребе <…>, когда в своем завтрашнем дне нельзя быть уверенным. <…> То место, где он говорит о волнах движения, с которыми уже не справятся законодательные учреждения, живо напоминает слова Монтеня о том, что люди, начинающие и поднимающие бурю, никогда сами не пользуются ее результатами. Она именно их первых и сметет прочь. В афоризме французского скептика XVI века и в пророчестве русского реакционера XX века, заложена одна и та же мысль». «Дурново был черносотенцем и реакционером, — писал М.П. Павлович в предисловии к первой публикации полного текста «Записки” в Советской России, – но, несомненно, в оценке характера будущей войны, роли в ней Антанты, с одной стороны, России, с другой, в предвидении исхода войны, он обнаружил недюжинный ум и способность к правильному прогнозу. По сравнению с Дурново все светила нашей либеральной оппозиции и эсеровской партии, Милюковы, Маклаковы, Керенские и др. <…> оказываются жалкими пигмеями в умственном отношении, совершенно не понимавшими смысла мировой войны и не предугадавшими ее неизбежного исхода».

РI: На одном из ближайших круглых столов нашего сайта, организованных совместно с фондом ИСЭПИ, мы хотим поставить перед экспертами такой вопрос: могла ли Россия без риска для своей репутации не вступать в войну, не приходить на помощь братьям-славянам, и могла ли она, даже пожертвовав этой репутацией, из войны выйти, чтобы предотвратить революцию и гражданскую анархию. Могла ли Россия вообще забыть о «славянах», Балканах, проливах, Константинополе – о главных путеводных звездах имперской геополитики двух предшествующих веков?

Мощным аргументом в пользу положительного ответа на этот вопрос служит подданная Государю в феврале 1914 года записка бывшего министра внутренних дел Петра Дурново с точным предсказанием всех трагических событий, который последуют вслед за началом войны России с Германией. Между тем, нельзя исключать, что монархия была бы свергнута еще раньше, если бы позволила Германии и Австро-Венгрии уничтожить независимость Сербии. Статьей ростовского историка Владимира Рябцева мы начинаем тему, которую продолжим и на круглом столе, и в наших последующих публикациях.

***

События в России и мире после августа 1914 года показали, каким точным оказался содержащийся в «Записке» Петра Николаевича Дурново прогноз возможного развития ситуации в Стране и Мире после окончания лобового столкновения стран Антанты и «Центральных держав». В отличие от сборника «Вехи» (1909 г.), авторы которого предостерегали общество и властные круги о надвигавшейся опасности разрушения многовековой государственности России и всего уклада Русской Жизни, предвидение Дурново оказалось максимально верным «взглядом в будущее», точным вплоть до фактологических мелочей.

Увы, русское образованное общество (в большинстве своем) не вняло тогда его предостережениям и рекомендациям, как, впрочем, оно не вняло и алармизму «веховцев» во главе с Петром Струве (1879 – 1944), которые «уже тогда предвидели, что из ядовитых семян утопизма не может взойти добрых всходов, что они несут с собой гибель и смерть. Великая смута наших дней (эти слова автор – правовед Павел Новгородцев – писал в 1918 г. – В.Р.) показала, насколько правы были эти немногие и как ошибались те, кто ожидал русской революции как торжества и счастья русского народа. Не только государство наше разрушилось, но и нация распалась. Революционный вихрь разметал и рассеял в стороны весь народ, рассек его на враждебные и обособленные части. Родина наша изнемогает в междоусобных распрях. <…> Только самые черные дни нашей прошлой истории могут сравниться с тем, что мы сейчас переживаем». П.Н. Дурново – как раз был из тех самых «немногих» отечественных провидцев.

Справедливости ради, до сих пор есть авторы, оспаривающие авторство П.Н. Дурново или, по крайней мере, высказывающие серьезные сомнения на сей счет. Да, говорят они: еще с дореволюционных времен имеется некий текст, известный как «записка Дурново»; но является ли ее автором на самом деле П.Н. Дурново? Увы, здесь есть немало аргументов против. Учтем эти замечания/сомнения/опровержения, но не будем зацикливаться на них. В конце концов, это дело историков (чистых историков!), библио- и археографов доискиваться в данном вопросе до истины. Мы же здесь однозначные оптимисты и признаем аутентичность «Записки».

В данном случае хотелось бы дополнить более или менее известную нам сегодня биографию П.Н Дурново, добавить к его жизненному и политическому портрету еще один штрих – тот интересный факт, который до сих пор практически неизвестен широкой публике, а специалистами, если и упоминается, то с неохотой и нечасто.

* * *

Будучи монархистом и ни в коем случае не отказываясь от своих убеждений, но видя и понимая в то же время, что Империя находится в глубоком затяжном кризисе, что будущее страны не предвещает консерваторам ничего хорошего, как человек чести и «охранитель природы» российской государственности после 1914 г. Дурново пошел еще на один смелый шаг, который свидетельствует о том, сколь высоким гражданским сознанием обладал этот человек и каким (настоящим, а не показным) патриотом России он был. А ведь какой дурной славой, особенно у так называемой общественности и либеральных кругов он был окружен!? Трудно себе представить. Поди сыщи такого другого… (даже среди консерваторов). Особенно распоясались эти бесконечные «левые» и всякого рода либералы после кончины Петра Николаевича. И как только ни называли П.Н. Дурново: «мракобес», «Вий русской реакции», «ретроград», «черносотенец» и т.д.!? Какие только грехи ему не приписывались!? И тем не менее последующий ход событий доказал его правоту. История оказалась на стороне этого самого «мракобеса» и «черносотенца».

Об этом «шаге» П.Н. Дурново знают неизмеримо меньше, чем о его докладной записке царю. Речь идет о последнем публичном выступлении Петра Николаевича в Государственном совете, имевшем место 19 июля 1915 г. Эта речь лидера правых стала, по отзывам прессы того времени, не только его «лебединой песней», своего рода предсмертным завещанием, но и «месседжем» возглавлявшегося Дурново всего консервативного крыла политического класса России царю и его ближайшему кружению. Речь Дурново приковала внимание общественности и вызвала далеко не однозначные суждения, даже в среде правых политиков. Но уже одно то, что он вообще решился приехать на заседание Государственного совета (в канун новой сессии Дурново находился в своем имении в Саратовской губернии) и, будучи не в лучшем физическом состоянии, решился выступить перед широкой публикой, говорит о многом. Говорит, прежде всего, о мужестве этого человека и его глубокой озабоченности судьбами Отечества… А суть дела вот в чем.

В то время Дурново был крайне обеспокоен оживлением либеральной оппозиции в стране и неоправданной, на его взгляд, уступчивостью правительственной власти этим силам. Все происходило, напомним, в первый год войны. Касаясь военных неудач России, Дурново представил членам верхней палаты свой взгляд на их причины.

По сути — дал диагноз неудовлетворительного состояния военной машины Империи. «Мы, как всегда, очень плохо подготовились к войне по всем отраслям военного и гражданского управления, – начал политик-консерватор, – мы по прежнему порядку и по исконной привычке среди громадных ворохов бумаг все время искали и не могли отыскать Россию в войне, и поэтому вели войну без достаточной и совершенно необходимой интенсивности. Виноваты в этом мы все, грамотные русские». Подчеркнув, что наиболее виноватых он называть не будет, докладчик отметил, что этого и не требуется, так как «корень зла не в них, а в том, что мы боимся приказывать». На последние слова надо обратить особое внимание. С них речь Дурново приобрела программный характер и потом наделала немало шуму в либеральной прессе.

«Боялись приказывать, и вместо того, чтобы распоряжаться, писались циркуляры, издавались бесчисленные законы, а власть, которая не любит помещений, тем временем улетучивалась в поисках более крепких оболочек, которые и находила там, где ей совсем не место, – отмечал Дурново. – Между тем мы были обязаны твердо помнить, что в России еще можно и должно приказывать и Русский Государь может повелеть все, что Его Высшему разумению полезно и необходимо для Его народа, и никто, не только неграмотный, но и грамотный, не дерзнет Его ослушаться. Послушаются только Царского повеления, но и повеления того, кого Царь на то уполномочит. <…> Вот почему правительство обязано воспитывать в этом духе не только народ, но и все без исключения учреждения из народа исходящие, а также и своих собственных представителей. Без этого нельзя вести войны и всякую начавшуюся благоприятную войну можно превратить в непоправимое бедствие».

Выход из сложившейся печальной для власти и правых ситуации виделся Дурново в следующем: «Нужно бросить перья и чернила, молодых чиновников полезно послать на войну, молодых начальников учить приказывать и повиноваться и забыть страх перед разными фетишами, перед которыми мы так часто раскланиваемся. Когда пройдет несколько месяцев такого режима, то всякий встанет на свое место, будут забыты никому не нужные сейчас реформы, и мало-помалу пойдут победы, которые приведут Россию к положению, когда уже будут возможны реформы и всякие другие изменения. Но можно только удивляться, читая о реформах средней и высшей школы в такие времена как теперь».

Можно согласиться с одним из современных комментаторов этой речи: речь П.Н. Дурново – несколько прямолинейная и лишенная всяческих экивоков – в своей основе была, вне всякого сомнения, справедливой. Другое дело, что рецепт Дурново (напомним, экс-министра внутренних дел Российской империи) по наведению порядка в ведущей тяжелейшую войну стране некому было претворять в жизнь. Приказывать тогда власть действительно разучилась. А оппозиционно настроенная часть общества, не говоря уже о радикальных элементах, как и следовало ожидать, встретила этот демарш в штыки, поспешив навесить на дальновидного старика ярлык махрового ретрограда, «не понимающего» подлинных интересов России. Однако он-то как раз и оказался прав.

Слабость царизма вела страну к катастрофе. Россия медленно, но верно стала погружаться в состояние новой «Большой смуты», которая в итоге, как писал Струве, обернулась для страны «разрушением государственности и экономической культуры, разгулом погромных страстей, в конце концов поставившим десятки миллионов населения перед угрозой голодной смерти». И виной тому, по Струве, было отнюдь не одно только «государственное отщепенство интеллигенции», зараженной идеями революционного социализма и тиражировавшей их в обществе (растлевая ими, прежде всего, крестьянское большинство населения Империи). Нет, виной тому была и верховная власть, которая в течение XVIII и XIX вв. «окончательно осознала себя как силу, независимую от «общественных», сословных в то время элементов, и отложилась в такую силу. А общественные элементы за это время одной своей частью привыкли государственную власть мыслить только в этой независимой от «общественных» элементов форме и всю свою психологию приспособили и принизили до такой государственности. Другой же своей частью они все больше и больше отчуждались от реального государства, ведя с ним постоянно скрытую, подпольную, а временами открытую революционную борьбу. Это отщепенство от государства получило с половины XIX в. идейное оформление, благодаря восприятию русской интеллигенцией идей западноевропейского радикализма и социализма».

Согласимся со Струве. Да, деваться некуда: России с тогдашней верховной властью не очень повезло. Но прежде всего – не очень повезло с персонификацией этой власти – тогдашним нашим царем (при всем том, что он, как нам говорят, был добрым и хорошим, простодушным человеком, прекрасным семьянином и т.д.). Между прочим, били тревогу и более правые, чем Струве, люди и круги тогдашнего российского общества. Лейтмотив их выступлений, призывов, стенаний был таков: «монарх ведет монархию к гибели».

Людей этого круга не мог не волновать вопрос: как же так? Почему за какой-нибудь десяток лет, находившаяся в своем «величественном спокойствии», Империя подошла к полному краху. И их в этом плане не очень утешали фразы, авторы которых пытались снять ответственность за это с самого русского монарха (как тут не вспомнить известное определение Льва Тихомирова, называвшего Николая II «искупительной жертвой за грехи поколений»).

Пожалуй, лучше других это негативное настроение правых выразил Александр Гучков. В своих публичных речах осени 1913 г., он рисовал трагическую картину положения России и пугал грядущими «потрясениями и гибельными последствиями». На ноябрьской конференции октябристов Гучков так определил парадоксальность положения своей партии: «Историческая драма, которую мы переживаем, заключается в том, что мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против ее вождей, авторитет правительственной власти против самих носителей этой власти!» Еще более откровенно он высказывался в разговорах с близкими и друзьями: «Власть идет по роковому пути. Она не сознает, что приведет к революционному выступлению изнутри…, и тогда прощай, Великая Россия! Или соседи в расчете на нашу внутреннюю рознь спровоцируют войну, и тогда вспыхнет народная революция, которая все снесет». И далее: «Переживем ли мы опять смутное время?…». Не случайно левая печать отозвалась на его выступлениях просто и точно: «Александр Иванович Буревестник». Как бы там ни было, но с этим страна вступила в новый – 1914-й – год. Иными словами, положение дел в Империи не располагало к благодушию.

Под знаком все более портившихся отношений Думы с правительством прошел весь 1915-й год. К его концу царь и его министры практически совсем игнорировали «думцев». В 1916-м резко обострились отношения царского правительства с буржуазными партиями (скажем, с теми же кадетами).

Констатируя эти факты и думая о той доле, которая досталась Российской империи в связи с ее последним монархом, невольно вспоминаешь слова Генри Киссинджера из его книги «Дипломатия», где этот гуру американской политологии международных отношений писал так: «Испытанием для государственного деятеля является способность выявить в вихре сиюминутных событий истинные долгосрочные интересы собственной страны и разработать соответствующую стратегию их достижения». И чуть ниже продолжал: «Бездумие дорого обходится государственному деятелю, и эту цену рано или поздно приходится платить. Действия, предпринимаемые под влиянием настроения в данный момент и не согласующиеся со стратегией общего плана, не могут быть терпимы до бесконечности».

Увы, в нашем случае все было как раз наоборот – вопреки «рецепту» мудрого американского дипломата и геополитика. Наш царь в канун революции больше занимался собой, своей семьей и/или своим окружением, нежели делами огромной по размерам Империи, «страны-континента». Посему и результат. С другой стороны (смотря как на дело посмотреть), в этом была и своя закономерность, со своей русской спецификой: Николай II был тем, кем и должен был быть Суверен в эпоху заката его Империи, «эпоху упадка».

Нельзя не отметить еще один фактор, почти неизбежно обрекавший Россию сначала на относительно верхушечную, либерально-демократическую революцию, а затем на ее неизбежную эскалацию и радикализацию. Дело в том, что со вступлением России в новый век, при всем том мощном росте и быстром «взрослении» российской державы и ее стремительном превращении в аграрно-индустриального колосса, вышедшего по своим экономическим показателям на четвертое место в мире, пришли и немалые «издержки», а именно: иная философия жизни – пресловутый «прогрессизм». Возникла новая и недопустимая для православной Империи ситуация, когда церковная вера стала заменяться светской верой – верой в земные радости и материальные блага, а религиозное дерзновение, религиозное рвение и подвижничество – трансформироваться в секулярное сознание, ведшее к политической деятельности, к борьбе с инакомыслием и в конечном счете к революции. Революция вообще становится неким идеалом, «новой религией прогресса». Не последнюю роль в этом, как справедливо заметил историк Михаил Смолин, сыграла духовная праздность культуры «серебряного века», которая во многом подвергла сомнению ценности великой русской культуры XIX в.

Как пишет тот же автор, к концу XIX столетия наиболее популярными становились идеи деизма, рационализма, позитивизма и материализма. На рубеже веков неожиданно для многих произошел «духовный переворот» – на русское общество хлынул поток всевозможной языческой мистики, в виде спиритических, оккультных, теософских, буддистских, индуистских и прочих учений. Эти новые «духовные» веяния во многом становятся «духами времени» (порубежного времени!), всевозможными фантазиями Андрея Белого, спиритуалистическими сеансами в салонах Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, «дионисизмами» Вячеслава Иванова и т.д. и т.п. Тело человека «серебряного века» – бьется в конвульсиях новых танцев (вроде танго), язык бессвязно бормочет то стихами, то прозой о том, что глаза видят в морфийно-гашишных или гипнотических видениях.

После открытия в Москве Русского антропософского общества (сентябрь 1913 г.) и выхода в свет в том же году литературно-мистической рефлексии 1905 года – романа Андрея Белого «Петербург», который писатель Владимир Набоков поставил в один ряд со знаменитым «Улиссом» Джойса, в российском обществе вообще широкое распространение получили мистика, религиозная философия, экзальтированная поэзия. Они стали как бы духом времени, интуитивно же прозреваемая иными авторами, слегка «угадываемая» ими революция – заметной апокалиптической ноткой в нем.

Вот в таком полуобморочном, полубессознательном, фантазийно-возбужденном, материально благополучном и духовно-сонном состоянии находилось русское общество (прежде всего, естественно, среда городской интеллигенции) в преддверии «всероссийского взбалтывания». Особую роль в подготовке общества к принятию революции сыграла старая школа, которая де-факто закладывала принципы вненациональности, внеконфессиональности, внегосударственности, из чего в конечном счете и выросла «космополитическая стая» – российская революционная интеллигенция (все эти «бесы», «демоны» и пр. в духе Верховенского и К°).

Но что еще важно подчеркнуть: сама революция в России не могла бы шагнуть так далеко в плане дестабилизации государства и страны, если бы либеральное общество не сочувствовало революционерам столь открыто, буквально провоцируя их на радикальные действия. «Смиренные» либералы и радикальные революционеры были как начала и концы единого революционного миросозерцания, внутри которого либералы занимаются раскачкой традиционного общества, а революционеры довершают дело разрушения его основ самим актом революции. В конце концов, либеральной пропагандой был сформирован целый революционный слой профессиональных революционеров, замыкающийся в «партию» и создающий особый мир отщепенцев, готовых к борьбе с остальной нацией, с институтами государства.

Либерал, почти всегда имевший возможность открыто и легально высказывать свои суждения, готовил себе страшного ученика в социализме, не останавливающегося на личности и ее гражданских правах, на том, что не преодолено либералами в силу их непоследовательности в разрушении «старого» мира. Поэтому вслед за индивидуалистическим либерализмом неустранимо шла следующая фаза – примитивный социализм с его антигуманным «сверхколлективизмом».

Удивительная все-таки страна Россия! Воистину не было и нет в ней «своего Пророка». А кои и есть, то не признаются власть предержащими, игнорируются общественным мнением, подвергаются осмеянию толпы. Не любили и не любят в ней прислушиваться просто к мнению мудрых людей, даже если они – поэты.

Взять хотя бы разбираемую нами ситуацию – 1914 – 1916 гг. Спрашивается: что происходило в окружении Николая II и в самóй его (как мы теперь знаем, не самой мудрой) голове? Кого только не было в окружении царя? И кого только он ни слушал? Наверное, тех, кто посоветовал царю отпраздновать 300-летие дома Романовых пышно, с размахом (торжества длились чуть ли не целый год!). Мало того, что это окружение было очень неоднородным (в нем достаточно жестко боролись за влияние на царя германофильская и англофильская группировки), а сам самодержец допускал серьезные конфликты со своими приближенными и ближайшими помощниками (как тут не вспомнить его конфликты со Петром Столыпиным). Мало того, что он допускал к кормилу власти таких «странно-одиозных» личностей, как Распутин, позволял творить несуразности «придворным камарильям» (например, «безобразовской шайке», как это было в 1898 – 1904 гг.).

Заметим: увы, дело только этим дело не ограничивалось. Царь еще и позволял влиять на политическую жизнь Империи и лично на свою семью разного рода «безответственным силам» вроде всякого рода «салонов» (типа «политического салона» графини Игнатьевой) или анонимного оккультного кружка «Мезори», прославившегося своим смертным приговором в отношении Сергею Витте, а также мутным личностям типа основателя ордена мартинистов Папюса и/или мага-медиума и предсказателя, советника Николая II, еще до Распутина, «Мастера Филиппа» / Ф.А. Ницье (1849 – 1905). Но эти «деятели» – еще куда ни шло…

А ведь царская чета, не особо доверяя своим министрам и советникам, окружала себя и разного рода юродивыми – как раньше говорили, «дураками» и «дурками», причем несть им числа (Митя Кояба, инок Мардарий, старица Мария Михайловна, Паша из Дивеева, и т.д. ). Как все это совмещалось с задачами управления сложнейшим государством, да еще в предкризисную эпоху? Один только Бог знает…

Просто странно, как и почему царь – человек, все-таки весьма образованный (знал пять иностранных языков), мировоззрение которого во многом сложилось под влиянием его учителя – выдающегося государственного деятеля и видного ученого-экономиста Н.Х. Бунге (1823 – 1895) – мог опускаться до такого уровня. Но это было так.

Спрашивается: как такая терпимость к аномальным личностям и такая всеядность монарха могла влиять на властную вертикаль и управляемость внутримперских процессов?! Риторический вопрос. Поэтому, естественно, сопротивляемость властных структур Империи все более множившимся вызовам и угрозам в ее адрес постепенно, но неуклонно стала снижаться. Но разного рода ультралибералы полагали и уверяли всех окружающих, что в случае падения трона ничего страшного не случится. Грядущая республика, от которой они ждали всяких и великих милостей, – благо, «манна небесная», «политический каравай»! Все так.

Но правда и в том, что консервативные круги тоже, и даже сам Государь, рассуждая гипотетически о падении трона и вообще «закате» монархии в России (будучи, естественно, не в восторге от этой перспективы), тем не менее «никак не мыслили в категориях «гибель России, «катастрофа» и уж точно не могли представить себе ничего похожего на архипелаг ГУЛАГ.

Фантазия для этого была бедна, отчего и цена возможной ошибки не представлялась совсем уж страшной и запредельной». Массовым настроением было: «Уже пережили страшную смуту – 1905 – 1907-х гг.», «Ничего страшнее уже не произойдет», «Вроде бы не из тучи гром (хоть и очередной!)». Хотя мудрые люди (даже из среды либералов, правда, правого толка) говорили, что «не стоит успокаиваться», вредно «вести себя смирно»; обращаясь к интеллигенции, призывали ее «пропитаться духом государственности» и «дисциплины», а заодно с этим и ответственности за судьбу Отечества. Но прежде всего этим духом должна была пропитаться сама Власть. Она же… будто онемела, потерла чувство реальности, невольно открывая «двери» для рвавшейся внутрь огромного «Российского Дома» гражданской смуте и силам хаоса.

«Тень над русским престолом» (именно так назвал свою интересную, написанную из «нашего сегодня» книгу писатель и журналист Гарри Каролинский (ныне живущий в США) надвигалась все быстрее, все больше закрывая для страны «радужное солнце Истории». Да, конечно, в этих условиях предательски по отношению к государству себя вела так называемая интеллигенция, значительные круги которой попросту отступили от понимания державного бытия России и тем самым подтачивали ее былые устои, но и сами власть предержащие вели себя не подобающим образом. Как писал по этому поводу евразиец Петр Сувчинский: «Нужно решительно признать, что… дореволюционная власть в последние десятилетия явно утеряла непосредственно-живую связь с народом, культурой и современностью, и за это она ответственна. Главное зло было не в недостатках строя, а в том, что, начиная с верхов власти, обнищало духовно, выродилось и потеряло свой смысл, императивность и даже стиль русское великодержавие».

В итоге, как пишет Сувчинский, царские круги утрачивали то, что должны были пестовать, холить, лелеять пуще всего – «державно-историческое задание России». Но, по большому счету, именно этим-то она всерьез и не занималась. «Эта утрата и беспомощность русского правительства и русского «охранения» в деле прямого внушения народу его исторического достоинства и задания сыграли, между прочим, роковую роль в длительной борьбе власти с революцией».

Власть, если бы хотела – могла опереться на имевшийся у нее под боком интеллектуальный ресурс. Ведь в ее распоряжении были такие блестящие аналитики и прогностики, как, например, Дурново. И что же? «Спроса» со стороны монаршей особы на эти фигуры не было. Таким образом, получается, что он не хотел слушать и не слышал (даже если эти фигуры и могли как-то доводить ему свои сигналы о неблагополучии страны и государства) главных советников – тех, кого как раз и надо было слушать! Документы же, выходившие из-под их пера (целевые письма, докладные записки, меморандумы и т.д.), или клались под сукно, или игнорировались, или просто бесследно пропадали в море бумаг, которыми обрастали имперские министерства и ведомства. И почему-то о геополитически значимых документах больше знали за рубежом, чем на родине, и, как правило, чаще всего здесь проявляли повышенную осведомленность недруги нашей страны.

Но проблема была еще и в том, что к тому времени, которое мы здесь описываем, ведение международных дел оставалось областью жизни государства, все еще закрытой для общества. Основной закон Российской империи отдавал всю полноту власти в этой сфере именно царю. Это всегда было «уязвимым местом» Империи. Даже когда страной правил сильный царь, замечал Киссинджер, «автократическая система выработки в России политических решений мешала согласованности внешней политики». Если же к этому добавить, что, по словам того же автора, «исполнительная власть царя отступала на второй план перед его аристократическими представлениями о том, как положено жить государю», то не приходится удивляться возникновению ситуаций паралича власти в международных делах, частенько имевшего место.

Государственная дума была тогда «не в силе», вообще она делала свои первые шаги. Потому она не имела права по собственной инициативе обсуждать внешнеполитические вопросы. Так что основные вопросы «бытия России в мире», или, как мы говорим сегодня, ее геополитическая ориентация в сопредельном пространстве, отдавались исключительно в ведение царя.

Итак, только ли распоясавшиеся леворадикальные элементы, вкупе с инородцами и мировой финансовой «закулисой» привели страну к коллапсу? Ответим: конечно, нет. Не только они. Прежде всего, к этому привело поведение господствующего дворянства (в известной мере обуржуазившегося), продолжавшего оставаться у власти и не желавшего терять свои привилегии, а заодно с этим и престижное потребление. Речь идет о том сословии старой России, которое внешне хоть и обуржуазилось, но на деле не хотело идти на реальный контакт, на союз с торгово-промышленными кругами (подлинной, хотя и немногочисленной тогда буржуазией). А предприниматели по праву требовали своего: как большей свободы для предпринимательской деятельности, так и возможности отстаивания своих интересов политическими средствами, что вызывало порой плохо скрываемое раздражение властей. В лице своих лучших представителей этот класс, олицетворявший собой новый, стремительно развивавшийся, экономический уклад, на деле думал о «Благе Державы», поражая порой своими проектами и инициативами даже западных коллег. Как тут не вспомнить, например, весьма показательную историю с Фондом Христофора Леденцова (1842 – 1907), которого по праву называют «русским Нобелем». Ведь созданный по завещанию этого вологодского купца и мецената Фонд, помимо ценнейшего опыта построения хозяйственного механизма нового типа, предлагавшегося им стране, генерировал и финансировал лучшие научные исследования и разработки, определившие лицо страны, причем на долги годы вперед.

Так или иначе, но Россия неуклонно катилась к революции. Страна вступала в полосу «Второй Великой Смуты», которая в итоге привела к тому, что в стране восторжествовала абсолютно «бесовская» и греховная (безбожная) власть. Остается загадкой, как мог русский народ, бывший к 1917 г. во многом еще патриархальным, «народом-богоносцем» (хотя понятно, что не весь он, а его часть – но часть значительная) поддержать культурный нигилизм отечественных «р-р-революционеров» и впасть в самое примитивное богоборчество во имя построения некоего «светлого (коммунистического) будущего»?!

Но факт остается фактом. В понимании великого писателя Земля Русской Михаила Пришвина он звучит так: «Русский народ создал, вероятно, единственную в истории коммуну воров и убийц под верховным руководством филистеров социализма». Очень метко сказано и главное – точно.

Жизнь высших сфер российского общества, особенно приближенной к царю знати, которая мало прислушивалась даже к немногим аналитикам и «пророкам», бывшим в ее среде, как будто специально, демонстрировала правоту суждений великого русского геополитика и военного деятеля А.Е. Вандама, писавшего в 1912 г., что «искусство управления государством зависит не от вида и названия правительственных органов, а от способности приставленных к делу людей». То есть от качества человеческого материала, «приставленного к власти» – добавили бы мы. А он-то как раз – не креативный класс тогдашней России (ученые и инженеры, врачи и педагоги, писатели и ответственные публицисты), а именно ее власть, правящий на тот момент «политикум» – оставлял желать лучшего. И им, по большому счету, вообще было не до таких седовласых мудрецов, как сенатор П.Н. Дурново, и тем более, до каких-то там «лебединых песен» с их стороны…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *