Н н страхов

Другим общественно-литературным течением середины 60-х годов, снимавшим крайности западников и славянофилов, было так называемое «почвенничество». Духовным его вождем был Ф. М. Достоевский, издававший в эти годы два журнала — «Время» (1861-1863) и «Эпоха» (1864-1865). Сподвижниками Достоевского в этих журналах являлись литературные критики Аполлон Александрович Григорьев и Николай Николаевич Страхов. Почвенники в какой-то мере унаследовали взгляд на русский национальный характер, высказанный Белинским в 1846 году. Белинский писал: «Россию нечего сравнивать со старыми государствами Европы, которых история шла диаметрально противоположно нашей и давно уже дала цвет и плод… Известно, что французы, англичане, немцы так национальны каждый по-своему, что не в состоянии понимать друг друга, тогда как русскому равно доступны и социальность француза, и практическая деятельность англичанина, и туманная философия немца».

Почвенники говорили о «всечеловечности» как характерной особенности русского народного сознания, которую наиболее глубоко унаследовал в нашей литературе А. С. Пушкин. «Мысль эта выражена Пушкиным не как одно только указание, учение или теория, не как мечтание или пророчество, но исполнена и м н а д е л е, заключена вековечно в гениальных созданиях его и доказана им,- писал Достоевский.- Он человек древнего мира, он и германец, он и англичанин, глубоко сознающий гений свой, тоску своего стремления («Пир во время чумы»), он и поэт Востока. Всем этим народам он сказал и заявил, что русский гений знает их, понял их, соприкоснулся с ними как родной, что он может п е р е в о п л о щ а т ь с я в них во всей полноте, что лишь одному только русскому духу дана всемирность, дано назначение в будущем постигнуть и объединить все многообразие национальностей и снять все противоречия их».

Подобно славянофилам почвенники считали, что «русское общество должно соединиться с народною почвой и принять в себя народный элемент». Но, в отличие от славянофилов, (*10) они не отрицали положительной роли реформ Петра I и «европеизированной» русской интеллигенции, призванной нести народу просвещение и культуру, но только на основе народных нравственных идеалов. Именно таким русским европейцем был в глазах почвенников А. С. Пушкин.

По словам А. Григорьева, Пушкин «первый и полный представитель» «общественных и нравственных наших сочувствий». «В Пушкине надолго, если не навсегда, завершился, обрисовавшись широким очерком, весь наш душевный процесс», наши «объем и мера»: все последующее развитие русской литературы — это углубление и художественное осмысление тех элементов, которые сказались в Пушкине. Наиболее органично выразил пушкинские начала в современной литературе А. Н. Островский. «Новое слово Островского есть самое старое слово — народность». «Островский столь же мало обличитель, как он мало идеализатор. Оставимте его быть тем, что он есть — великим народным поэтом, первым и единственным выразителем народной сущности в ее многообразных проявлениях…»

Н. Н. Страхов явился единственным в истории русской критики второй половины XIX века глубоким истолкователем «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Свою работу он не случайно назвал «критической поэмой в четырех песнях». Сам Лев Толстой, считавший Страхова своим другом, сказал: «Одно из счастий, за которое я благодарен судьбе, это то, что есть Н. Н. Страхов».

— известный писатель. Родился 16 октября 1828 г. в Белгороде, Курской губернии; сын магистра Киевской академии, протоиерея и преподавателя словесности Белгородской семинарии. Рано лишившись отца, Страхов был взят на воспитание братом матери, ректором Каменец-Подольской, а затем Костромской семинарии. Окончив курс в последней, Страхов в 1845 г. поступил на математический факультет Санкт-Петербургского университета, а в 1848 г. перешел на естественно-математический разряд Главного педагогического института, где окончил курс в 1851 г. Был учителем физики и математики в Одессе, потом преподавал естественную историю во 2-й Санкт-Петербургской гимназии. В 1857 г. защитил диссертацию на степень магистра зоологии «О костях запястья млекопитающих». Диссертация имеет научные достоинства, но на диспуте не обладавший даром слова магистрант защищался неудачно, вследствие чего при замещении зоологической кафедры в Петербурге и Москве ему предпочли других кандидатов, а приглашения в Казань он принять не захотел. В 1858 г. уже и раньше кое-что печатавший Страхов выступил в «Русском Мире» с «Письмами об органической жизни». Они обратили на себя внимание и сблизили автора с Аполлоном Григорьевым, дружба с которым имела решающее значение в истории литературного миросозерцания Страхова. В 1861 г. он оставил службу и стал ближайшим сотрудником журнала братьев Достоевских «Время» (VI, 369). В этом органе той разновидности славянофильства, которая приняла название «почвенников», Страхов преимущественно выделялся как полемист. Под псевдонимом Н. Косица он написал ряд нашумевших в свое время статей, направленных против Чернышевского, Писарева и др. В 1863 г. Страхов, под псевдонимом «Русский», напечатал в апрельской книге «Времени» статью «Роковой вопрос», посвященную русско-польским отношениям. Казалось бы общее направление выступавшего всегда во имя русских начал журнала освобождало его от подозрения в сочувствии польскому восстанию, но уклончивый стиль Страхова, его манера сначала как будто вполне сочувственно изложить критикуемую систему с тем, чтобы потом ее тем вернее разбить, привели к тому, что появившаяся в печати первая половина «Рокового вопроса» имела и роковые последствия. Только что вступивший на новую дорогу Катков напечатал громовую статью, в которой обвинял журнал в государственной измене. Имевшее большой круг подписчиков «Время» было запрещено навсегда. Ошибка вскоре разъяснилась, издателю «Времени» Мих. Достоевскому было разрешено с 1864 г. издавать журнал под аналогичным названием «Эпоха», где Страхов опять явился ближайшим сотрудником; но разрешение было получено только перед самой подпиской, журнал не имел никакого успеха и скоро прекратился. Оставшись без постоянной работы, Страхов в 1865 — 1867 гг. жил исключительно переводами, которыми он охотно занимался и позднее. С любовью и очень хорошо он перевел «Историю новой философии» Куно Фишера, «Бекона Веруламского», того же автора, «Об уме и познании» Тэна, «Введение к изучению опытной медицины» Клода Бернара, «Жизнь птиц» Брэма, «Историю материализма» Ланге, «Вольтера» Штрауса (уничтожен цензурой), «Воспоминания» Ренана (в «Русском Обозрении» 1890-х годов). Кроме того, нуждаясь в заработке, он, по заказу фирмы Вольфа и др., перевел множество популярных и учебных книг. В 1867 г., по смерти Дудышкина , Страхов редактировал «Отечественные Записки», а в 1869 — 1871 гг. был фактическим редактором и главным сотрудником погибшей в борьбе с равнодушием публики «Зари» (XII, 313), где, между прочим, были напечатаны его статьи о Толстом . В 1873 г. Страхов вновь поступил на службу, библиотекарем юридического отдела Публичной библиотеки. С 1874 г. состоял членом Ученого комитета Министерства Народного Просвещения. В 1885 г. оставил Публичную библиотеку и несколько месяцев служил в Комитете иностранной цензуры. В 1890-х годах состоял членом-корреспондентом Академии Наук, которая неоднократно поручала ему разборы представляемых на Пушкинскую премию стихотворных произведений. Умер 26 января 1896 г. Счастливейший период личной жизни Страхова (старого холостяка, жившего только умственными интересами, среди огромной библиотеки, которую с любовью собирал в течение всей жизни) относится к 80-м и 90-м годам. До тех пор он был известен большой публике преимущественно по полемическим статьям своих влиятельных противников в радикальной журналистике; теперь же, когда в обществе наступила реакция и временно ослабело обаяние идей 60-х годов, Страхов приобретает все больший и больший круг поклонников. Он начинает собирать свои статьи в небольшие книжки, которые имеют успех и выдерживают по 2 и 3 издания. Постепенно вокруг него лично и в печати образуется ряд молодых поклонников — Говоруха-Отрок (Николаев), В.В. Розанов, Ф. Шперк, Б.В. Никольский и др., — старающихся создать Страхову репутацию одного из крупнейших русских мыслителей вообще и выдающегося критика в частности. О работах Страхова в области отвлеченного мышления сказано дальше. Значение Страхова как критика, требует весьма существенных оговорок. Ничего цельного Страхов, за исключением статей о Толстом, не оставил, а статьи о Толстом представляют собой пример одного из самых выдающихся критических фиаско. Критическое наследие Страхова количественно очень невелико; кроме статей о Толстом и Тургеневе , оно состоит почти исключительно из небольших заметок, касающихся обыкновенно только отдельных сторон деятельности рассматриваемого писателя. Наиболее типичными из них являются его очень известные «Заметки о Пушкине». Написанные в разное время, в течении 15 лет, эти 12 заметок, к которым отнесены даже три «письма» об опере Мусоргского , «Борис Годунов» и мало говорящее о самом Пушкине описание открытия Пушкинского памятника, в общем, занимают меньше 100 стр. журнального формата. Здесь совершенно конспективно намечено несколько особенностей Пушкинского творчества, вроде того, что собственно новой литературной формы Пушкин не создал, что он был очень переимчив, но не просто подражал, а органически перерабатывал, что он был замечательно тонкий пародист и, наконец, был очень правдив. Все эти вполне верные, подчас даже банальные истины представляют собой как бы простую запись мелькнувших в голове критика мыслей, без всякой детальной разработки. Любимый прием Страхова — выписать стихотворение и снабдить его строчкой разъяснения в таком роде: «здесь тоже простота и отчетливость, но стих получил несравненную, волшебную музыкальность». В стиле «Заметок» о Пушкине написаны и заметки Страхова о других поэтах. Любимцу своему, Фету , Страхов посвятил три небольшие заметки. Из таких же маленьких, а иногда и совсем крошечных заметок состоит и самый объемистый из сборников Страхова «Из истории литературного нигилизма». В общем значительная часть критических статей Страхова производит впечатление листков из записной книжки или программы будущих статей. Из литературно-критических сборников Страхова наименьшее значение имеет книга «Из истории литературного нигилизма» (Санкт-Петербург, 1890). Сплошь полемическая, она состоит из потерявших уже теперь всякий интерес мелких заметок, и притом по поводу явлений второстепенного значения. Сущность нигилизма, в состав которого Страхов включает все вообще движение 60-х годов, осталась в стороне; человек, который захотел бы ознакомиться с ним по книге Страхова, совершенно не поймет, чем же однако было вызвано такое, во всяком случае крупное историческое явление. Гораздо выше по литературному интересу «Заметки о Пушкине и других поэтах» (Санкт-Петербург, 1888 и Киев, 1897). При всей конспективности и отрывочности тут есть очень тонкие и верные замечания, свидетельствующие о глубоком, продуманном изучении Пушкина. В сборнике «Критические статьи об И.С. Тургеневе и Л.Н. Толстом» (Санкт-Петербург, 1885, 1887 и 1895) статьи, посвященные Тургеневу, лишены единства и полны внутренних противоречий. В свое извинение сам критик ссылается на то, что он в начале своей литературной деятельности еще не так ясно видел, что движение шестидесятых годов не заключало в себе «никаких семян мысли» и «приписал сперва Тургеневу силу, которой у него не было…» Статьи о Толстом составляют основу известности Страхова как критика и действительно занимают первое место в ряду его критических исследований: тут дана цельная характеристика и сделана попытка обрисовать писателя во весь рост. При более внимательном изучении и эти статьи, однако, требуют больших оговорок. Прежде всего должно быть признано литературной легендой весьма распространенное мнение, что Страхов первый поставил Толстого на надлежащую высоту. Ни один писатель не был так восторженно, верно и единодушно понят и принят при начале своей литературной деятельности, как Толстой. Статьи Чернышевского и Дружинина (середина и конец 1850-х гг.) являются пророчествами для всего хода литературной карьеры Толстого — и сам Страхов весьма добросовестно признал за этими статьями честь первого истолкования. В первой же статье о «Войне и мире» он говорил: «Наша критика некогда внимательно и глубокомысленно оценила особенности этого удивительного таланта». После первых дебютов Толстой действительно перестал занимать критику, но и самого Страхова он страстно захватил только после появления «Войны и мира» — произведения, которое, тоже по свидетельству самого Страхова, сразу имело успех колоссальный. Сразу, как он сердито констатирует, образовалось «ходячее мнение, заключающееся в том, что это произведение очень высокое по своим художественным достоинствам, но будто бы не содержащее глубокой мысли, не имеющее большого внутреннего значения». Таким образом существенная часть славы статей Страхова о Толстом — честь первого признания его великим художником — отпадает. Остается затем честь истолкования. В эпоху появления статей Страхова (1870) союз консервативного публициста и «борца с Западом» с Толстым во имя преклонения перед принципами, отвергнутыми «западничеством» и «нигилизмом», мог казаться естественным; но в наши дни статьи Страхова являются одним из наиболее ярких эпизодов того ложного освещения, в котором до 80-х гг. многим представлялась деятельность Толстого. Конечно, у Страхова немало верных отдельных замечаний, верен даже общий вывод, что идеал, пронизывающий творчество Толстого, есть «идеал простоты, добра и правды»; но при более детальном определении элементов «правды» Толстого оказывается, что у него нет «дерзких и новых тенденций», что его главная задача — «творить образы, воплощающие в себе положительные стороны русской жизни», что характерная черта толстовского «чисто-русского идеала» — «смирение», что главный предмет «Войны и мира» — не борьба с Наполеоном, а «борьба России с Европой», что в лице Толстого восстал «богатырь и сверг либерально-европейские авторитеты, под которыми мы гнемся и ежимся». При таком понимании неудивительно, что в предисловии к сборнику статей о Тургеневе и Толстом Страхова, сравнивая «неисцелимо зараженного верой в процесс» Тургенева с Толстым, приходит к тому общему выводу, что первого «можно назвать западником, другого славянофилом». Очевидно, у Страхова не было ни малейшего предчувствия того, в каком виде вскоре обрисуется общий духовный облик Толстого. Он совершенно проглядел тот всеразрушающий анализ, который, составляя основу безгранично-искренних порывов Толстого к свету и истине и, не испугавшись даже обаяния европейской мысли и культуры, вдруг почему-то должен был успокоиться на идеализации нашей жалкой общественности. Сопоставляя «славянофила» Толстого семидесятых годов с Толстым, каким он ярко и ясно обрисовался позднее, нельзя, конечно, всецело винить критика, хотя Н.К. Михайловский всего несколькими годами позже и задолго до появления «Исповеди» и позднейших аналогичных произведений Толстого сумел же указать в нем те основные черты, при наличности которых ни о каком «переломе», ни о какой «эволюции» в духовном облике Толстого не может быть и речи. Ошибка Страхова не была бы так решительна, если бы, как это совершенно ошибочно думают, Страхов был только «эстетик» и поклонялся бы Толстому лишь как великому художнику. На самом деле Страхов непременно хотел видеть в Толстом опору в своей борьбе против идей 60-х годов. Об общих взглядах Страхова на искусство сложилось неверное представление. Благодаря его борьбе с критиками-утилитаристами 60-х годов, горячей защите Пушкина, Фета и «истинной поэзии», на него многие смотрят как на защитника «искусства для искусства» даже как на «эстетического сладострастника». Это находится в полном противоречии и с прямыми заявлениями Страхова, и с общим смыслом всей его деятельности. Отвечая некоторым из напавших на него на чрезмерный эстетизм, он делает такое заявление: «Меня бранят эстетиком, то есть (на их языке) человеком, который вообразил, что художественные красоты могут существовать отдельно от внутреннего, живого, серьезного смысла и который гоняется за такими красотами и наслаждается ими. Вот какую непомерную глупость мне приписывают» («Статьи о Тургеневе и Толстом», стр. 391). В другом месте, прямо касаясь вопроса об «искусстве для искусства», он восклицает: «Сохрани нас Боже от той чисто немецкой теории, по которой человек может разбиваться на части, и в нем спокойно должны уживаться всякие противоречия, по которой религия сама по себе, государство само по себе, поэзия сама по себе, а жизнь сама по себе» («Заметки о Пушкине», 175). В сущности Страхов ценил произведения искусства лишь постольку, поскольку они отражали те или другие идеалы. Если больше всего он преклонялся перед Пушкиным и Толстым, то потому, что в них видел наиболее яркое отражение русского «типового» начала и русского мировоззрения. К литературно-критическим работам Страхова, кроме названных сборников, относятся еще обширная биография Достоевского (при первом посмерт. изд. соч.), «Толки о Толстом», в сборнике Страхова «Воспоминания и отрывки» (Санкт-Петербург, 1892) и издание первого тома сочинений Аполлона Григорьева (Санкт-Петербург, 1876). Григорьева Страхов считал своим литературным учителем, постоянно цитировал его и притом чрезвычайно удачно; вообще он много сделал для популяризации имени и идей этого мало читаемого большой публикой критика. Переходом от статей критико-публицистических к философским являются три книжки Страхова под общим заглавием: «Борьба с Западом в нашей литературе» (1-я книжка, Санкт-Петербург, 1882 и 1887; 2-я, Санкт-Петербург, 1883, 1890 и Киев, 1887; 3-я, Санкт-Петербург, 1886). Можно подумать по заглавию, что это обзор учений славянофильского характера, но в действительности большая часть статей посвящены разбору взглядов Милля, Ренана, Штрауса, Дарвина, Тэна, Парижской коммуне и т. д., и таким образом являются только борьбой самого автора с западноевропейскими учениями. Из литературных очерков «Борьбы с Западом» наибольший интерес представляет статья о Герцене. Это до последней степени тенденциозная попытка привлечь к своей борьбе человека, несомненно тоже боровшегося с «Западом», несомненно разочаровавшегося в «Западе», потому что даже «Запад» не оправдал его ожиданий, но с тем большим ужасом отворачивавшегося от того Востока, куда звал Страхов.

Научно-философское мировоззрение. Идеи и теории Н.Н. Страхова

Философия — это особая область знания, в некоторых отношениях существенно отличающаяся от всех других наук. Особый статус философии находит выражение и в самом стиле философских произведений. Многие выдающиеся философы оставили после себя творения, которые восхищают людей не только глубиной мысли, но и блестящей литературной формой. Нередки и такие случаи, когда тот или иной философ излагает свое учение в виде афоризмов. Вот почему философия воздействует не на один лишь интеллект человека, но и на его эмоции, на весь спектр его духовных способностей. И в этом смысле она сродни литературе и искусству.

Философия не является строгой наукой в обычном понимании этих слов: у нее, однако, есть своя мера строгости, свои способы обоснования и доказательства выдвигаемых ею утверждений. Но, подчеркнем еще раз, это всего лишь введение в великую сокровищницу мудрости, которую накапливало человечество на протяжении веков и тысячелетий. Чтобы ближе соприкоснуться с ней, надо размышлять над первоисточниками, то есть над произведениями самих философов.

Входя в «теоретический мир» философии, осваивая его, человек отталкивается от ранее сложившихся у него представлений, от продуманного, пережитого. Изучение философии помогает выверить стихийно сложившиеся взгляды, придать им более зрелый характер. Но надо приготовиться и к тому, что философский анализ выявит наивность, ошибочность тех или иных казавшихся верными позиций, подтолкнет к их переосмыслению. А это важно. От ясного понимания мира, жизни, самих себя зависит многое — и в личной судьбе человека, и в общей судьбе людей.

Представителей разных профессий философия может интересовать, как минимум, с двух точек зрения. Она нужна для лучшей ориентации в своей специальности, но главное — необходима для понимания жизни во всей ее полноте и сложности. В первом случае в поле внимания попадают философские вопросы физики, математики, биологии, истории, врачебной, инженерной, педагогической и иной деятельности, художественного творчества и многие другие. Но есть философская проблематика, волнующая нас уже не только как специалистов, а как вообще граждан и людей. А это ничуть не менее важно, чем первое. Кроме эрудиции, помогающей решать профессиональные задачи, каждому из нас нужно и нечто большее — широкий кругозор, умение понимать суть происходящего в мире, видеть тенденции его развития. Важно также осознавать смысл и цели собственной жизни: зачем мы делаем то или это, к чему стремимся, что это даст людям, не приведет ли нас самих к краху и горькому разочарованию. Общие представления о мире и человеке, на основе которых люди живут и действуют, называют мировоззрением.

Явление это многомерно, оно формируется в различных областях человеческой жизни, практики, культуры. К духовным образованиям, причисляемым к мировоззрению, относят и философию. Ее роль в осмыслении проблем мировоззрения велика. Вот почему для ответа на вопрос, что такое философия, нужно, хотя бы в общем виде, прояснить, что такое мировоззрение.

Мировоззрение — совокупность взглядов, оценок, принципов, определяющих самое общее видение, понимание мира, места в нем человека, а также — жизненные позиции, программы поведения, действий людей. Мировоззрение — необходимая составляющая человеческого сознания. Это не просто один из его элементов в ряду многих других, а их сложное взаимодействие. Разнородные «блоки» знаний, убеждений, мыслей, чувств, настроений, стремлений, надежд, соединяясь в мировоззрении, образуют более или менее целостное понимание людьми мира и самих себя. В мировоззрении обобщенно представлены познавательная, ценностная, поведенческая сферы в их взаимосвязи.

Жизнь людей в обществе носит исторический характер. То медленно, то ускоренно, интенсивно изменяются со временем все ее составляющие: технические средства и характер труда, отношения людей и сами люди, их чувства, мысли, интересы. Меняются и взгляды людей на мир, улавливая и преломляя перемены их общественного бытия. В мировоззрении того или иного времени находит выражение его общий интеллектуальный, психологический настрой, «дух» эпохи, страны, тех или иных социальных сил. Это позволяет (в масштабе истории) иногда условно говорить о мировоззрении в суммарной, безличной форме. Однако реально убеждения, нормы жизни, идеалы формируются в опыте, сознании конкретных людей. А это значит, что кроме типовых взглядов, определяющих жизнь всего общества, мировоззрение каждой эпохи живет, действует во множестве групповых и индивидуальных вариантов. И все же в многообразии мировоззрений прослеживается довольно устойчивый набор их основных «составляющих». Понятно, речь идет не об их механическом соединении. Мировоззрение интегрально: в нем принципиально важна связь компонентов, их «сплав». И, как в сплаве, различные сочетания элементов, их пропорции дают разные результаты, так нечто подобное происходит и с мировоззрением. Каковы же компоненты, «слагаемые» мировоззрения?

В мировоззрение входят и играют в нем важную роль обобщенные знания — жизненно-практические, профессиональные, научные. Степень познавательной насыщенности, обоснованности, продуманности, внутренней согласованности мировоззрений бывает разной. Чем солиднее запас знаний у того или иного народа или человека в ту или иную эпоху, тем более серьезную опору — в этом отношении — может получить мировоззрение. Наивное, непросвещенное сознание не располагает достаточными интеллектуальными средствами для четкого обоснования своих взглядов, нередко обращаясь к фантастическим вымыслам, поверьям, обычаям.

Потребность в мироориентации предъявляет к знаниям свои требования. Здесь важен не просто набор всевозможных сведений из разных областей или «многоученость», которая, как пояснял еще древнегреческий философ Гераклит, «уму не научает». Английский философ Ф. Бэкон высказал убеждение, что кропотливое добывание все новых фактов (напоминающее работу муравья) без их суммирования, осмысления не сулит успеха в науке. Еще менее эффективен сырой, разрозненный материал для формирования или обоснования мировоззрения. Здесь требуются обобщенные представления о мире, попытки воссоздания его целостной картины, понимания взаимосвязи различных областей, выявления общих тенденций и закономерностей.

Знания — при всей их важности — не заполняют собой всего поля мировоззрения. Кроме особого рода знаний о мире (включая и мир человека) в мировоззрении уясняется также смысловая основа человеческой жизни. Иначе говоря, здесь формируются системы ценностей (представления о добре, зле, красоте и другие), наконец, складываются «образы» прошлого и «проекты» будущего, получают одобрение (осуждение) те или иные способы жизни, поведения, выстраиваются программы действия. Все три компонента мировоззрения-знания, ценности, программы действия — взаимосвязаны.

При этом знания и ценности во многом «полярны»: противоположны по своей сути. Познанием движет стремление к истине — объективному постижению реального мира. Ценности же характеризуют то особое отношение людей ко всему происходящему, в котором соединены их цели, потребности, интересы, представления о смысле жизни. Ценностное сознание ответственно за нравственные, эстетические и другие нормы, идеалы. Важнейшими понятиями, с которыми издавна связывалось ценностное сознание, выступали понятия добра и зла, прекрасного и безобразного. Через соотнесение с нормами, идеалами осуществляется оценивание происходящего. Система ценностей играет очень важную роль как в индивидуальном, так и в групповом, общественном мировоззрении. При всей их разнородности познавательный и ценностный способы освоения мира в человеческом сознании, действии так или иначе уравновешиваются, приводятся в согласие. Сочетаются в мировоззрении и такие противоположности, как интеллект и эмоции.

Надо понять, что в истории философии мы встречаемся со множеством понятийных систем — или, сказать иначе, языков или словарей. Почти каждый значительный философ создает свои понятия или свой язык, с помощью которых он и осваивает и трактует свой предмет, мир, общество, самого себя.

Научно-философским мировоззрением, пожалуй, можно называть такую систему познания мира и места в нем человека, которая ориентирована именно на науку, опирается на нее, корректируется и развивается вместе с ней и порой сама оказывает на ее развитие активное влияние. Нередко считают, что данному понятию в наибольшей степени отвечают учения философского материализма, по сути родственного естествознанию и другим видам знания, которые опираются на опытное наблюдение и эксперимент. От эпохи к эпохе, в зависимости от уровня развития и характера научных знаний, материализм менял свои формы. Ведь материализм — это по сути не что иное, как стремление понять мир таким, каким он существует реально, без фантастических искажений (такова же, в принципе, установка науки). Но мир, как он есть, — это не только совокупность «вещей» (частиц, клеток, кристаллов, организмов и др.), но и совокупность «процессов», сложных взаимосвязей, изменений, развития. Определенным вкладом в материалистическое миропонимание стало его распространение на общественную жизнь, на человеческую историю (Маркс). Развитие материализма и влияние научных знаний на философскую мысль этим, естественно, не закончилось, оно продолжается и в наши дни. Изменяя свою форму с каждой крупной эпохой в развитии науки, материалистические учения, со своей стороны, оказывали заметное воздействие на развитие науки. Один из убедительных примеров такого воздействия — влияние атомистического учения древнегреческих философов (Демокрит и другие) на формирование научной атомистики.

Вместе с тем наука испытывает продуктивное влияние и творческих прозрений великих идеалистов. Так, идеи развития (мысль о стремлении к совершенству) вошли в естествознание сначала в идеалистической форме. И лишь позже они получили материалистическое переистолкование.

Николай Николаевич Страхов известен в истории русской философии как автор оригинальной концепции «целокупного” мира, живым центром которого является «величайшая загадка, но разгадка” его — человек, прежде всего как носитель духовности, как субъект духовной деятельности. Вместе с тем, его творческое наследие представляет собой малоисследованную страницу нашей философской истории. Среди практически неизученных аспектов философской системы Страхова можно выделить методологические проблемы, которым сам мыслитель придавал большое значение: «Если дело идет о науке, то забывать о методе, значит упускать из виду самую сущность, самый корень дела”, — пишет он в работе «О методе естественных наук и значении их в общем образовании”(2, с. Ш). Метод научного познания, как он считает, всегда прилагается к конкретному опыту, руководит исследованием фактического материала. Вслед за Кантом, философ говорит о том, что такая «метода” в сущности, всегда имеет априорический характер.

Каковы же основные черты метода познания, на который опираются частные науки? Как выявить априорический элемент в конкретных процедурах исследований? Страхов отмечает, что это можно сделать разными путями, но сам он считает предпочтительным следующий: необходимо отталкиваться от правил и приемов самой конкретной науки, а затем в каждом из них отыскать априоричность, установить взаимосвязь и «удельный вес” отдельных приемов в целой методе. Следствием такого исследования будет вывод, что все приемы и правила подчинены общей идее, позволяющей частные результаты связать в единую систему. Для естественных наук, безусловно, такой общей идеей будет идея человека и человеческой жизни. Обязательными требованиями к научному исследованию, согласно взгляду русского философа, являются:

1) приведение исследуемого материала в естественную систему;

2) определение «ядра” этой системы, общей идеи, которая объединяет все элементы;

3) объяснение из этой идеи всех фактов.

Хотя эти этапы научного метода Страхов формулирует для естественных наук, они обладают более широкой областью применения, так как «…этнограф при описании народов, лингвист при рассуждении о языках, эстетик при рассмотрении изящных произведений искусства, — все должны привести предметы своего изучения в их естественный порядок, в естественную систему, и для этого должны следовать тем же правилам и законам, каким следует естественная история” (2, с.17).

Предлагаемый философом метод включает в себя и конкретные логические приемы последовательного приведения фактического материала исследования в естественную систему: классификация, сравнение, определение гомологических (сходных) частей. Эти приемы могут использоваться в любой науке, в силу чего также имеют общенаучный характер. Применение данных процедур должно удовлетворять определенным логическим требованиям. Например, задачу классификации Н.Н. Страхов видит в том, что она «учреждает определения и разграничения” (2, с.10). Следовательно, прежде чем классифицировать объекты, нужно уточнить содержание и объем понятий, поскольку употребляемые нами слова должны иметь точное значение. Более того, одинаковые предметы должны и название иметь одинаковое, а различные предметы не могут иметь одно и тоже имя. Таким образом, ученый, ссылаясь на точку зрения К. Линнея, формулирует, по сути, семантический принцип однозначности языковых выражений. Кроме того, Страхов почти дословно приводит здесь закон тождества Аристотеля.

Сравнение предметов и установление гомологических частей или признаков — процедура логически тривиальная, но следует учитывать, что искомые признаки должны быть однородными. «Нельзя, например, сказать: эти два животных различаются тем, что у одного длинный хвост, а у другого рог на носу” (2, с.22),- так образно иллюстрирует Н.Н. Страхов сформулированное требование.

Когда гомологии установлены и классификация осуществлена, возможно, постепенное восхождение от частного к общему. Немалую роль в этом процессе должны играть не только сравнение и, соответственно, определение места объекта в классификации, но и восстановление всей системы в целом с включенным в нее исследуемым объектом, проверка правильности найденного для него места и роли в органической системе.

«История развития представляет также одно из средств определения гомологий, и если другие средства недостаточны, должно обращаться к ней” (2, с.54). Отмеченный прием может быть истолкован как требование идентификации объектов по их различным стадиям развития, что выдвигает этот способ установления гомологий на первый план в исторических науках, включая и историю философии, культуры, языка и т.д.

Таким образом, Страхов наделяет метод науки следующими характеристиками: логическая определенность, точность, непротиворечивость, системность, последовательность, что говорит в первую очередь об огромном влиянии западной рационалистической философии на формирование его взглядов. Но кроме этого, предлагаемый им метод познания позволяет сделать предположение, не сформулированное самим автором: основной методологической предпосылкой такой трактовки научного метода у Страхова было желание ввести в рассмотрение любой научной проблемы требование анализа. Причем в математическом понимании термина. По мнению проф. А. Введенского, сам ученый был от природы «очень сильный аналитик”, и аналитический процесс был у него всегда на первом месте.

Что же имеется в виду под анализом? В математике аналитическая процедура понимается как регрессивный метод, как некоторое последовательное «распутывание” вопроса. Согласно определению Паппа Александрийского, которое является уточнением евклидовой дефиниции: «При анализе мы допускаем, что искомое как бы уже дано, рассматриваем то, что предшествует этому положению, и продолжаем отступать подобным образом, пока не натолкнемся на нечто уже известное или содержащееся в числе принятых начал; такого рода рассуждение, представляющее как бы некоторое распутывание, мы называем разрешением (анализом)” (6, с.73).Именно такое понимание анализа позволяет показать, каким образом новый объект «встраивается” в существующую систему знания; его и использует в своих рассуждениях Н.Н. Страхов, требуя обязательной включенности аналитического рассуждения в методу любой науки. В математике анализ в этом смысле часто отождествляют с доказательством. Таким образом, к перечисленным характеристикам научного метода, как представляется, можно с полным основанием добавить требование доказательности. В самом деле, не регрессом ли к основаниям будет предложенная для «наблюдательных” наук проверка подстановки исследуемого объекта на место в системе? Допустить, что место определено верно, далее осуществлять «отступление”, сопровождающееся установлением внутренних связей системы, вплоть до очевидного положения.

Наиболее выпукло, пожалуй, аналитическая схема выступает у философа при исследовании более сложного объекта — истории философии в статье «О задачах истории философии”. (1)

Первое, что следует отметить по этому поводу, Н.Н. Страхов различает внешнюю и внутреннюю историю философии. Чисто внешняя ее сторона представляет собой, на первый взгляд, доступный и несложный для изучения предмет, включающий в себя биографии философов, библиографию как их произведений, так и литературы о них, используемую философами терминологию, периодизацию и классификацию мыслителей и т.д. Представляется, изложение истории философии в таких рамках не вызывает трудностей и не нуждается в особом научном методе. Однако уже составление библиографии может вызвать определенные затруднения, если не перечислять все изданные произведения философа просто подряд в алфавитном или хронологическом порядке. Эта сложность — в желательности указаний на основные, наиболее значительные труды и те, которые не представляют ценности с точки зрения формирования и изложения взглядов автора. Возникает проблема критерия отбора при сравнении различных философских произведений, что невозможно осуществить без понимания собственно учения философа, а это уже проблема методологическая: каким способом познается сущность.

Страхова не устраивают существующие хронологический и систематический приемы изложения философских учений в историко-философских учебниках, так как «неизбежно страдает, однако же, связь мыслей философа, то есть, один из существеннейших элементов всего дела. Не видно методы писателя, способа его рассуждений” (1, с.9). Кроме того, если исходить из общенаучных методологических требований мыслителя, то в подобном изложении присутствует еще один дефект: не выявляется «удельный вес” рассматриваемого философа в судьбах философии, так же как отдельных идей в его философской концепции. Ведь для историка существенно отделить «самосветящиеся светила” от небесных тел, что светят «заимствованным светом… и со временем вовсе перестают светить” (1, с.9), — цитирует Страхов Куно Фишера.

Чтобы выявить способ рассуждения философа и его значение в истории философии, следует исходить из того, что не все положения его философской концепции равноценны, есть центральные, руководящие понятия, «составляющие главный нерв его системы”; необходимо найти их, установить ценность всех частей и «остановиться на самых существенных, наиболее характерных для философа и имевших наибольшее влияние на дальнейший ход науки” (1, с.10). К этому, по существу, сводится задача историка. Решить эту задачу в рамках внешней истории философии невозможно, необходим выход за ее рамки — к внутренней истории. Таким образом, и применительно к истории философии Страхов ведет речь о выявлении рассмотренной выше руководящей идеи системы, из которой она может быть объяснена и воспроизведена в своей целостности. Метод, предлагаемый Страховым для изучения историко-философского материала, совпадает с методом анализа в естественных науках.

Рассмотрим, что включает в себя внутренняя история философии, и каковы этапы ее исследования.

Некоторые историки забывают, что не все, признаваемое выдающимся в ту или иную эпоху, таковым является на самом деле, и тем самым совершают ошибку. Чтобы не следовать за мнением молвы, Страхов предлагает сначала определить содержание понятий «философ” и «философия”, а затем подводить под него те или иные учения.

«Философ — это значит человек, равнодушный к мелочам и суетам, занимающим других людей, человек, спокойный там, где другие волнуются, не возносящийся в счастье и не падающий духом в беде и т.д.” (1, с.12). Идеал философа для русского ученого, как можно видеть, — философ-мудрец древних стоиков. Именно этот образец ему близок. В то же время Н.Н. Страхов отказывает в праве называться философами вольнодумцам прошедшего столетия, ни во что не верящим и не имеющим ничего святого в душе. Такой взгляд совершенно не случаен: ведь именно стоический идеал философа воплотился в христианских отшельниках и монахах средневековья, а для Николая Николаевича современная ему философская мысль неотъемлема от христианского содержания нового мышления, она «воспитана » христианством. «Нам следует убедиться и довести это убеждение до отчетливого понимания, что наше мышление отлично от мышления древних, и что виною этого отличия — христианство… Очевидно, мысль человека приобрела новые силы, новую смелость и твердость; природа ей стала покорнее и мир духовный яснее и понятнее” (1, с.24).

Философ, по Страхову, — это человек, обладающий определенными знаниями, и знанием жизни в частности, но, кроме того, это человек нравственный, стремящийся к духовным идеалам, человек цельный. Такое понимание перекликается с взглядом на мудрость и философию Вл. Соловьева, что свидетельствует о типичности подобной трактовки в русской философии ХIХ в.: «Под мудростью разумеется, не только полнота знания, но и нравственное совершенство, внутренняя цельность духа. Таким образом, слово «философ” означает стремление к духовной цельности человеческого существа” (7, с.227). Так, Страхов признает практически абсолютной философскую систему Фихте-Гегеля именно в силу слияния в этой системе трех аспектов — знания, истины и морали.

Термин «философия” тем более нуждается в уточнении и четком выделении вопросов, относящихся к ее области, так как часто используется в различных смыслах. Н.Н. Страхов считает необходимым провести с этой целью классификацию существующей литературы и учений, претендующих на звание философских. В качестве основания деления в классификации используются приемы мысли:

1) популярная философия;

2) университетская философия;

3) философия в строгом, или собственном смысле слова.

Под популярной философией при этом понимается то же содержание, что и у Гегеля: весьма распространенные, имеющие массу приверженцев теории, использующие известные широкой публике понятия, отличающиеся простотой и определенностью построений. Поскольку они, по сути, становятся убеждениями (то есть, предубеждениями), то не утруждают себя доказательствами, теряя критическое отношение к своим основам, а, следовательно, не могут быть чисто философскими.

Университетская философия, конечно, ближе к собственно философской мысли, она «хранительница учености и преданий в этой области”(1, с.16),ее долг поддерживать преподаваемый предмет на определенном уровне. Она тоже имеет ряд почитателей, питающих доверие к авторитету профессуры. Однако, ее существенный недостаток _ несвобода в преподавании, отсутствие возможности собственного философствования. Живая философская мысль оказывается закованной в оковы шаблона, традиции, внешнего изложения истории философии, субъективизма в преподавании.

«Философия, в истинном смысле этого слова, — вспоминает Страхов слова А. Шопенгауэра, — есть книга за семью печатями, которую один гений передает другому через головы людских поколений”(1, с.18). Чтобы уловить, понять этот момент передачи и прочесть заветную книгу, не существует иного способа, кроме изучения истории философии, с тем, чтобы учиться философствовать. Рассмотрение философии на таком, сущностном уровне и является целью внутренней истории философии.

Как же научиться философствовать? Н.Н. Страхов конкретизирует метод изучения истории философии, который содержит в себе как бы два этапа. Во-первых, начинать следует с анализа какой-либо великой философской системы (причем, не имеет значения, какой именно, так как «идея философии” раскрывается в любой). Прежде всего, устанавливаются основные понятия и категории системы, их взаимосвязь, выявляется основная проблема, разрешением которой занимался автор, — то есть, рассматриваемый материал приводится в естественную систему и устанавливается руководящая идея. Далее, задавая вопрос, как стало возможно данное философское учение, осуществляется регресс к характеристике современной ему эпохи, страны, к социально-историческим условиям его возникновения, теоретическим предпосылкам, национальным особенностям мышления философа. Рассматривается эволюция его взглядов, процесс становления системы, отношение к религии, государству и пр. Фактически основные положения учения аналитически выводятся из совокупности фактов, обусловивших его появление именно в данном виде, в данное время. В результате чего и определяется «удельный вес”, значимость отдельных положений в рамках системы.

Второй этап предполагает сравнение данной философской системы с другими. Роль «руководящей идеи” теперь выполняет идея развития науки. Сопоставляя философские системы прошлого, исходя из нее, можно выявлять их органические связи, оригинальность, новизну и значение для последующего прогресса философской мысли. И лишь, таким образом, мы увидим, как история философии «явится пред нами и во всем разнообразии, и во всей своей связи, Каждое ее явление откроет для нас свое значение, и мы будем все яснее и яснее понимать самую природу философии” (1, с.21).

Вывод


Таким образом, в процессе историко-философских исследований Н.Н. Страхов применяет тот же научный метод, который разработан им для естественных наук. Его «метода” имеет не только общенаучный, но и универсальный характер. Значит, метод науки должен вырабатываться не частными науками, а философией, это не что иное, как философский «взгляд, известным образом определенный и установленный” (2, с. Ш). К этому методу должны предъявляться требования четкости рассуждения, определенности и доказанности выводов, ясности и однозначности изложения, Этих требований придерживался и сам философ. Так, Н. Грот писал о нем: «Стремясь к идеалу простоты, добра и правды… Н.Н. мыслил строго логически и чрезвычайно отчетливо и старался писать, как он выражается в одном письме к нам, «взвешивая каждое слово и каждую запятую, как можно короче и как можно яснее” .

Критик, публицист, философ, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1889). Родился в семье священника. Учился в Костромской духовной семинарии (1840—1844), в Петербургском университете (1845—1848). В 1851 г. Страхов окончил естественно-математическое отделение Главного педагогического института, в 1857 г. защитил магистерскую диссертацию по зоологии.

Достоевский познакомился со Страховым сразу же после возвращения из ссылки, в самом конце 1859 г. или в самом начале 1860 г., в кружке А.П. Милюкова при журнале «Светоч». С 1861 г. Страхов был ближайшим сотрудником журнала братьев Достоевских «Время», а затем «Эпохи», полностью разделяя ту систему общественно-политических взглядов Достоевского, которую обычно называют «почвенничеством». Из философских работ Страхова, в которых он является последователем Г.В.Ф. Гегеля, наибольшую известность получили книги «Мир как целое» (2-е изд., 1892), «Философские очерки» (1895), «Об основных понятиях психологии и физиологии» (2-е изд., 1894). Из литературно-критических работ Страхова важнейшими являются: «Критические статьи о Тургеневе и Толстом» (2-е изд., 1895) и «Борьба с Западом в нашей литературе» (3-е изд., 1898), а также первая большая биография Достоевского в первом томе Полного собрания сочинений писателя (1883).

Несмотря на всю идейную близость Достоевского и Страхова и их принадлежность к лагерю «почвенников», на их многолетние встречи (неприятие революционно-демократической критики, общность взглядов, совместное путешествие по Италии в 1862 г., Страхов — свидетель со стороны Достоевского на его свадьбе в 1867 г., их дружеская переписка в 1867—1871 гг., статья Страхова о «Преступлении и наказании» в «Отечественных записках» (1867, № 3, 4), сотрудничество Страхова в «Гражданине» в 1873 г., редактируемом Достоевским, посещение Страховым Достоевского практически каждое воскресенье в последние пять лет его жизни), они все-таки никогда по-настоящему не были близки друг к другу. Это особенно ярко вскрылось в известном письме Страхова к Л.Н. Толстому от 28 ноября 1883 г. (см.: Переписка Л.Н. Толстого с Н.Н. Страховым. Т. 2. СПб., 1914. С. 307—310. Первоначально — в журнале «Современный мир». 1913. № 10), перед которым Страхов кается в том, что так односторонне обрисовал фигуру Достоевского в своих «Воспоминаниях» о нем и приписывает Достоевскому преступление, которое совершили Свидригайлов и Ставрогин. Хотя и в «Воспоминаниях» Страхова о Достоевском уже намечалась (правда, очень осторожно) «обличительная» тенденция (правда, ниточка тянулась еще раньше, от письма Страхова к брату от 25 июня 1864 г.: «С Достоевскими я чем дальше, тем больше расхожусь. Федор ужасно самолюбив и себялюбив, хотя и не замечает этого, а Михайло просто кулак, который хорошо понимает, в чем дело, и рад выезжать на других»), так полно развившаяся в письме к Л.Н. Толстому. Но и Достоевский далеко не идеализировал Страхова. Вот что он, например, говорил о нем в письме к своей жене А.Г. Достоевской от 12 февраля 1875 г.: «Нет, Аня, это скверный семинарист и больше ничего; он уже раз оставлял меня в жизни, именно с падением «Эпохи», и прибежал только после успеха «Преступления и наказания»», а в записных тетрадях Достоевского 1872—1875 гг. есть строки: «Если не затолстеет как Страхов, затолстел человек». В 83-м томе «Литературного наследства» впервые приводится запись Достоевского о Страхове, датируемая 1877 г.: «Н.Н. С<трахов>. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится:

Она сидит за пирогом
И речь ведет обиняком.

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув двух мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми и взыскательными. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков — и так на всю жизнь. Главное в этом славолюбии играют роль не столько литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и два казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную, грубосладострастную пакость готов продать всех и всё, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать. Я еще больше потом поговорю об этих литературных типах наших, их надо обличать и обнаруживать неустанно».

Комментируя эту антистраховскую запись Достоевского, Л.М. Розенблюм справедливо предполагает, что Страхов видел эту запись, когда А.Г. Достоевская предоставила ему и профессору О.Ф. Миллеру возможность ознакомиться с архивом Достоевского для подготовки первого тома посмертного Собрания сочинений писателя и когда было решено издать также большую часть последней тетради Достоевского. Совершенно очевидно, замечает Л.М. Розенблюм, что А.Г. Достоевская не заметила этой антистраховской записи, иначе она бы упомянула о ней в заявлении по поводу письма Страхова к Л.Н. Толстому. «Страхов, конечно, понимал, — пишет Л.М. Розенблюм, — что со временем не только последняя тетрадь Достоевского, но и все остальные будут опубликованы. Знал он также, что когда-нибудь будет издана и переписка Льва Толстого. Быть может, и эту мысль отчасти имел он в виду, направляя письмо Толстому, своеобразный «ответ» Достоевскому».

Об истоках гнусной клеветы Страхова рассказывает внучка знакомой Достоевского А.П. Философовой З.А. Трубецкая: «Когда Достоевский бывал в великосветских салонах, в том числе у Анны Павловны Философовой, он всегда, если происходила какая-нибудь великосветская беседа, уединялся, садился где-нибудь в углу и погружался в свои мысли. Он как будто засыпал, хотя на самом деле слышал все, о чем говорили в салоне. Поэтому те, кто первый раз видел Достоевского на великосветских приемах, были очень удивлены, когда он, как будто спавший до этого, вдруг вскакивал и, страшно волнуясь, вмешивался в происходивший разговор или беседу и мог при этом прочесть целую лекцию. Мой дядя Владимир Владимирович рассказывал нам следующий эпизод, очевидцем которого он был сам.

На этот раз гостей у Анны Павловны было немного, и после обеда все гости, среди которых был и Достоевский, перешли в маленькую гостиную пить кофе. Горел камин, и свечи люстр освещали красивые отливы платьев и камней. Началась беседа. Достоевский как всегда забрался в угол. Я, рассказывал дядя, по молодости лет, подумывал, как бы удрать незаметно… Как вдруг кто-то из гостей поставил вопрос: какой, по вашему мнению, самый большой грех на земле? Одни сказали — отцеубийство, другие — убийство из-за корысти, третьи — измена любимого человека… Тогда Анна Павловна обратилась к Достоевскому, который молча, хмурый, сидел в углу. Услышав обращенный к нему вопрос, Достоевский помолчал, как будто сомневаясь, стоит ли ему говорить. Вдруг его лицо преобразилось, глаза засверкали, как угли, на которые попал ветер мехов, и он заговорил. Я, рассказывает дядя, остался как прикованный, стоя у двери в кабинет отца и не шелохнулся в течение всего рассказа Достоевского.

Достоевский говорил быстро, волнуясь и сбиваясь… Самый ужасный, самый страшный грех — изнасиловать ребенка. Отнять жизнь — это ужасно, говорил Достоевский, но отнять веру в красоту любви — еще более страшное преступление. И Достоевский рассказал эпизод из своего детства. Когда я в детстве жил в Москве в больнице для бедных, рассказывал Достоевский, где мой отец был врачом, я играл с девочкой (дочкой кучера или повара). Это был хрупкий, грациозный ребенок лет девяти. Когда она видела цветок, пробивающийся между камней, то всегда говорила: «Посмотри, какой красивый, какой добрый цветочек!» И вот какой-то мерзавец, в пьяном виде, изнасиловал эту девочку, и она умерла, истекая кровью. Помню, рассказывал Достоевский, меня послали за отцом в другой флигель больницы, прибежал отец, но было ужо поздно. Всю жизнь это воспоминание меня преследует, как самое ужасное преступление, как самый страшный грех, для которого прощения нет и быть не может, и этим самым страшным преступлением я казнил Ставрогина в «Бесах»…

Этот рассказ я неоднократно слышала от своего дяди и помню, как он был страшно возмущен, когда прочел печально известное письмо Страхова к Л. Толстому, в котором Страхов приписал преступление Ставрогина самому Достоевскому. Дядя снова вспомнил рассказ Достоевского в салоне Анны Павловны и сказал, что это чудовищная клевета, что этого не могло быть даже и в мыслях Достоевского, ибо мысль еще грешнее действия!».

«С чувством искреннего негодования, — гласил протест, — мы, лично знавшие покойного писателя, Федора Михайловича Достоевского, прочли письмо Н.Н. Страхова к гр. Л.Н. Толстому от 28 ноября 1883 года, напечатанное в журнале «Современный мир», октябрь 1913 года.

В письме этом Н.Н. Страхов говорит, что Ф.М. Достоевский был «зол, завистлив и развратен».

Не говоря уже об известном всему литературному миру факте, что Федор Мих<айлович> взял на себя, после смерти своего брата, М.М. Достоевского, все долги по журналу «Время», в количестве более двадцати тысяч рублей, и выплачивал их до самой своей смерти, существуют свидетельства многих лиц, что он, сам больной и необеспеченный, помогал своему пасынку П.А. Исаеву, больному брату Николаю и семье умершего М.М. Достоевского.

Но не одни только близкие пользовались добротою Федора Михайловича: существуют многочисленные свидетельства, печатные и устные, что никто из обращавшихся к нему незнакомых ему людей не уходил от него без дружеского совета, указания, помощи в той или другой форме. Мог ли поступать подобным образом человек, «нежно любивший одного себя», как о нем пишет Н.Н. Страхов?

Федор Михайлович, по словам Н.Н. Страхова, был «завистлив». Но лица, интересующиеся русскою литературой, помнят и знаменитую его «Пушкинскую речь», и восторженные и защитительные статьи, и отзывы его в «Дневнике писателя» о Некрасове, гр. Л. Толстом, Викторе Гюго, Бальзаке, Диккенсе, Жорж Занде, которым он, очевидно, не «завидовал». Подозревать Федора Михайловича в зависти к чинам, карьере или богатству других людей было бы странно, когда он сам, во всю свою жизнь, ничего для себя не искал и добровольно раздавал нуждающимся все, что имел.

Но еще поразительнее для нас в письме Н.Н. Страхова — это обвинение Федора Михайловича в «разврате». Лица, близко знавшие его в молодости в Петербурге и в Сибири (А.П. Милюков, С.Д. Яновский, д-р Ризенкампф, бар. А.Е. Врангель и др.), в своих воспоминаниях о Федоре Михайловиче ни единым намеком не обмолвились о развращенности его в те отдаленные времена. Мы же, знавшие Федора Мих<айловича> в последние два десятилетия его жизни, можем засвидетельствовать, что знали его как человека, больного тяжкою болезнию (эпилепсией) и вследствие ее иногда раздражительного и неприветливого, всегда поглощенного в свои литературные труды и часто удрученного житейскими невзгодами, но всегда доброго, серьезного и сдержанного в выражении своих мнений. Многие из нас знают Федора Михайловича и как прекрасного семьянина, нежно любившего свою жену и детей, о чем свидетельствуют и его напечатанные письма.
Все сказанное Н.Н. Страховым в вышеупомянутом письме до того противоречит тому представлению, которое мы вынесли о нравственном облике Ф.М. Достоевского, из более или менее близкого с ним знакомства, что мы считаем нравственным долгом своим протестовать против этих ни на чем не основанных и голословных обвинений Н.Н. Страхова». (Белов С.В. Переписка А.Г. Достоевской с современниками // Байкал. 1976. № 5. С. 144)

Этот протест не был напечатан отдельно, а был положен А.Г. Достоевской в основу специальной главы ее «Воспоминаний» «Ответ Страхову» (С. 416—426). Историю этой клеветы Страхова подробно исследовал и убедительно опроверг В.Н. Захаров в своей книге «Проблемы изучения Достоевского» (Петрозаводск, 1978), хотя и опровергать-то ничего не надо было, ибо «гений и злодейство — две вещи несовместные» (см.: Белов С.В. «Гений и злодейство — две вещи несовместимые» // Ф.М. Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб., 1993. С. 5—20).

Известны 24 письма Страхова к Достоевскому и 25 писем Достоевского к Страхову.

Роль философа и литературного критика, библиотекаря Н.Н. Страхова в эволюции духовной культуры России во второй половине XIX века

Г. И. Захарова
Заведующая отделом
краеведческой литературы
Белгородской государственной универсальной
научной библиотеки

«С самого детства у меня была любовь к книгам, и знаменитые имена писателей, ученых и философов возбуждали во мне благоговение и желание познакомиться с их произведениями» (Н.Н. Страхов). Эти слова замечательного философа и публициста, литератора, редактора и педагога, нашего земляка Н.Н. Страхова стали девизом литературно-краеведческих чтений, посвященные его памяти, которые с 1998 года традиционно проходят в Белгородской государственной универсальной научной библиотеке (БГУНБ). Более 10 лет Николай Николаевич Страхов, известный в истории русской культуры, прежде всего, как философ и литературный критик, был библиотекарем Императорской публичной библиотеки Санкт-Петербурга, этот аспект его многогранной деятельности особенно интересен читателям и сотрудникам библиотек Белгородчины.
27 апреля 1873 года на имя директора И.Д. Делянова, занимавшего этот пост в период с 1866 по 1882 гг., поступило прошение от коллежского асессора Н.Н. Страхова, до этого служившего во 2-й гимназии С.-Петербурга старшим учителем, с просьбой о приеме на службу. С 1 августа 1873 года Н.Н. Страхов зачислен библиотекарем, зав. Юридическим отделением в чине надворного советника . Система ответственности библиотекарей за определенные отделения существовала в библиотеке с 1850 года, отделениям был придан характер более или менее самостоятельных в административном отношении структурных частей библиотеки.
В архиве РНБ и в настоящее время хранится оригинал личного дела бывшего сотрудника Николая Николаевича Страхова, в котором имеются собственноручно им написанное прошение, приказ по библиотеке о зачислении его библиотекарем Императорской Публичной библиотеки, прошения о предоставлении очередных отпусков во время службы, другие документы этого периода жизни нашего замечательного земляка. Именно на время службы в библиотеке приходятся представления к очередным званиям: коллежского советника (1878 год), статского советника (1880 год). В 1881 году Н.Н. Страхов за безупречную службу награжден орденом Анны II степени. В 1885 году в ноябре, при увольнении на пенсию, награжден орденом Владимира III степени. В 1886 году получил звание действительного статского советника. Копия документов из личного дела Н.Н. Страхова периода его службы в Императорской Публичной библиотеке имеется в фонде отдела краеведческой литературы БГУНБ.
Исследователи творчества нашего известного земляка уже писали о том, что сам Н.Н. Страхов неоднократно подчеркивал, что решение о поступлении на службу в Публичную библиотеку было вызвано причинами не только материального характера. Он постоянно чувствовал недостаток образования и потому решил: лет десять ничего не писать и учиться. Как известно, период работы в Публичной библиотеке и в самом деле был известен как «период молчания» и накопления знаний. Николай Николаевич считал необходимым совершенствовать свое образование, расширять границы знания. Однако служба в библиотеке того времени требовала высочайшего трудолюбия, незаурядных способностей, хотя, одновременно, давала возможность постоянно повышать свою квалификацию, овладевать новейшими достижениями отечественной и зарубежной науки.
Нужно отметить, что открытие Публичной библиотеки в 1795 году (для читателей 2 (14) января 1814 года) является знаменательным событием в истории отечественной культуры, которое оказало огромное влияние на развитие духовной жизни России. Императорская Публичная библиотека (в настоящее время Российская национальная библиотека) становится хранилищем всего, что дали русские люди в общечеловеческую сокровищницу мысли, науки, литературы. К середине 60-х годов XIX века Публичная библиотека стала пользоваться славой наиболее благоустроенного в России книгохранилища. Согласно многочисленным источникам, от библиотекарей «публички» требовалось знание библиографии, иностранных языков и строгое исполнение правил службы в библиотеке. Библиотекарями и их помощниками могли быть, как правило, чиновники, т.е. лица, состоящие в каком-либо классе табели о рангах.
В записке А.Ф. Бычкова, директора библиотеки в 80-90-е гг. XIX века, к проекту нового устава библиотеки «О значении звания библиотекаря» отмечалось: «Библиотекарь не должен быть только хранителем, регистратором и только выдавать книги. Он должен быть в курсе современной науки, чтобы обеспечивать квалифицированные библиографические работы, систематическое пополнение фонда, а также научно обоснованно отвечать на вопросы читателей» . Надо полагать, только незаурядный человек, обладающий незаурядными знаниями, мог заниматься таким ответственным делом.
К фондам Публичной библиотеки, к знаниям ее сотрудников обращались многие видные представители отечественной науки и культуры. Вполне естественно, что Н.Н. Страхов был знаком и дружил со многими выдающимися людьми своей эпохи. В период службы в Библиотеке проявляются глубокие знания, эрудиция этого удивительного человека, не оставшиеся незамеченными современниками.
Так, на протяжении более 30 лет за справочно-библиографической помощью обращался Л.Н. Толстой. Всякий раз, приезжая в Петербург, Л.Н. Толстой посещал Публичную библиотеку. О частых обращениях великого писателя за помощью на протяжении не одного десятка лет свидетельствует его переписка, в том числе многолетний обмен посланиями с Н.Н. Страховым. В сентябре 1873 года Л.Н. Толстой в письме к Страхову писал: «…Вы мне так хорошо описали ваше место в библиотеке, что я вижу вас там и мечтаю о том, как …солдат введет когда-нибудь меня к вам» . В августе 1877 года в письме спрашивает: «…Нет ли книги, в которой бы можно найти описание нынешнего царствования?» .
За годы службы в Публичной библиотеке Николай Николаевич неоднократно вносил предложения по совершенствованию работы. Именно он одним из первых в сложных случаях при выполнении запросов стал прибегать к помощи специалистов, не служивших в библиотеке. Страхов часто использовал подобную форму обслуживания, подбирая материалы по просьбе Л.Н. Толстого. Позже эта форма стала традиционной в практике работы Публичной библиотеки. Благодаря Страхову в отдел рукописей библиотеки поступили рукописи произведений Л.Н. Толстого «Анна Каренина», «Что такое искусство?» и другие.
Одна из граней обширнейшей литературоведческой работы Н.Н. Страхова — кропотливый труд по редактированию сочинений Л.Н. Толстого. В письме к Страхову от 5 марта 1875 года Толстой называет его «…человеком, который взялся быть моим литературным и кни-гопродавческим опекуном…» . Чуть позже, 30 марта этого же года, Толстой пишет Страхову: «Очень, очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за все ваши хлопоты по моим делам. Все прекрасно» .
Н.Н. Страхов был достаточно близок с Ап. Григорьевым, которого издавал и пропагандировал. В период пребывания на посту заведующего Юридическим отделением Н.Н. Страхов подготовил к изданию первый том собрания сочинений А п. Григорьева, со своей вступительной статьей.
Под наблюдением и с предисловием Н.Н.Страхова был издан Славянский сборник (1-3 тома). К этому же периоду относятся работа «Об основных понятиях психологии» (СПб., 1878), начало цикла очерков «Борьба с Западом в нашей литературе», сотрудничество в журналах «Русский вестник», «Русь», «Вопросы философии и психологии». За десять лет им опубликовано около 40 статей в периодических изданиях .
Службу в Императорской публичной библиотеке Николай Николаевич успешно совмещал с членством в Ученом Комитете Министерства народного просвещения (1874-1896). Именно Н.Н. Страхов в 1880 году был послан депутатом Публичной библиотеки на открытие памятника А.С. Пушкину в Москве.
Исследователи жизни и творчества Николая Николаевича Страхова отмечали бессемейный, ни на что не рассеиваемый образ жизни мыслителя, посвященный науке, книге, именовали рыцарем книги. Опубликованы интересные материалы об уникальной личной библиотеке, собранной Николаем Николаевичем. Годы служения в Публичной библиотеке еще раз демонстрируют величайшее уважение к научной мысли и преданность ей.
Более подробно с трудами Николая Николаевича Страхова и литературой о нем можно познакомиться в отделе краеведческой литературы БГУНБ, специалисты которого в настоящее время продолжают изучение жизни и деятельности нашего земляка в период его работы в Императорской Публичной библиотеке.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *