Не искушай

Вы слышали раньше уже эти слова, взятые из книги Второзаконие. Они особенно хорошо известны, потому что Иисус цитировал их самому дьяволу, когда был искушаем в пустыне. Иисус сказал: «Не искушай Господа Бога твоего» (см. Втор. 6:16; Мф. 4:7). Но что именно это значит, и как это применимо к христианам и коронавирусу?

В пасхальное воскресенье один пастор в Луизиане проигнорировал запрет штата на большие собрания, призвав свою общину собраться вместе на праздник. Они не собирались бояться вируса. Власти их не закроют.

И вот, сообщается, что юрист церкви, который присутствовал на последних церковных собраниях, борется с COVID-19. Другой прихожанин уже умер, предположительно, от вируса, хотя пастор оспаривает это.

«Бог больше, чем этот страшный вирус» — это правда

22 марта один очень уважаемый пастор в штате Вирджиния проигнорировал правила штата, созвав своё собрание.

Во время служения он с гордостью отметил, что на собрании присутствует больше десяти человек, ободряя их свободно приветствовать друг друга. Он также провозгласил, что «Бог больше, чем этот страшный вирус».

Его провозглашение, безусловно, было истиной. Бог бесконечно больше, чем этот или любой другой вирус.

К сожалению, этот горячо любимый пастор скончался, став ещё одной жертвой COVID-19. На сегодня у четырёх членов его семьи положительный результат теста на коронавирус.

Его дочь, одна из инфицированных, теперь призывает других соблюдать правила штата.

Какой в этом урок?

Мы не должны искушать Господа

Должны ли мы трепетать от страха перед вирусом? Конечно же нет.

Должны ли мы подчиняться всем последним капризам и диктату правительства, даже когда местные власти виновны в опасном обмане? Абсолютно нет, как недавно подтвердил Департамент Юстиции США.

Но мы не должны искушать Господа. Другими словами, мы не должны добровольно и без необходимости подвергать себя опасности и при этом ожидать от Него чуда.

В Евангелии от Матфея мы читаем, что дьявол, видимо, в видении, переносит Иисуса в Иерусалим «и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею».

Удивительно, сатана цитировал Иисусу Библию, как бы невероятно это ни звучало. (Печально, но факт: дьявол знает Библию намного лучше, чем многие христиане.)

И дьявол, казалось, прав. В конце концов, разве не написано в Пс. 90:11-12, что Божьи ангелы будут защищать преданных Ему людей, не позволяя им преткнуться ногою о камень?

Если Иисус действительно Сын Божий, что делает Его самым преданным слугой из всех, тогда это обетование безусловно применимо к Нему.

«Докажи это, — говорил дьявол. — Спрыгни с крыши храма, и пусть ангелы поймают тебя».

Иисус ответил: «Написано также: не искушай Господа Бога твоего» (см. Мф. 4:5-7).

Вы видите, в чём смысл?

Мы можем иметь веру в опасных ситуациях, не искушая Бога

Одно дело, когда вы проповедуете Евангелие на берегу моря в изолированной деревне, и внезапно все жители деревни заболевают. Некоторые из них даже умирают.

И вот, вы в одиночестве, исполняющий Божье дело. И у вас нет никакой медицинской помощи. Бог либо избавит вас, либо вы тоже заболеете и даже умрёте.

Вы безусловно можете обратиться к Нему за защитой и исцелением. В этом нет никакой самонадеянности.

Или Господь может послать вас с миссией нести Евангелие в опасный регион. Вы знаете, что вас могут убить из-за вашей миссии. Но вы готовы рискнуть своей жизнью ради Иисуса, и вы осознали цену до того, как приступить к выполнению миссии.

Совершенно другое дело, когда вы добровольно помещаете себя в опасную ситуацию, хотя вы не должны этого делать, а затем ожидаете, что Бог защитит вас. Ещё хуже, если вы превращаете всё в публичную проверку, тем самым провоцируя потенциальный упрёк в сторону имени Господа.

Не упустите суть

Этот пастор из Луизианы очевидно смелый и не стесняется своей веры. И он не боится противостоять правительству, когда чувствует, что его правам угрожают.

Но когда он говорит, что он и его люди не боятся умереть за Иисуса и свободу, при всём уважении, он не понимает сути.

Во-первых, нет никакой необходимости играть с потенциально опасной болезнью. Зачем умирать преждевременно, если у Бога есть более длительная цель для вашей жизни?

Во-вторых, а как же те, кого вы можете инфицировать? Как же невинные люди, стоящие рядом с вами в продуктовом магазине, которым вы неосознанно передаёте вирус?

Вы можете сказать, «Библия повелевает нам собираться вместе в Евр. 10:25, и никто не сможет помешать мне это делать».

На самом деле, этот текст призывает нас не привыкать к самоизоляции. Он не заповедует нам посещать каждое общее служение. Равно как и собираться большими группами. И он точно не говорит нам игнорировать правила общественной безопасности.

Действительно, цитируете ли вы Евр. 10:25, когда ваши дети заболевают ветрянкой, и ведёте их на церковное собрание, чтобы инфицировать других? Или же вы мудро остаётесь дома?

Мы должны быть людьми и мудрости, и веры

Я обоими руками за то, чтобы быть твёрдым в вере, и я лично подвергал себя опасности, чтобы нести Евангелие другим людям. И если Господь даёт нам заповедь, мы исполняем её, независимо от последствий. Но я также понимаю, что искушать Господа — это неправильно.

Да будем же мы людьми и мудрости, и веры. А это значит не искушать нашего Господа.

И да будут эти два пастора, которых я упоминал в статье, больше известны своим трудом для Евангелия в течение всей их жизни, а не этими специфическими событиями, связанными с вирусом.

Автор — Майкл Браун / stream.org
Перевод — Анна Иващенко для ieshua.org

и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее

Это искушение Спасителя диаволом есть образ нашего искушения: и нас враг искушает почестями мира сего. И смотрите, как сыны века сего, обаянные врагом, алчут этих почестей и ради их кланяются врагу своему – диаволу! Каких средств не употребляют для того, чтобы добиться высшей почести, чтобы получить крест или орден, вместо того чтобы искать почестей вышнего звания Божия. Как щекочет каждого самолюбивое и гордое желание стать выше других или сравняться с теми, которые выше нас! Как поднимают многие свои головы, ставше выше своих собратий! Сколько внутреннего услаждения своими преимуществами! Сколько тайной радости, что они не хуже других, что они лучше многих, что они опередили достойнейших своих товарищей, которые при всей добросовестности своей, при всем усердии своей службы, при всех отличных дарованиях своих еще не получили того, что мы, благодаря только счастливым обстоятельствам и, может быть, своим проискам, получили. О! Это диавольское утешение! Это поклонение диаволу: эти люди падают и кланяются диаволу. Итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Братия! Будьте осторожны, не кланяйтесь врагу Божиему, да не отвратит от вас в день оный лица Своего Владыка и Судия всех. Июля 23-го дня 1861 года. Сюда относятся, кроме почестей, и великолепные одежды, служащие к тщеславию, и изысканное убранство квартир, званые обеды и всё, чем хочет человек снискать суетную славу мира сего. Все, изысканно ради тщетной славы одевающиеся и украшающие свои квартиры, кланяются диаволу, который лелеет их, как своих чад и усердных поклонников, побуждает их делать эти постыдные дела, распаляя их пожелания и прихоти.

Но как это власть над вселенною и вся слава ее (временная) преданы диаволу? Верны ли эти слова врага? Царь вселенной есть един Господь, создавший ее: Моя вселенная и все, что наполняет ее (Пс. 49, 12), говорит Он в псалме; равным образом слава есть Его единого на небеси и на земли, почему Он и называется Богом славы: Бог славы возгремел (Пс. 28, 3). Потому слова врага ложны с этой стороны. Но не справедливы ли с какой-нибудь стороны? Если разуметь под вселенною мир, во зле лежащий, и усердно ему служащих похотию плоти, похотию очей и гордостию житейской, то в таком случае слова диавола справедливы, ибо Сам Бог действительно подустил врага искушать грешный род человеческий, продавший ему себя чрез грех, и отдал, так сказать, во власть его: вот, он в руке твоей, только душу его сбереги (Иов. 2, 6).

Дневник. Том IV. 1860-1861.

ДОПОЛНЕНИЯ К ИНТЕРПРЕТАЦИИ СТИХОТВОРЕНИЯ О. МАНДЕЛЬШТАМА «ДА, Я ЛЕЖУ В ЗЕМЛЕ, ГУБАМИ ШЕВЕЛЯ…»

1 Да, я лежу в земле, губами шевеля,
2 И то, что я скажу, заучит каждый школьник:
3 На Красной площади всего круглей земля
4 И скат ее твердеет добровольный.
5 На Красной площади земля всего круглей,
6 И скат ее нечаянно раздольный,
7 Откидываясь вниз до рисовых полей, —
8 Покуда на земле последний жив невольник.
Май, 19351

Среди фундаментальных исследований творчества Мандельштама одно из самых почетных мест занимает книга К. Ф. Тарановского «Несколько эссе о Мандельштаме»2. К сожалению, книга малодоступна и не переведена на русский язык. Это осложняет дальнейшую работу в предложенных автором направлениях. Поэтому, прежде чем перейдем к изложению своей интерпретации стихотворения Мандельштама, дадим лаконичный, но, по возможности, полный пересказ главы «Поэт в своей могиле» из эссе «Почва и судьба»3 (мы позволили себе некоторые изменения в порядке изложения отдельных наблюдений и пронумеровали части своего изложения для удобства ссылок).

1. В стихотворении О. Э. Мандельштама «Да, я лежу в земле, губами шевеля…» эхом отзываются строки А. С. Пушкина из «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Оба стихотворения написаны в период травли поэтов, оба предсказывают грядущую национальную славу их создателей, наконец, оба они, в особенности манделыптамовское, связаны с «кладбищенской» темой (определение M. П. Алексеева: «Само слово «памятник» вызывает прежде всего представление о надгробии»). Строки 1-2, 8 мандельштамовского стихотворения перефразируют отдельные строки пушкинского текста.

2. Существительное земля, возможно, — самое суггестивное в стихотворении. Оно повторяется четыре раза: дважды в именительном падеже, в функции подлежащего (строки 3 и 5) и дважды в предложном (местном), в функции обстоятельства места, выраженного наречием (строки 1 и 8). Строки 3 и 4 с вариациями повторяют две последующие (5 и 6), только эпитеты «ската» различаются («добровольный» и «нечаянно раздольный»). Напротив, два обстоятельства места противопоставлены друг другу; резкий контраст между ними достигается столкновением двух предлогов: «В земле» и «НА земле».

Синтаксическая структура стихотворения не вполне ясна. Возможно, деепричастие «откидываясь» дистанционно управляется глаголом «твердеть», но оно может быть и несвязанным деепричастием, относящимся прямо к подлежащему («скат»), как в стихотворении «Невыразимая печаль» (1909): «И тоненький бисквит ломая, тончайших пальцев белизна». Поскольку эллиптический синтаксис характерен для Мандельштама, предпочтительнее первое решение.

Рифменный рисунок стихотворения можно представить следующей схемой: аВ1аВ2сВ2сВ1. С одной стороны, все четные строки стихотворения связаны одной непрерывной рифмой, с другой, строки 2-8 и 4-6 связаны более тесно. Поэтому рифма «невольник» «вспоминает» свою пару из второй строки «школьник» и заставляет нас вспомнить весь текст первых двух строчек, делая еще более явным контраст обстоятельств «в земле» и «на земле». Повторяющиеся фразы «на Красной площади» и «и скат ее» связаны (семантически и синтаксически) с подлежащим «земля». «Земля» становится центральным образом всей поэмы.

3. Образ «шевелящихся губ» — любимая манделыдтамовская метафора процесса поэтического творчества. Он снова появляется в четверостишии, которое в «Воронежской тетради» следовало за исследуемым стихотворением. С образом «поэтических губ» у Мандельштама часто ассоциируется тема смерти, начиная со стихотворения 1920 г. «Я словно позабыл, что я хотел сказать…». В стихотворении «Холодок щекочет темя…» (1922) смерть рассматривается как расплата за поэзию. То же и в стихотворении «1 января 1924», предвосхищающем настроение Воронежских стихотворений. В стихотворении 1933 г. «Не искушай чужих наречий» этот мотив завершает монолог об искусстве поэзии, и через него осуществляется проекция на образ распятия («И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб, Получишь уксусную губку ты для изменнических губ»).

4. Образ Красной площади в центральных строках стихотворения дается в метафорическом ключе. Красная площадь, действительно, имеет выпуклую поверхность, но гиперболическая превосходная степень «всего круглей» указывает на то, что это — метафора, парафраза известной идиомы «пуп земли» (Ср. в стихотворении Л. Мартынова «Красные ворота» (Новый мир, 1952. Вып. 6): «Земного шара Выпуклость тугая… С Красной площади еще гораздо четче Она Видна — Возвышенность земная!»). Месяцем раньше Мандельштам использовал образ Красной площади в стихотворении «Наушники, наушнички мои…». В последних двух строчках стихотворения бой кремлевскх курантов называется «языком пространства, сжатого до точки». Но если это так, то сам Кремль оказывается центром мира. Здесь мы снова (см. др. части эссе) сталкиваемся с поэтическим мифом «Москва — третий Рим».

5. «Москва — третий Рим», как и всякий миф, предрекающий человечеству светлое будущее, выполняет утешающую функцию, стремится поддержать в людях надежду. Почти все определения, относящиеся к парадигме «земля» — «Красная площадь» — «скат» имеют позитивную оценочность: «всего круглей», потому что оно входит во фразу, которая расшифровывается как «ось вселенной» (К. Ф. Тарановский апеллирует к английскому эквиваленту выражения «пуп земли»); прилагательные «добровольный» и «раздольный», потому что их общеязыковое значение связано с положительными коннотациями. Правда, наречие «нечаянно», которым характеризуется второе из них, может иметь негативный оттенок значения. Возможно, эпитет «нечаянно раздольный» указывает на то, что «отвердение» ската может стать неуправляемым. Но сам глагол «твердеть» использован с метафорическим значением «становиться все более решительным, стойким, непоколебимым», то есть в положительном смысле. Предлагается следующее прочтение: (1) «скат твердеет, откидываясь до рисовых полей»; (2) «ее скат твердеет , покуда на земле последний жив невольник». Образ «рисовых полей» в предпоследней строчке — прозрачная метонимия Китая, который часто использовался в советской фразеологии как типичный пример «угнетения человека человеком», и, таким образом, закономерно соотносится с «невольником». Следовательно, отвердение ската Красной площади может быть истолковано как метафора его растущей решимости выполнить свою историческую миссию, косвенно заявленную в последней строчке стихотворения: освободить всех «невольников». Последняя строчка предвосхищает конец стихотворения «Обороняет сон свою донскую сонь», перекликающийся с «Интернационалом» и содержащий ономатопейю боя кремлевских курантов (эти мотивы связаны: в 30-е гг. за полночным боем курантов исполнялся «Интернационал»): «Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой! И хор поет с часами рука об руку».

6. Позитивный образ земли резко противопоставлен негативному, «насильственная земля», из стихотворения, следовавшего в «Воронежской тетради» за разбираемым («Лишив меня морей, разбега и разлета…»). Существительное «земля» само по себе нейтрально, и в обоих случаях определения («всего круглей» и «насильственная») относят всю фразу либо к положительному, либо к отрицательному семантическому полю. Таким образом, второе стихотворение показывает оборотную сторону медали. Ранее, в «Стихах о русской поэзии» (1932), встречался у Мандельштама и отрицательный образ ската земли:

И угодливо-поката
Кажется земля пока,
И в сапожках мягких ката
Выступают облака.

7. Есть много общего в содержании стихотворений «На розвальнях, уложенных соломой» и «Да, я лежу в земле». Оба стихотворения говорят об исторической миссии России, с одной стороны, и о жестокости и жертвах истории, с другой. В первом стихотворении эта жертва — связанный царевич, во втором — сам поэт, похороненный заживо. Отношение Мандельштама к своему времени, периоду т.н. «культа личности», было резко негативным и нашло откровенное выражение в его поэзии и прозе. Тем не менее, стихотворение выражает надежду поэта на светлое будущее всего человечества. «Читателю в будущем поколении» и адресовал Мандельштам свое завещание из могилы. В этом также видно сходство со стихотворением Пушкина.

Если первые четыре части главы «Поэт в своей могиле» представляются нам исключительно убедительными, то аксиологический анализ в разделах 5 и 6 вызывает неудовлетворенность. Нельзя не возразить против приписывания позитивной оценки выражению «пуп земли» (в современном русском языке оно употребляется только в ироническом смысле). Едва ли также можно согласиться с общеязыковым («словарным») толкованием оценочности слов вне системы поэтического языка данного поэта. Интерпретация эпитета «всего круглей» — яркий пример возможности двоякого толкования оценочности, но таким же амбивалентным может оказаться и толкование других выражений. Главным недостатком подхода исследователя к тексту является, на наш взгляд, негласное предположение, что текст или сегмент текста допускает только одно толкование, что колебания при интерпретации могут быть только у исследователя, а поэт в каждом конкретном случае желал сообщить нечто вполне определенное, что в «серьезном» стихотворении не может быть каламбурной двойственности. В результате получается, что большая часть образов стихотворения характеризуется положительной оценочностью, и только первые две строчки связываются с «кладбищенской» темой «Памятника» Пушкина. На основании этого делается окончательный вывод о том, что стихотворение говорит об исторической миссии России, с одной стороны, и о жертвах истории, с другой. Стремление к однозначному толкованию текста стало причиной того, что ученый не учел, на наш взгляд, всех аспектов влияния пушкинского и «околопушкинского» контекстов на формирование структуры произведения.

Прежде чем перейти к интерпретации, скажем несколько слов о самой структуре текста. Рифмы четных стихов образуют композицию, охватывающую все стихотворение, поэтому именно они задают наиболее общее членение на двустишия. Не только II и III, но и I и IV пары строк тематически сближаются. Центральные образуют нечто вроде текста в тексте по принципу зеркальной симметрии (АВВА). Зеркальную симметрию в композиции мандельштамовских текстов М. Ю. Лотман связывает с «выходом за пределы временной однонаправленности», рифменная структура в подобных текстах «образует не вектор, даже не цепь, а «систему», характеризующуюся скорее пространственными координатами, нежели темпоральными»4. Это определение хорошо соотносится с тезисом К. Ф. Тарановского о роли «земли» в системе образов произведения. Мы видим, что пространство текста разделено совершенно аналогично тому, как разделено пространство в той модели мира, которую предлагает нам разбираемое стихотворение. Действительно, «область» «Красной площади» отчетливо соотносится с центральными двустишиями, враждебное ей пространство «рисовых полей» (ассоциирующееся с «невольниками») — с последним и первым: сам заживо погребеный «автор» — тоже похоронен вопреки своей воле. Поскольку мы знаем, что речь идет об изгнании, то периферийные двустишия назовем «пространством изгнания». Сравнение «пространства изгнания» с «пространством Красной площади» обнаруживает, что в первом собраны все одушевленные «персонажи» текста — «я», «школьники», «невольники», тогда как во втором есть только «земля» и «скат» ее. Однако «скат» этот описывается как деятельное лицо, он «твердеет» (К. Ф. Тарановский отметил, что здесь мы имеем дело с метафорой неких ментальных процессов), и, к тому же, имеет свою волю. Последнее обстоятельство тем более знаменательно, что персонажи с «периферии» как бы воли не имеют.

Рассмотрим теперь внутритекстовые отношения в свете пушкинского подтекста. Наименьшие сомнения вызывает связь с пушкинским стихотворением I и IV двустиший. К. Ф. Тарановский соотнес их с первыми двумя строфами: строки 1-2 — с началом первой, строку 8 — с концом второй строфы стихотворения Пушкина. Нам представляется, что мотивом необъятных просторов Родины строка 7 связана с третьей строфой Пушкина (совпадают ритмически и словоформы «полей» — «степей», связанные и в плане лексической семантики, и в соотнесенности с юго-восточными провинциями империи). Все затронутые мотивы — (1) посмертной национальной славы, (2) ее временных и (3) пространственных границ — являлись центральными еще в «Exegi monumentum…» Горация. В стихотворении Мандельштама «не хватает» только изложения сущности заслуг автора (4) и обращения к музе (5). Таким образом, релевантными оказываются в первую очередь первые восемь строк, в которых, начиная еще с Ломоносова (у Горация — в первых девяти), и развивается мотив вечности славы поэта. В версии Пушкина первая пара строф легко выделяется благодаря большей независимости самой строфы (тексты Горация и Ломоносова вообще не разделены на строфы, Державин ввел перекрестную рифмовку и альтернацию клаузул, Пушкин сделал каждую строфу синтаксически независимой и укоротил последнюю строчку в ней на треть). Влияние ритмической инерции именно пушкинского текста проявляется у Мандельштама в том, что четвертая строчка «Да, я лежу в земле…» оказывается короче предшествующих: Я 6, 6, 6, 5 (за ней и шестая). С другой стороны, первая пара строф в «Я памятник себе воздвиг…» выделяется концептуально: если в остальном тексте залогом славы называется народная любовь, гражданские заслуги поэта, то здесь пуант в конце второй строфы подчеркивает зависимость славы от существования поэтов как особого сорта людей и поэзии как рода деятельности. С версией Пушкина стихотворение сближает и «дематериализация» идеи памятника: Пушкин отказался от характеристики прочности памятника (в этом состояло основание для сравнения «памятника» с металлами и египетскими пирамидами у Горация, Ломоносова и Державина, Пушкин сравнил свой «памятник» с «Александрийским столпом» по признаку «высоты», понимаемой скорее аксиологически, нежели физически); Мандельштам вообще не называет никакого знака, напоминающего о том, что он сделал. В памяти потомков должно остаться «то, что я скажу», само слово, обращенное к «каждому школьнику». Актуальность сообщения у Мандельштама подчеркивается тем, что торжественные слова первых двух строчек оказываются только предисловием к самому важному. В момент их прочтения слово еще не родилось, о нем говорится в будущем времени, и когда оно все-таки произносится, мы ощущаем свое присутствие при рождении слова.

Однако то, что произносится, вызывает недоумение. Гиперболизированная превосходная степень определения «земли» («всего круглей»), с одной стороны, действительно, может намекать на возвышенность Красной площади (образ, знакомый нам, в том числе, и по живописи В. Кандинского5), но, с другой стороны, она относится не прямо к площади, а к земле, шарообразность которой не допускает сравнительных степеней6. Рожденное слово оказывается парадоксом. Далее характеристика тавтологически повторяется, что еще больше настораживает. В подобных случаях информация возрастает «сама собой» за счет автокоммуникации реципиента сообщения, — эффект, известный нам еще по «витию словес». Сама кольцевая композиция текста способствует «зацикленности» читателя на проникновении в смысл этого образа. Продуктивным в этом отношении оказывается сопоставление все с тем же восьмистишием Пушкина: функциональной парой «Красной площади» оказывается курсивно выделенный коротким стихом «Александрийский столп», ведущий свое «происхождение» от «царственных пирамид» Горация. Значит, все-таки, в стихотворении Мандельштама актуализируется сравнение по признаку высоты (то есть, «круглей всего» значит, действительно, «выше всего»), но на этот раз, как кажется, сравнение это — не в пользу поэта, он находится — «в земле», а «Красная площадь» объявляется самой высокой точкой на планете. Теперь «рисовые поля», связанные с простанством «невольников», раскрываются в новом свете: это заболоченные низины, противопоставленные «поднебесному» центру империи. «Китайские мотивы» актуализируются, но «Красная площадь» оказывается не только не антагонистична феодальному Китаю, но прямо проецируется на него, а также на все империи, начиная с эпохи Горация. Здесь мы находим объяснение мотиву отсутствия воли у «персонажей» периферии и наличия ее у «ската». К. Ф. Тарановский интерпретировал «скат» как «народ»; мы не исключаем такой интерпретации, но традиция «Exegi monumentum…» подсказывает нам другое прочтение: как правило, поэт сравнивает себя непосредственно с первым лицо государства (до Пушкина, правда, только чужого). Действительно, «скат» — единственное активное начало на территории «Красной площади», слова «скат» и «Сталин» сближаются паронимически, наконец, есть и прямая аллюзия на Сталина в отрывке, который К. Ф. Тарановский привел как пример инверсии образа ската земли из рассматриваемого стихотворения: «И в сапожках мягких ката Выступают облака». Слово «кат» (палач) анаграмматически тоже присутствует в «скате». «Красная площадь» явно приобретает коннотацию лобного места; в соединении с мотивом возвышенности, холма этот образ проецируется на Голгофу. Твердость и округлость «Красной площади» вызывают в памяти значение слова голгофа — «череп», «лысая голова». Мотив убийства поэта по-новому открывает нам парафразу в последней строчке стихотворения Мандельштама: «невольник» — свернутое определение, данное Лермонтовым Пушкину в стихотворении «Смерть поэта»: «невольник чести». Следовательно, содержание слова, обращенного к «школьникам», это еще одна инвектива в адрес режима, еще одно стихотворение на тему «Смерть поэта». Но тогда пафос первых двух строчек представляется неоправданным (единственное, что может его убедительно мотивировать в данной ситуации — это скрытый намек на «божий суд», который «ждет»). Однако пушкинский контекст подсказывает и другое решение. Мы помним, что «высота» «нерукотворного памятника» — явление иного порядка, нежели высота «Александрийского столпа», что к зримой высоте она вообще не имеет отношения. В стихотворении Мандельштама не говорится о «памятнике», так что высоту (на этот раз — социального положения) «Красной площади» вообще сравнить не с чем, но Мандельштам показывает тем не менее, что это — ложная высота. «Подсказкой» здесь служит парадоксальная характеристика «земли» «на Красной площади» — «всего круглей». Если мы обратимся к первой редакции стихотворения, то эта парадоксальность станет еще более очевидной:

Там деготь прогудел, лазурью шевеля:
пусть шар земной положит в сетку школьник,
на Красной площади всего круглей земля,
Покуда на земле последний жив невольник.

«Шар земной» здесь прямо назван, и поскольку речь скорее всего идет о глобусе, то мысль о том, что последний может быть круглее в какой-то точке, кажется еще более абсурдной. Остается предположить прямо противоположное: «на Красной площади земля» ближе всего приближена к идеальной форме шара, в этой точке она наименее рельефна, поверхность ее здесь максимально сглажена, усреднена. Такой образ «Красной площади» ближе всего к образу «буддийской Москвы»:

В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай: насильно
был возвращен в буддийскую Москву.
А перед тем я все-таки увидел
Библейской скатертью богатый Арарат…

В этом контексте деепричастный оборот «откидываясь вниз, до рисовых полей» может характеризовать уже не положение поэта-«невольника», а самого «ската»7. Высота положения поэта объясняется тем, что он владеет словом, а слово у Мандельштама неизбежно связывается с самим Предвечным Словом. В свете евангельских аллюзий образ заживо погребенного поэта из первой строчки, который пока еще только «шевелит губами», но вскоре «скажет» то, что дойдет до «каждого школьника», раскрывается как реминисценция из притчи Иисуса Христа о зерне: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоанн 12, 24). Мотив этот, по-видимому, ассоциативно связывается с притчей о сеятеле: «Красная площадь» «твердеет» (умирает), там ничего не «прорастет», «прорастет» именно в воронежском «черноземе» . Так реализуется мотив последней строфы стихотворения Пушкина: «Веленью божию, о муза, будь послушна…». Поэт владеет словом, властитель — волей, но до тех пор, пока существует хоть один поэт, его слово всегда будет выше воли тирана. Стихотворение констатирует и другой парадокс: именно изгнание, ограничение внешней свободы раскрепощает, придает творческую силу и значительность голосу поэта, именно оно делает его «пророком». Предложенная нами трактовка стихотворения Мандельштама, на наш взгляд, не противоречит той, которую предложил К. Ф. Тарановский. Как показывает опыт рассмотрения данного текста, даже в рамках одной трактовки возможны контринтерпретации. Такое столкновение смыслов предусмотрено самим автором: мотив «ложной высоты» может быть раскрыт только тогда, когда высота эта заявлена в тексте, поэтому во второй редакции стихотворения нет упоминания о «шаре». Исследователи также часто излишне строго придерживаются тезиса о том, что «между шуточными и «серьезными» стихами» Мандельштам «проводил четкую грань», относя иронию к числу атрибутов именно шуточной поэзии. Между тем, встречаются стихи (например, «Холодок щекочет темя…»), в которых трагическая те, а излагается поэтом с иронией. В частности, в разбираемом тексте заключается, на наш взгляд, пародийное травестирование темы известной песни «Широка страна моя родная…» (в «до рисовых полей» явно слышится «до северных морей»). И это не случайно: нечто похожее мы находим в тексте Пушкина9. Но ирония — это только первый шаг на пути к главному смыслу.

Лк.,12 зач.4, 1-15

Иисус, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана и поведен был Духом в пустыню. Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни, а по прошествии их напоследок взалкал. И сказал Ему диавол: если Ты сын Божий, то вели этому камню сделаться хлебом. Иисус сказал ему в ответ: написано, что не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим. И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи. И повел Его в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему в ответ: сказано: не искушай Господа Бога твоего. И окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени. И возвратился Иисус в силе Духа в Галилею; и разнеслась молва о Нем по всей окрестной стране. Он учил в синагогах их, и от всех был прославляем.

Искушение Христа начинается сразу же после Его Крещения. И как в Крещении нам открывается природа и личность Сына Божия. Но не просто ради радости созерцания этой тайны. А ради того чтобы мы, в свою очередь, обрели мужество в сражении жизни против смерти, истины против лжи, реальности против мечты.

За спиной Господа – пустыня с памятью сорокадневного исхода народа Божия. Христос – истинный и верный Слуга Господень, должен пройти по Своему человечеству через испытания – без ропота, без колебаний, без падений – в отличие от ветхозаветного народа Божия. Отныне новый народ Божий может в совершенном доверии Богу следовать за Тем, Кто исполнен Духа Святаго, Кто имеет подлинную силу Божию – не ту, ложную, которую предлагал сатана, но силу всецелого послушания замыслу Божию, даже если это путь страданий и превосходит человеческое разумение.

Можно заметить, что последовательность искушений в Евангелии от Луки несколько отличается от Евангелия от Матфея. Они завершаются Иерусалимом, тем Иерусалимом, который в центре всего Евангелия от Луки. Ибо это место великого последнего противостояния Господа диаволу, кажущегося поражения Мессии и реальной Его победы над злом и смертью. Высшее искушение Христа – избежать такого стечения обстоятельств, в которые вводит Его замысел Божественной любви среди зла мира, и найти иные пути, иные возможности победы. Иерусалим будет местом высшего сражения, но также конечной и решительной победой Христа над злом – в верности Отцу Небесному, Который пребудет с Ним до конца. Смерти Христа на Кресте будет сопутствовать восклицание сотника, прославляющего Бога: «Воистину, Человек этот был праведник». И весь народ, «видя происходящее», сознавал свой грех, «бия себя в грудь» (Лк. 23, 47–48).

С самого начала служения Христа дьявол вынужден отступить от Него – но «до времени». И на горе Елеонской – перед лицом Отца Небесного, надо будет молиться, чтобы не впасть в искушение (Лк. 22, 40), да совершится воля Отчая, а не человеческая воля, теснимая страхом. (Лк. 22, 42). Эту молитву Господь заповедал нам: » И не введи нас во искушение». Речь идет в ней, как свидетельствуют святые отцы, о великом искушении отступничества, предпочтения Богу дьявола. Мы молим Бога в момент искушения, чтобы Он сохранил нас от неисцельного падения, а не о том, чтобы Он Сам не искушал нас – это было бы хулою. Один из древних переводов звучит так: » Не дай нам уступить искушению». И апостол Иаков пишет: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает, потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого» (Иак. 1, 13).

Евангелие искушений предлагается нам для того, чтобы мы поняли, что поистине Иисус есть Христос, Сын Божий, что в силе Духа Святого Он имеет власть побеждать всякое искушение и принимать все последствия Своего послушания замыслу Отчему и Его любви к нам. Диавол бросает Господу вызов: «Если Ты Сын Божий». В этом «если» – все испытание веры. Подлинно ли Он – Спаситель? Подлинно ли у Него есть сила, которая позволит Ему повернуть наш мир к любви, к верности истине, к вечному блаженству, к победе над смертью? Петр был испытан во время бури на озере: «Если это Ты, Господи», – сказал он, но усомнился, и тотчас погрузился в воды смерти. Любовь к Богу, доверие и верность Ему запрещают всякое «если».

Слово Божие уверяет нас, что мы можем без боязни идти ко Господу по морю, какие бы ни вздымались волны и какой бы силы ни был ветер. Нам дано обетование, что если мы приемлем дар стать в Нем и Им сынами Божиими, мы тоже можем пройти через зло и смерть до славы воскресения.

На нашем пути мы встретимся с искушением превратить камни в хлеб, то есть обожествить материальные блага, деньги, собственность. Иначе говоря, увидеть в них предмет наших устремлений, место нашего счастья. Мы встретимся с искушением восходить все выше, на вершину нашего «я», принимая себя за Бога, поклоняясь себе и подчиняя все нашему желанию.

Во втором искушении дьявол показал Господу все царства вселенной во мгновение времени и сказал: «Если Ты поклонишься мне, то все будет Твое». Это искушение компромисса со злом. «Отступи немного от требований, о которых говорит Твое Евангелие и все последуют за Тобой». Но в войне со злом не может быть компромисса. Мы встретимся с искушением создать такого бога, который бы был у нас в услужении, магического бога, который обещает нам спасение с самыми малыми нашими усилиями, ограниченными исполнением некоторых церковных установлений, заменяющими требования трудного и опасного служения Церкви.

Дух Святой говорит с нами в этом Евангелии, напоминает нам слово истинного Сына Божиего, сказанное апостолам: «В мире скорбны будете. Но мужайтесь, Я победил мир» (Ин. 16, 33).

Тайна искушения неисследима. Человеческая жизнь исполнена искушений. «Она – воинская служба», как говорит книга Иова, в ней – трудности, страдания, искушения, которые могут достигать предельных глубин, и иногда как будто превосходить наши силы. Но Христос уже победил, и мы не должны ничего бояться. Тайна христианина – в том, что все уже совершилось, и все еще предстоит совершить. И Христос истинный Сын Бога и истинный человек, пребывает с нами на всех наших путях, заповедуя нам: «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи» и «Не искушай Господа Бога твоего».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *