Непомнящий о пушкине

Биография

Окончил филологический факультет МГУ, отделение классической филологии (1957); одногруппник будущего академика М. Л. Гаспарова. В 1963—1992 годах работал редактором в журнале «Вопросы литературы», с 1992 года — старший научный сотрудник Института мировой литературы РАН. Председатель Пушкинской комиссии ИМЛИ (с 1988 года). Доктор филологических наук (1999, по докладу «Феномен Пушкина как научная проблема: к методологии историко-литературного изучения»). Лауреат Государственной премии России 2000 года в области просветительской деятельности за книгу «Пушкин. Русская картина мира».

Специалист по творчеству Александра Сергеевича Пушкина, автор книг «Поэзия и судьба. Статьи и заметки о Пушкине» (1983, дополненное издание 1987), «Пушкин. Русская картина мира» (1999), «Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы» (2001), «На фоне Пушкина» (2014).

В конце 1960-х годов был исключён из КПСС за подготовку коллективного письма в поддержку политзаключенных Ю. Галанскова и А. Гинзбурга. В 1971 году вместе с известными советскими пушкинистами Татьяной Цявловской, Натаном Эйдельманом и Ильёй Фейнбергом участвовал в просмотре и обсуждении поставленного Михаилом Козаковым во МХАТе спектакля «Медная бабушка» по пьесе Леонида Зорина об Александре Пушкине.

Супруга — актриса Татьяна Евгеньевна Непомнящая (род. 1931); сын Павел.

Глава 3. Сказки а.С.Пушкина

«Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пуш­кин» — так начал свою речь о Пушкине Александр Блок. Детство и Пушкин — понятия нерасторжимо связанные, за­кономерна и тема «Пушкин и детская литература», хотя Пуш­кин ничего не писал специально для детей. Более того, прин­ципиально отвергал такую возможность: сохранились свиде­тельства его решительных отказов сотрудничать в детских журналах.

Пушкин не писал для детей, возможно, не видя проку: сам воспитывался на серьезной, «высокой» литературе, читал в детстве Плутарха, Вергилия, Горация, Расина, Мольера (по-французски!). Возможно, потому, что низко ценил (а может, объективно?) уровень современной литературы этого рода. И все же сумел в потоке детских книжек заметить «Историю

России в рассказах для детей» А.О.Ишимовой, заметить и высоко оценить.

Да, Пушкин не адресовал самым юным читателям ни сти­хов, ни прозы, но многие его произведения любимы детьми, прочно вошли в круг чтения.

Эти и многие другие стихи знакомы уже малышам. В дет­ское чтение вошли «Песнь о вещем Олеге», отрывки из «Рус­лана и Людмилы», «Цыган», повесть «Капитанская дочка», «Дубровский». Стихи Пушкина вошли в золотой фонд дет­ского чтения как непревзойденные образцы отечественной поэзии, отличающиеся глубиной мысли и изумительной об­разностью. Совершенно особенное значение в первоначаль­ном чтении имеют сказки Пушкина. По словам А.Ахмато­вой, «Прологу» к «Руслану», сказкам «волею судеб было пред­назначено сыграть роль моста между величайшим гением России и детьми».

Исследованию сказок Пушкина посвящены многие рабо­ты литературоведов, фольклористов (М.Азадовский, С.Бон-ди, И.Лупанова, Д.Медриш, Т.Зуева, С.Сапожков, Д.Бла­гой), педагогов (М.Рыбникова, С.Елеонский, В.Коровина), поэтов и писателей (А.Ахматова, С.Маршак, К.Чуковский, А. Шаров). Составилась целая библиотека таких исследова­ний. Выделим некоторые аспекты, приближающие сказки Пушкина к детскому чтению.

В книге В. Непомнящего «Поэзия и судьба» можно найти интересное объяснение феномена «детского» у Пушкина. Ли­тературовед убедительно показывает связи между сознанием гения и чувством ребенка. «Ведь гений есть детская модель мира» (Б.Пастернак). Поэт, как и ребенок, всегда устремлен к совершенному порядку, к гармонии, свободе и простоте. Все это можно найти в сказке. Сказка объединяет гения и ребенка.

Обращение Пушкина к сказке было закономерным. Поэт не мог не прийти к сказке. «Что знаешь в детстве, то знаешь на всю жизнь», — говорила М. Цветаева. Юный Пушкин слы­шал сказки от бабушки Марии Алексеевны Ганнибал, от няни, от дворового Никиты Козлова, впоследствии ставшего его дядькой. Поэт живо интересовался фольклором и на Украи­не, и в Кишиневе, и в Поволжье. Самые глубокие художест­венные впечатления от народной поэзии поэт пережил в Ми­

Румяной зарею Покрылся восток, В селе за рекою Потух огонек.

Росой окропились Цветы на полях, Стада пробудились На мягких лугах.

хайловском, слушая, записывая сказки Арины Родионов­ны — талантливой русской сказительницы. «… Вечером слу­шаю сказки… что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэ­ма!» — писал он брату.

В творчестве Пушкина интерес к сказочному, чудесному проявился еще в лицейский период — в незаконченной поэ­ме «Бова». Потом была поэма «Руслан и Людмила», баллады «Песнь о вещем Олеге», «Утопленник», «Жених» (ближе все­го стоящая к сказке). Расцвет сказочного творчества прихо­дится на 30-е годы — «поздний, самый могучий и пророчес­кий период его творчества» (В. Непомнящий).

У Лукоморья дуб зеленый; И днем и ночью кот ученый Златая цепь на дубе том; Все ходит по цепи кругом…

«Пролог» к поэме «Руслан и Людмила» воспринимается читателями как пролог ко всем пушкинским сказкам. Он был написан поэтом в 1828 году для второго издания поэмы. «Про­лог» подчеркнул сказочную сторону «Руслана и Людмилы», в котором так полно и художественно совершенно был пред­ставлен мир народно-фантастической поэзии. В пушкинском «Прологе» соединились многие мотивы и образы народных сказок: русалка, леший, избушка на курьих ножках, сказоч­ный королевич, царевна, ступа с Бабой Ягой.

Открывает цикл сказок Пушкина «Сказка о попе и о ра­ботнике его Балде», написанная знаменитой Болдинской осе­нью 1830 года. В основу пушкинской сказки положена фольк­лорная запись бытовой сатирической народной сказки, сде­ланная поэтом в Михайловском. Сатирическая острота «Сказки о попе» послужила причиной запрета на ее публика­цию (впервые она была опубликована В.А. Жуковским под названием «Сказка о купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде» в 1840 году).

Современный читатель, тем более юный, прочитывает эту сказку как озорную, остроумную. Если в ней есть осмеяние («сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок»), то — жадности, глупости, стремления понадеяться на «русское авось». Потому и наказан поп, что хотел схитрить, словчить:

Нужен мне работник: А где найти мне такого

Повар, конюх и плотник. Служителя не слишком дорогого?

За то и проучен проницательным Балдой, который сразу «раскусил» («вычислил» — скажут современные дети) попа. Этот выгодный, «ненакладный» работник действительно слу­жит «славно, усердно и очень исправно»:

Досветла все у него пляшет, Печь затопит, все заготовит, купит,

Лошадь запряжет, полосу вспашет, Яичко испечет да сам и облупит.

Уговор выполнен — неизбежна плата. Плата или грозная расплата, со стороны социально угнетенного работника, как обычно трактуются три богатырских «щелка» (так у Пушки­на!) по лбу «бедного попа».

Балда сноровист, смекалист (с чертями справился) и со­всем не злобен, скорее добродушен («попенок зовет его тя­тей»). Но уговор есть уговор. Наказывая попа, Балда пригова­ривал с укоризной: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

Дети эту сценку готовы воспринять не всерьез, расплату «по­нарошке» (в ребячьих играх счет на щелчки — обычное дело). Фразы «прыгнул поп до потолка», «лишился поп язык», «вы­шибло ум у старика» (а был ли ум? — «толоконный лоб») мож­но понять и в переносном смысле. Детям ближе гуманная трак­товка развязки. А может, и у Пушкина наказание условное?

Уже и того достаточно, что поп весь год промаялся в ожи­дании этого наказания: «не ест, не пьет, ночи не спит: лоб у него заране трещит». Под конец же, завидя Балду, «за попа­дью прячется, со страху корячится».

«Сказка о попе» самая «простонародная» у Пушкина. Она написана стихом раешника, родственным «складной» речи ярмарочных балагуров, скоморошинам и прибауткам. Язык сочный, выразительный, много остроумных устойчивых вы­ражений: «экого послали супостата», «ум у бабы догадлив, на всякие хитрости повадлив». Имя Балда вызывает ассоциацию с Иванушкой-дурачком. Кроме того, по Далю, «балда» — молот, колотушка, кулак, в Нижегородской губернии — па­лица, дубина. Таким образом, в «Сказке о попе и о работни­ке его Балде» «народность содержания и народность формы приходят едва ли не в максимально возможное для сказки в стихах гармонические соответствие»1.

К 1830 году относится начало работы над сказкой о медве­дихе («Как весенней теплою порой…») о прелести всего живо­го. Сказка осталась незаконченной или таковой считается по традиции, хотя ее высоко оценил Ф.МДостоевский в своей зна­менитой Пушкинской речи. Остальные сказки — «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидо-не Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди» (1830), «Сказка о рыбаке и рыбке» (1833), «Сказка о мертвой царевне и о семи

‘Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826—1830). — М: Сов. писатель, 1967. — С.535.

богатырях» (1833), «Сказка о золотом петушке» (1835) — в ос­нове своей волшебные, приближаются к сказочным поэмам.

Каждая из пушкинских сказок неповторима. У каждой свой стих, свои образы, свое настроение. «Сказка о рыбаке и рыб­ке» по содержанию, по смыслу ближе к философским, это сказка-притча. Неторопливо, раздумчиво, словно волны мор­ские, течет поэтическая речь. В конце стихов нет рифмы:

Лексика предельно проста: «жил старик со старухой», «ло­вил неводом рыбу», «старуха пряла свою пряжу». И компози­ция сказки проста — замкнутый круг (В.Непомнящий):

«Вот пошел он к синему морю…

«Смилуйся, государыня рыбка!..»

…Воротился старик ко старухе…

«Воротись, дурачина, ты к рыбке…»

Пошел старик к синему морю…

«Смилуйся, государыня рыбка!»

…Воротился старик ко старухе…

«Воротись, поклонися рыбке…»

…Старичок отправился к морю…

Старичок к старухе воротился…».

Старик покорно-обреченно ходит туда-сюда.

А старуха? Крестьянка — столбовая дворянка — грозная царица — и вновь «у разбитого корыта». Все возвратилось на круги своя.

Для старика же ничего не изменилось, он, как и прежде, будет жить «у самого синего моря», ловить неводом рыбу.

Эти слова были записаны рукой Пушкина на книжной закладке.

«Сказка о царе Салтане…» и «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» близки по поэтике, объединяет их и об­щая тема Дома, всепобеждающей любви. Не случайно самая светлая, теплая сказка — «Сказка о царе Салтане» — написа­на поэтом в год его женитьбы.

Царевна Лебедь — образ идеальной женщины. Создавая его, Пушкин прибегает к песенным мотивам:

Месяц под косой блестит, Выступает, будто пава;

Отпустил он рыбку золотую И сказал ей ласковое слово: Бог с тобой, золотая рыбка!

Воды глубокие Плавно текут.

Люди премудрые Тихо живут.

А во лбу звезда горит; А сама-то величава,

А как речь-то говорит, Словно реченька журчит.

Главная героиня «Сказки о мертвой царевне» из того же ряда возвышенно-прекрасных женских образов:

Между тем росла, росла, Нраву кроткого такого.

Беспристрастное зеркальце утверждает: «Царевна всех милее, всех румяней и белее». Автор подчеркивает не только красоту, но и нравственное совершенство: кроткий нрав, до­верчивость, сострадательность (отношение к нищей черни­це). Сказочная царевна воплощает народный идеал. Оказав­шись в незнакомом тереме,

Она рассудительна, предана королевичу Елисею. Такти­чен ее отказ гостеприимным братьям: «всех я вас люблю сер­дечно; но другому я навечно отдана». Параллели с другими дорогими сердцу Пушкина образами возникают постоянно. Они еще более подчеркивают обаяние героини сказки. И не только обаяние. Постепенно сказки Пушкина предстают в качестве своего рода азбуки национального характера.

Замечательны и мужские образы — Гвидона, королевича Елисея. Царевич Гвидон, мудрый правитель острова Буяна, тоскует по отцу, стремится к нему и добивается торжества справедливости. Королевич Елисей в поисках пропавшей невесты «по свету скачет», отчаявшись, «горько плачет». На помощь герою приходят могучие силы природы: солнце, ме­сяц, «ветер буйный». Поэтично его обращение к ветру:

Ветер, ветер! Ты могуч, Не боишься никого,

Ты гоняешь стаи туч, Кроме Бога одного.

Ты волнуешь сине море, Аль откажешь мне в ответе?

Всюду веешь на просторе,

В сказках Пушкина при кажущейся простоте и понятнос­ти проступают мотивы и образы древнейшей мифологии. В этих двух волшебных сказках особенно активны природ­ные стихии, небесные тела, присутствуют мотивы смерти и воскрешения. Королевичу Елисею удается силой любви пре­одолеть злые чары и пробудить царевну. Чудесным образом спасены от верной гибели царица-мать с младенцем, бро­шенные «в бездну вод».

Ты, волна моя, волна! Плещешь ты куда захочешь, Ты гульлива и вольна; Ты морские камни точишь,

…царевна молодая, Тихомолком расцветая,

Поднялась — и расцвела, Белолица, черноброва,

Дом царевна обошла, Все порядком убрала,

Засветила Богу свечку, Затопила жарко печку…

Топишь берег ты земли, Не губи ты нашу душу: Подымаешь корабли — Выплесни ты нас на сушу! —

просит, заклинает дитя в засмоленной бочке. «И послуша­лась волна…». Доброму человеку содействуют силы, земные и небесные.

Пушкинские сказки устремлены к добру. Злодейство, ко­варство преодолевается. Счастливо воссоединяется семья в «Сказке о царе Салтане…», и «с невестою своей обвенчался Елисей» в «Сказке о мертвой царевне…». Носители зла в сказ­ках не только персонифицированы (ткачиха с поварихой, сва­тья баба Бабариха, царица-мачеха), но и психологизированы. Ими движет зависть, злоба. Но автор гуманен. В итоге эти пер­сонажи разоблачены, но прямо никем не наказаны. Царь «для радости такой» (идет веселый пир по поводу встречи) отпустил всех трех повинившихся родственниц домой. А «злая мачеха» сама скончалась от тоски, не в силах смириться с очевидным.

Сказочный сюжет развивается динамично. Подслушав раз­говор трех девиц, «царь недолго собирался, в тот же вечер обвенчался». А вот только что дитя-царевич покидает боч­ку—и уже становится «могучим избавителем» прекрасной Лебеди. Наутро открыл царевич очи — его венчают княжес­кой шапкой, нарекают князем Гвидоном.

Повествование, как и в сказке народной, Пушкин то ус­коряет, то замедляет, широко вводя повторы общих мест в описании приезда гостей, чудес, сначала «в свете», а потом на острове Буяне. Эти строки отличаются особой поэтичнос­тью. Благодаря им навсегда остаются в памяти великолепные картины: град на острове Буяне, белка-затейница в хрусталь­ном доме, явление богатырей.

Море вздуется бурливо, Тридцать три богатыря.

Закипит, подымет вой, Все красавцы удалые,

Хлынет на берег пустой, Великаны молодые,

Разольется в шумном беге, Все равны, как на подбор,

И очутятся на бреге, С ними дядька Черномор. В чешуе, как жар горя,

Пушкин широко использует здесь приемы не только ска­зочной, но и былинной, песенной поэтики. Выразительны в тексте и другие стилистические приемы: тавтология (грусть-тоска, чудо чудное), постоянные эпитеты (сине море, лебедь белая).

К фольклорной поэзии восходит прием параллелизма:

Ветер весело шумит, Судно весело бежит.

На двойном параллелизме построено четверостишие:

В синем небе звезды блещут, Туча по небу идет,

В синем море волны плещут; Бочка по морю плывет.

Это и пейзаж, и символ, и «живое пространство, где идет сразу несколько жизней — от трех вольных стихий до неви­димого прозябания узников»1.

Характерная особенность пушкинских сказок — мягкий лиризм, окрашивающий повествование. Чаще всего он выра­жается в форме лирических обращений. К ним относится, например, обращение царевны Лебеди:

Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ж ты тих, как день ненастный?

Язык сказок Пушкина прост и лаконичен. Считая народ­ный язык «бесценным кладом», поэт широко использует слова и обороты народной речи, придавая им художественное со­вершенство. В «Сказке о мертвой царевне» героиня так встре­чает богатырей:

Честь хозяям отдала, Хоть звана и не была.

В пояс низко поклонилась; В миг по речи те спознали,

Закрасневшись, извинилась, Что царевну принимали. Что-де в гости к ним зашла,

Установлено, что все сказки Пушкина в той или иной мере созданы на материале фольклора. «Сказка о рыбаке и рыбке» родственна сказке «Жадная старуха», «Сказка о царе Салтане» перекликается с мотивом сказки «О чудесных детях», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» связана с сюжетом народной сказки «Волшебное зеркальце», есть фольклорные аналогии у «Сказки о попе и о работнике его Балде». При этом ни одна из пушкинских сказок не повторяет народную. Более того, сказки Пушкина содержат множество эпизодов, деталей, сюжетов, которые не имеют аналогий в фольклоре. Его сказки не обработка, не пересказы, они — оригинальные произведе­ния поэта, сохраняющие глубинные связи с народным творче­ством. Высоко оценил этот художественный метод М.Горький: «Пушкин был первым русским писателем, который обратил внимание на народное творчество и ввел его в литературу, не искажая… он украсил народную песню и сказку блеском свое­го таланта, но оставил неизменными их смысл и силу».

Наряду с русским фольклором поэт охотно использовал поэтические традиции, сложившиеся в современной ему Ев-

‘Непомнящий В. Поэзия и судьба. — М., 1987. — С.195.

pone. В частности, в его произведениях присутствуют сюже­ты и образы гриммовских сказок (их сборник, изданный в 1830 году на французском языке в Париже, был в библиотеке Пушкина). М.К.Азадовский, анализируя источники сказок Пушкина, отметил, что поэт «с особенным интересом оста­навливается на сюжетах, которые были ему известны и по русским и по западным источникам»1. Пушкин обращается к ним, чтобы выявить всеобщее, всечеловеческое в фольклоре разных народов. В этом еще одно проявление «всемирное™» Пушкина, что особенно подчеркнул Достоевский.

В работе над сказками Пушкин пользуется не только ма­териалами самих сказок, он привлекает и песенные, былин­ные образы, народно-поэтические символы, фольклорные клише, опирается на предшествующие литературные тради­ции, в частности народной, лубочной литературы. Так, на­пример, имена Гвидон, Додон перешли в пушкинские сказ­ки из лубочного «Сказания про храброго витязя, про Бову королевича», имя Бабариха — из сборника Кирши Данилова. Название острова Буяна восходит к мифологии древних сла­вян, упоминается в заговорах.

«Стихия национального, стихия устного народного твор­чества стала для Пушкина своей» (В. Непомнящий). Итогом были сказки Пушкина, представляющие собой удивительное, художественно неповторимое явление.

Поэт не предназначал свои сказки детям, но, как отметил К.И.Чуковский, «дети, к которым и не думал обращаться поэт, когда писал своего «Салтана», «Золотого петушка» и «Царев­ну», ввели их в свой духовный обиход и этим лишний раз доказали, что народная поэзия в высших своих достижениях часто бывает поэзией детской». Читая Пушкина, «можно пре­восходным образом воспитать в себе человека, — считал Бе­линский. — Ни один из русских поэтов не может быть столь­ко, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства».

Пушкин явился великим реформатором русской литера­туры. Он творчески преобразил все ее жанры, открыл сво­бодные пути их развития в перспективе. Его поэзия, его сказки дали новый тон, новое звучание литературе для детей. С твор­чеством Пушкина в круг детского чтения вошла русская клас­сическая поэзия.

‘Азадовский М.К. Пушкин и фольклор//Сказки Пушкина в шко­ле. — М.: Просвещение, 1972. — С.33.

Подумайте, пожалуйста

1. Что определяет ценность сказок Пушкина для детского чтения?

2. В чем художественное своеобразие сказок Пушкина? Фольклорное и авторское в сказках Пушкина?

3. Прочитайте сказку о Белоснежке из сборника братьев Гримм и сопоставьте с ней «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях».

Советуем почитать

Зуева Т.В. Сказки А.С.Пушкина: Книга для учителя. — М.: Просвещение, 1989.

Маршак С. О сказках Пушкина//Соч.: В 4 т. — Т.4. — М., 1960. — С.9-25.

Медриш Д.Н. Путешествие в Лукоморье: Сказки Пуш­кина и народная культура. — Волгоград, 1992.

Непомнящий В. Поэзия и судьба: Над страницами ду­ховной биографии Пушкина. — М.: Сов.писатель,1987.

Сапожков СВ. Сказки Пушкина как поэтический цикл//Детская литература. — 1991. — №3. — С.23—27.

Служенье Пушкину не терпит суеты

«С Пушкиным на дружеской ноге» — этого Валентин Непомнящий про себя не скажет даже в шутку, хотя о главном русском поэте опубликовал десятки статей, издал несколько книг, сделал не одну серию телепередач и, по признанию многих, является самым ярким и глубоким пушкинистом. Гении не прощают панибратства. Никому. Даже лауреатам Гос премии, которую Непомнящий получил за просветительскую деятельность, а именно — за книгу «Пушкин. Русская картина мира». Никто из гигантов отечественной словесности, считает автор, не представил эту картину полнее, чем Александр Сергеевич. Никто проникновеннее, чем Пушкин, не постиг душу русского человека, его духовный строй. Когда-то Непомнящий так и написал: «Пушкин — это Россия, выраженная в слове».

Не убит ли сегодня в России интерес к Пушкину — не столь давней юбилейной вакханалией по случаю 200-летия поэта, использованием его строк в рекламе, поминанием имени классика в программах политических партий, тиснением знакомого профиля на чем попало, осточертевшими остротами про «наше все» и прочими пошлостями? Как это ни удивительно — нет, не убит. Тому подтверждение — реакция зрителей на показанный по каналу «Культура» телецикл (18 передач) Валентина Непомнящего о «Евгении Онегине». «На ТВ потом оборвали все телефоны, завалили редакцию письмами, вопросами: «Когда повторят? Где купить?» Дошло до того, что, как мне сказали, были выпущены диски, хотя такое вообще-то не в обычаях канала».

Он работает в Институте мировой литературы (ИМЛИ) РАН. Руководит Пушкинской группой Отдела русской классики и возглавляет Пушкинскую комиссию Института.

— Пушкинская комиссия что из себя представляет?

— Пушкинская комиссия ИМЛИ — это неформальное подразделение при нашем институте, которое по существу — постоянно действующая Пушкинская конференция в Москве. Притом не собственно московская, но общероссийская и международная. Докладчики приезжают к нам из разных городов мира. Существует комиссия вот уже 20 лет, и на ней сделано и обсуждено около 300 докладов (часть напечатана в наших институтских сборниках «Московский пушкинист»).

— Вот я шел сейчас к вам и в вестибюле ИМЛИ увидел объявление: «Заседание Пушкинской комиссии. Слово «Бог» в «Капитанской дочке». Неужели в творчестве Пушкина что-то еще осталось неизученным? Неужели еще возможны открытия?

— А как же! Вот, например, после упомянутого вами доклада с его простодушным названием завязался интереснейший разговор не только о России XVIII века, но и о русской ментальности вообще, а ведь как это важно сегодня! Да, конечно, неясен целый ряд подробностей биографии Пушкина, неизвестны какие-то письма его и к нему, а все это может иметь отношение к самому главному — его творчеству. Но фактология — такая вещь, которая никогда не может быть прощупана «до конца». И вот одна из самых мучительных для нас проблем — датировка многих пушкинских текстов, порой очень важных. Это мучительная работа, потому что мы в ИМЛИ составляем новое, совершенно небывалое Собрание сочинений Пушкина: в нем произведения размещаются не так, будто в хранилище на полках (лирика отдельно, поэмы отдельно, проза, драмы и пр. — все по отдельности), а в том хронологическом порядке, в каком произведения создавались. В результате творчество Пушкина, его путь предстанут как живой процесс, словно идущий на наших глазах, и это позволит ответить на множество вопросов, многое по-новому понять.

— А есть ли в пушкинистике вечные вопросы?

— Настоящая, великая литература только и занимается «вечными вопросами» (они же — «детские вопросы»): что такое жизнь, смерть, добро, зло, любовь, наконец, главное: что такое человек. Проблема человека, проблема соотношения в нем предназначения и реального его существования — вещь бездонная. Валерий Брюсов сказал, что Пушкин похож на реку с необычайно прозрачной водой, сквозь которую дно кажется совсем близким, а на самом деле там страшная глубина. Простота Пушкина и есть его бездонность; и главная его тема — именно проблема человека. Возьмите хоть стихотворение «Я вас любил…», написанное самыми простыми словами, хоть поэму «Медный всадник», вещь, изученную вроде бы вдоль и поперек; там такая бездна, такое сплетение смыслов…

— Проблематика «Медного всадника» действительно многослойна. И на каждом витке российской истории что-то в этой поэме приобретает для современников особую актуальность, а что-то отступает на второй план. Вот, скажем, сегодня нас может интересовать, как Пушкин относился к петровским преобразованиям. Из «Медного всадника» это можно понять?

— Можно. Пушкин сознавал величие Петра и со временем хотел написать его историю. Мало того, сам государь заказал ему такой труд. И Пушкин очень увлекся темой, буквально вцепился в нее. В одном из писем он сообщает: «Скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок». Но чем дальше он углублялся в историю Петра, тем страшнее ему становилось. И вылился медный памятник, но совершенно иной. Вылился «Медный всадник» — очень страшная вещь. В ней величие Петра — такое величие, которое сверхчеловечно, может быть, даже внечеловечно. Медного всадника никуда не «перетаскивают» — он сам скачет, чтобы раздавить человека (хотя происходит это не наяву, а в помутневшем разуме Евгения). Понимая величие царя-реформатора, Пушкин в то же время понимал, что этот «первый большевик» (так скажет потом М. Волошин) решил Россию, что называется, через коленку переломить, силой «поменять менталитет» народа (о чем нынче мечтают некоторые наши деятели). Было немало толкований «идеи» этой поэмы: «власть и народ», торжество «общего» над «частным» и т.д. Но есть еще один смысл, на сегодня, по-моему, самый актуальный, а именно — страшная «обратная» сторона того, что называется цивилизацией, каковая призвана вроде бы улучшать условия существования человека, но при этом самого-то человека уродует, изничтожая в нем человеческое.

— Еще один сегодняшний вопрос: Пушкин был либералом в европейском значении этого слова?

— Ну, это вещь общеизвестная. Пушкин с молодости был воспитан в духе западного рационализма, просвещения, вольтерьянства, атеизма и т.п. И в этой духовной атмосфере он чувствовал себя как рыба в воде. Но вот его стихотворение «Безверие», написанное в 1817 году по экзаменационному заданию (требовалось описать, как несчастен неверующий человек, или обличить его), с такой искренностью передает муки безверия, что переведи его в прозу, немного поменяй строй речи, и получится прекрасная церковная проповедь.

— Дружба Пушкина с декабристами — тоже свидетельство его либеральных воззрений?

— Да нет, дружба у него всегда основывалась только на человеческих симпатиях, идеология тут была ни при чем. Просто и он, и они воспитывались в одном духе — либеральном. Но ему было свойственно много и независимо думать. И вот, живя в Михайловском, среди народа, с декабристами он начал расходиться во мнениях очень скоро — нисколько не жертвуя при этом чувством дружбы. А после «Бориса Годунова», оконченного в 1825 году, как раз к 7 ноября (правда, по старому стилю), он уже монархист. Но не «кондовый»: просто он утвердился в том, что монархия — оптимальный для России способ правления. «Демократическую» Америку Пушкин презирал. Вяземский называл его «либеральным консерватором».

— Вы тоже, насколько я понимаю, завязали с либерализмом.

— Да я, в сущности, либералом никогда и не был. Был обычный советский человек. Родители — совершенно советские люди, так сказать, «честные коммунисты». Отец в сорок первом ушел добровольцем на фронт, мама долгие годы была секретарем парторганизации. В конце пятидесятых я окончил классическое отделение филфака МГУ (греческий, латынь), а работать стал в фабричной многотиражке, куда меня устроил отец-журналист. В то время, после смерти Сталина и ХХ съезда партии, в среде думающей интеллигенции распространялось мнение, что «порядочные люди должны идти в партию». И когда мне начальство фабрики велело вступать в партию (как «работнику идеологического фронта»), я, не задумываясь, пошел. Потом оказался в «Литературной газете», в литературной среде, много думал о том, что происходит в литературе, в стране, и во мне рос какой-то протест. И постепенно я стал воспринимать свою «партийность» с тоской, будто не в своей тарелке сижу, будто у меня путы на ногах…

— А кончилось тем, что вас из партии исключили.

— Да, в 68-м году. За письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова, выпустивших «Белую книгу» о «процессе Синявского и Даниэля».

— Это знаменитое письмо — ваших рук дело?

— Моих. До этого мне не раз предлагали подписать письма протеста, но они мне все не нравились.

— Чем же?

— А вот этим своим либерально-крикливым, истеричным тоном, дурным вкусом. Но я же был и всерьез возмущен тем, что людей много месяцев противозаконно держат в заключении. В общем, я сел и написал свое письмо — спокойное, я бы сказал толерантное, основанное только на публикациях нашей прессы, а не на сообщениях «вражеских голосов». И под этим письмом подписались двадцать пять человек — от Паустовского и Каверина до Максимова и Войновича, его потом так и стали называть «писательским». А вот Юрий Карякин отказался подписать: «Знаешь, если либералы придут к власти, они во многом будут похлеще, чем большевики», — как в воду глядел… Ну, так или иначе, это спокойное письмо вызвало в «верхах» самую отчаянную злобу. Меня быстро взяли за шиворот и протащили по всем ступенькам лестницы допросов, дознаний, угроз…

— Вами занимался КГБ или это было партийное разбирательство?

— Партийное. Была даже должность такая — партследователь. Началось с разговора в редакции журнала «Вопросы литературы», где я в ту пору работал. Ну а дальше райком, горком, обком… я тогда насчитал двенадцать или пятнадцать разных ступенек. Но я стоял, как вкопанный в землю столб.

— Вас потом с работы не погнали?

— Представьте себе, нет. Главным редактором «Вопросов литературы» был Виталий Михайлович Озеров — писатель и критик насквозь партийный, но человек очень порядочный. Он меня просто понизил в должности: я был завотделом, а сделался младшим редактором. И вместо 230 рублей стал получать 110. И кроме того, мне на год запретили выступать по радио, публиковаться в печатных изданиях. Плюс к тому я лишился возможности издать книгу о сказках Пушкина. И за это я благодарю Бога. Потому что если бы книга вышла в том виде, в каком была написана в 68-м году, мне потом было бы стыдно.

— Неужто образы Попа и его работника Балды там трактовались с классовых позиций?

— Да нет, такого у меня быть не могло. Там было много хорошего, прочувствованного, верного, но в целом я тогда, видно, до темы не дорос, до настоящей глубины не достал. Позже я эту книжку написал заново, теперь она считается одной из лучших на эту тему: я даже слышал ее определение как «классической» — во как!

— Где-то вы сказали, что ваш метод исследования пушкинской поэзии включает в себя, помимо прочего, еще и публичное чтение стихов. Объясните, почему вам без этого трудно обходиться.

— Дело не в публичности. Мне для понимания пушкинских строк требуется их произнесение, a не просто чтение глазами. Стихи — идеальное проявление языка. А русский язык — самый гибкий, самый выразительный. У нас огромную роль играет интонационная музыка. Причем музыка не только в фоническом значении, но и в смысловом. И это всегда меня пленяло в русском языке. Тут большую роль сыграла моя мама, которая мне читала «Медного всадника» на ночь. Я с пяти лет помню эту поэму наизусть. Так вот, в самой музыке стиха таится смысл. Я как-то размышлял над стихотворением «Послание в Сибирь» («Во глубине сибирских руд…»). И вдруг последнюю строчку я прочел не так, как ее обычно читают. Не «и братья меч вам отдадут», а — «и братья меч вам отдадут». Отдадут — значит, вернут обратно то, что взяли. А что было взято у декабристов? У них отняли шпаги и сломали. Их лишили чести дворянской. У них отобрали дворянство. И вот оказалось, что стихотворение это — не революционная прокламация, как считалось, а намек на возможную в будущем амнистию, надежду на которую Пушкин вынес из своего разговора с Николаем I после возвращения из ссылки. В результате получилась большая статья «История одного послания». Или вот «Евгений Онегин». Его невозможно понять по-настоящему, читая глазами. Там половина смысла — в интонации, а ее подсказывает чуткому уху сам пушкинский стих.

— Впервые ваше имя широко прогремело в 1965 году. Известность вам принесла статья «Двадцать строк». С подзаголовком: «Пушкин в последние годы жизни и стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Скажите, чем эта статья так зацепила тогдашнюю читательскую публику?

— Статья была молодая, романтическая, задиристая, со скрытыми шпильками на тему отношения власти к писателям, да еще с дуновениями неосознанной религиозности. А главное — Пушкин был в ней не «классик»-идол, а живой и страдающий человек. В ней же возникло и зерно моего метода: через одно произведение «просматривается» едва ли не весь Пушкин — его жизнь, большой контекст его творчества.

— В те времена литературоведческая статья могла стать бестселлером. Сильнейшее влияние на умы производили, к примеру, «новомирские» публикации Владимира Лакшина о русских классиках. Потому что в произведениях Пушкина, Толстого, Чехова автор «вычитывал» и проклятые вопросы современной жизни, и делал это остро, с публицистическим темпераментом. Такое литературоведение ныне отошло в область предания. Как думаете, почему?

— Думаю, потому, что и сама литература перестала быть тем, чем она раньше была, когда учила мыслить и страдать. Теперь ей отведена роль служанки, источника развлечений. Я не раз напоминал, что по программе Геббельса покоренным народам полагалось только развлекательное искусство. Культура как духовное возделывание человеческой души (культура по-латыни и есть «возделывание») теперь прислуживает цивилизации — устроению удобств житейского быта. Это страшней, чем всякие преследования и запреты. Начальника, цензора можно было иногда обойти, обмануть, можно было найти другой способ высказаться; а деньги — это такой цензор, которого не обойдешь и не обманешь. Это счастье, что среди большевиков попадались люди, выросшие на великой классике XIX века, на прежней системе ценностей, — может, благодаря этому вся русская литература не была запрещена, как был запрещен Достоевский. Если бы это случилось, еще неизвестно, как и чем закончилась бы Великая Отечественная война. Ведь дух нашего народа формировался и укреплялся Пушкиным, Лермонтовым, Толстым, Гоголем, Тургеневым…

— А может, это хорошо, что литература у нас наконец перестала быть общественной кафедрой? Общественной кафедрой литература, так же как и театр, становится только в условиях несвободы. Так, наверное, стоит порадоваться тому, что литература в России теперь не больше, чем литература, поэт — не больше, чем поэт?

— Чему тут радоваться? Для других стран такое положение литературы, может, и не беда; для России это национальная катастрофа. Русская литература по природе своей была проповедником высоких человеческих идеалов, а мы такие люди, что, вдохновляясь высоким идеалом, можем совершать чудеса. А под знаменем рынка… Помню, как в начале девяностых русскую литературу обвиняли во всех наших бедах. Она, мол, виновата в революции, виновата во всем… Появилось ироническое определение: «так называемая великая русская литература». А обращенные к Толстому знаменитые слова Тургенева «великий писатель Земли Русской» были остроумно заменены на ВПЗР. Под знаменем «деидеологизации» (помню, с каким трудом Борис Николаевич Ельцин выговаривал это слово) рыночные понятия стали активно внедряться в массовое сознание, диктовать идеи и идеалы, и в конце концов сам рынок превратился в идеологию, а культура-служение — в культуру-обслугу.

— Вы считаете, рыночная идеология чужда русскому сознанию, отторгается им?

— Надо различать рынок как орудие житейского устроения и рынок как идеологию: это совсем разные вещи. Рынок как орудие был всегда, это и из евангельских притч ясно: Христос пользовался в них примерами рыночных отношений. Еда необходима для жизнедеятельности человека, но если на интересах еды построить все человеческие отношения, они перестанут быть человеческими, превратятся в животные. Примерно то же и с рынком. Когда выгода, прибыль становятся основой идеологии, определяют систему ценностей общества, общество превращается в стадо — либо дикое, хищное, либо тупо-конформистское. Рынок в России был всегда (советское время — случай особый): без обмена услугами общество немыслимо. Но рынок никогда не был у нас точкой отсчета человеческих ценностей. Вспомним А.Н. Островского, одного из современнейших сейчас классиков: во всех этих его толстосумах и хищниках, в глубине души каждого рано или поздно обнаруживается человек. А тема денег… Она в нашей литературе присутствовала, но почти всегда — с оттенком какой-то душевной тяжести, трагизма и… я бы сказал, стыдноватости, что ли… Ведь наша иерархия ценностей складывалась веками как именно духовная, и за века это устоялось. У нас духовное выше материального. У нас идеалы выше интересов. У нас нравственность выше прагматики. У нас совесть выше корысти. Эти очень простые вещи всегда были краеугольными камнями русского сознания. Другое дело, что русский человек в своих реальных проявлениях мог быть ужасен, но при этом он понимал, что ужасен. Как сказал Достоевский: русский человек много безобразничает, но он всегда знает, что именно безобразничает. То есть знает границу между добром и злом и не путает первое со вторым. Мы в своих поступках гораздо хуже своей системы ценностей, но она — лучшая в мире. Центральный пункт западного (в первую очередь американского) мировоззрения — улучшение «качества жизни»: как жить еще лучше. Для нас всегда было важно не «как жить», а «для чего жить», в чем смысл моей жизни. Это ставит нас в тяжелое положение: идеалы Руси всегда были, по словам Д.С. Лихачева, «слишком высоки», порой осознавались как недостижимые — от этого русский человек и пил, и безобразничал. Но эти же идеалы создали нас как великую нацию, которая ни на кого не похожа, которая не раз то удивляла, то возмущала, то восхищала весь мир. Когда много лет назад в Гватемалу после огромного стихийного бедствия съехались спасатели из разных стран, большинство их с наступлением пяти или шести часов застегивали рукава и шли отдыхать: рабочий день был кончен. А наши продолжали работать дотемна. Наши идеалы породили и неслыханного величия культуру, в том числе литературу, которую Томас Манн назвал «святой». А теперь вся система наших ценностей выворачивается наизнанку.

— Вам некомфортно в нынешней культурной ситуации?

— Я живу в чужом времени. И порой у меня, как писал Пушкин жене, «кровь в желчь превращается». Потому что невыносимо видеть плебеизацию русской культуры, которая, включая и народную культуру, всегда была внутренне аристократична. Недаром Бунин говорил, что русский мужик всегда чем-то похож на дворянина, а русский барин на мужика. Но вот недавно один деятель литературы изрек: «Народ — понятие мифологическое». Что-то подобное я уже слышал в девяностых годах, когда кто-то из приглашенных на радио философов заявил: «Истинность и ценность — понятия мифологические. На самом деле существуют лишь цели и способы их достижения». Чисто животная «философия». В такой атмосфере не может родиться ничто великое, в том числе в литературе. Людей настойчиво приучают к глянцевой мерзости, которой переполнены все ларьки, киоски, магазины, и неглянцевой тоже.

— Вы думаете, кто-то осознанно и целенаправленно истребляет в народе тягу к разумному, доброму, вечному?

— Скажу честно — не знаю. Просто, думаю, это делают люди с другим кругозором, с совсем иными представлениями о ценностях, о добре и зле. Одним словом — «прагматики», то есть те, для кого главная «ценность» — выгода, и поскорее. Но Россия — страна Пушкина, Гоголя, Гончарова, Достоевского, Платонова, Белова, Солженицына, Твардовского, Астафьева, — не может жить «прагматикой», истинность и ценность для нее не мифологические понятия. Но сегодня ей усердно навязывают «прагматическую» идеологию. Посмотрите на так называемую «реформу образования» с ее тупой, издевательской лотереей ЕГЭ вместо экзамена, с введением «болонской системы», в которой основательность и широта образования приносятся в жертву узкой специализации, наконец — с самым чудовищным: с выведением русской литературы из категории базовых предметов. Последнее — повторю еще и еще раз — это крупнейшее преступление против народа, против каждого человека, особенно молодого, убийственный удар по нашему менталитету, по нашей системе ценностей, по России, по ее будущему. Ведь свойство «прагматиков» — не уметь и не желать видеть дальше своего носа. И если «реформа образования» в таком ее виде осуществится, через три-четыре десятка лет в России появится другое население. Оно будет состоять из грамотных потребителей, прагматичных невежд и талантливых бандитов. Это будет уже другая страна: Россия, из которой вынули душу. Вот что сейчас не дает мне покоя.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *