Образ мамы

Содержание

УДК 316.6

ББК Ю957.65+Ю952.1

ГСНТИ 15.81.21

Код ВАК 19.00.07

Васягина Наталия Николаевна,

доктор психологических наук, профессор, заведующий кафедрой психологии образования, Уральский государственный педагогический университет; 620017, г. Екатеринбург, пр. Космонавтов, д. 26, к. 387; e-mail: vasyagina_n@mail.ru

ОБРАЗ МАТЕРИ: ОСОБЕННОСТИ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ В СОЗНАНИИ РОССИЯН

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: образ; материнство; образ матери; уровни психического отражения; психические репрезентации.

АННОТАЦИЯ. В статье представлены результаты теоретического и эмпирического исследования особенностей репрезентации образа матери в сознании россиян. Опираясь на ключевые положения системно-структурного подхода, автор убедительно доказывает, что образ матери представляет собой репрезентированную в сознании проекцию ценностно-смысловых и качественных характеристик материнского поведения и мировосприятия, представленных на разных уровнях иерархически заданной системы отражения — перцептивном, понятийном и амодальном уровнях системы отражения. Для каждого уровня отражения образа матери характерны особенности его репрезентации: идеализация и отрицание недостатков у своих матерей (перцептивный уровень), морализация, долженствование, высокие социальные требования (понятийный уровень), синкритичность восприятия образа (амодальный уровень). Обобщенный образ матери, репрезентированный в сознании россиян, представлен конгломератом ценностно-смысловых (отражают смысловое назначение матери, ее ролевые паттерны, связанные с выполнением воспитательных функций) и инструментальных (обеспечивают эффективное взаимодействие с окружающими и, в первую очередь, с детьми) характеристик.

Vasyagina Natalia Nikolayevna,

IMAGE OF A MOTHER: PECULIAR FEATURES OF REPRESENTATION IN THE MINDS OF RUSSIANS

KEY WORDS: image; motherhood; image of a mother; levels of mental reflection; mental representations.

Ое

кбраз матери занимает особое поло-‘жение в иерархической системе образной сферы (Л. И. Божович, Н. В. Вараева, Л. С. Выготский, И. В. Дубровина, Л. А. Ко-ростылева, М. И. Лисина, Т. В. Леус, В. С. Мухина, Д. Б. Эльконин и др.). С одной стороны, являясь основополагающей категорией сознания, образ матери, включаясь в различные совокупности значений, образов, символов общественного сознания, присваивается субъектом, преломляется через его систему ценностей и мировоззрение, и, приобретая тот или иной смысл, задает отношение субъекта к реальности (Н. Н. Васягина, Г. Г. Филиппова и др.). С другой — будучи интегра-тивным отражением материнства как явления, характерного для конкретной социокультурной реальности, и регулятором поведения субъектов, образ матери накладывает отпечаток на реализацию материнских функ-

Образ матери не раз становился объектом исследования в философии (А. Бебель,

B. Л. Боровиковский и др.). Общим для пере-

© Васягина Н. Н., 2015

численных сфер научного знания является признание социокультурной детерминации образа матери и его трансформации в зависимости от конкретных социокультурных и исторических условий .

Сегодня изменения, происходящие в России, находят отражение в изменении моделей материнства и детства, контентов, определяющих репрезентацию образа матери . Однако современные психологические исследования свидетельствуют о том, что проблема изучения образа матери представлена фрагментарно и в основном рассматривается через призму поло-ролевой идентичности женщины (В. И. Брутман, С. Н. Еникопов, О. М. Здравомыслова,

Методологическими и теоретическими предпосылками исследования выступили системно-структурный подход к изучению психики и сознания (Е. Ю. Артемьева,

C. Л. Рубинштейн), теоретические положения о многомерности (В. В. Давыдов, А. Н. Леонтьев) и двойственной природе образа

Учитывая обозначенные выше положения, мы определяем образ матери как сложное психическое образование, представляющее собой репрезентированную в сознании проекцию ценностно-смысловых и качественных характеристик материнского поведения и мировосприятия, представленных на разных уровнях иерархически заданной системы отражения: перцептивном, понятийном и амодальном . При этом на перцептивном уровне отражения образ матери наполнен совокупностью характеристик, сложившихся в личном опыте взаимодействия с матерью, на понятийном — раскрывается через значения и ценностно-смысловые категории, сложившиеся в ходе обобщенного осмысления различных образцов материнского поведения, на амо-дальном — представлен через призму общекультурных значений и ценностно-символических категорий .

В исследовании приняли участие 300 респондентов разного пола и возраста, проживающие в Свердловской, Курганской, Челябинской, Самарской, Саратовской, Тюменской, Ульяновской областях. Эмпирическое исследование репрезентации образа матери в сознании россиян осуществлялось в два этапа: на первом этапе была изучена содержательная наполненность образа матери на перцептивном, понятийном и амодальном уровнях отражения, на втором — определены ключевые характеристики обобщенного образа матери. Сбор эмпирических данных осуществлялся с помощью методик «Сочинение «Моя мама»», методика С. В. Липпо, С. Т. Посоховой «Мате-ринско-детские отношения» (модифицированный вариант), опросник ^0-Р1-Я -форма R (перцептивный уровень), опросник

Е. Г. Ушаковой «Представления о материнстве» (понятийный уровень), методика «Символы материнства», рисуночная проба «Образ матери» (амодальный уровень).

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Анализ первичных результатов, полученных при изучении репрезентации образа матери на перцептивном уровне, показал, что он наполнен совокупностью множества переменных, которые в общем виде могут быть интерпретированы как эмоционально-оценочные характеристики.

Среди характеристик, данных респондентами своим матерям, преобладают обобщенные позитивные оценки матери («са-мая-самая», «лучшая», «замечательная», «хорошая», «любимая» и т. п. — 75,5% от общего числа респондентов), характеристики, отражающие высокую значимость матери для респондентов («главный человек в моей жизни», «идеал» и др. — 88% от общего числа респондентов), ассоциации с безграничной любовью (31% от общего количества респондентов), прочностью, стабильностью (28,3%) мощной энергетикой (16,0%), но инфантильностью отношений (15,3%).

Центральное место в образе матери занимают нравственные качества («добрая», «милосердная», «честная», «надежная» и др. — 68,8%), стилевые особенности мате-ринско-детских отношений («ответственность за своего ребенка», «опекает», «лю-

Значительное внимание уделено оценке участия матери в жизни респондентов, при этом интересно заметить, что, несмотря на преобладание высоких оценок по всем заданным параметрам (духовная жизнь, воспитательная роль, удовлетворенность отношениями с матерью), максимальную выраженность они получают при оценке уровня поддержки, оказываемой матерью своим детям в течение всей жизни (84,6% от общего числа респондентов).

С целью сжатия исходных данных и выделения наиболее значимых характеристик образа матери на перцептивном уровне отражения полученные в исследовании первичные результаты были подвергнуты процедуре факторного анализа (здесь и далее обработка осуществлялась с использованием статистического пакета Statistica 6.1. Вращение производилось методом Варимакс с нормализацией Кайзера. Для определения границы интерпретируемости факторных нагрузок использовались данные А. Л. Ком-ри, рассматривающего нагрузки, превышающие 0,71 как превосходные, 0,63 — очень хорошие, 0,55 — хорошие) (см. табл. 1).

Таблица 1

Факторная структура образа матери на перцептивном уровне отражения

Фактор Компоненты фактора и нагрузки на компоненты

Выявленные в ходе анализа факторы «Самодисциплина», «Свобода самовыражения», «Воспитательная роль матери», «Тревожность» и «Активность» раскрывают содержание образа матери через призму произвольных, эмоциональных, энергетических и ценностных характеристик,

варьирующихся в зависимости от контекста описания: ответственная, уступчивая, эмоциональная мать выступает в отношении ребенка, сильная, активная, рациональная — в отношении других людей, жертвенная, слабая, напряженная, неуверенная — в отношении себя.

При изучении репрезентации образа матери на понятийном уровне отражения установлено, что содержание образа преимущественно раскрывается через ценности и смыслы, центральное место в иерархии которых занимает категория «материнство» как главное предназначение женщины (70%) — «одарить жизнью нового человека» (70%) и «выполнить свой человеческий долг» (16,3%); при этом в отличие от понятия «мать», вызывающего нейтральное (32,3%), отрицательное (21,3%) и игнорирующее («такого понятия не существует» — 8,7%) отношение респондентов (оценка привлекательности категорий «мама», «мать», «материнство» осуществлялась посредством семантического анализа) к его значению, «материнство», наряду с понятием «мама», является наиболее привлекательной категорией для респондентов (88% выборов).

Таблица 2

Факторная структура образа матери на понятийном уровне отражения

Фактор Компоненты фактора и нагрузки на компоненты

Семейная жизнь как ведущая ценность современной идеальной матери «Материнство — это обязанность» (0,53), «Материнство дает женщине защищенность» (0,54), «Карьера как ведущая ценность современной матери» (-0,59), «Дети как ведущая ценность современной матери» (0,62), «Любовь как ведущая ценность современной матери» (0,50), «Здоровье как ведущая ценность современной матери» (0,60), «Семейная жизнь как ведущая ценность современной матери» (0,64).

Духовная роль матери в становлении современного человека «Влияние матери на духовную жизнь современного российского человека» (0,60), «Воспитательная роль матери в жизни современного российского человека» (0,53), «Реализация современной матери в социокультурной жизни общества» (0,54), «Реализация современной матери в творческих видах деятельности (увлечения, хобби)» (0,56), «Реализация современной матери в кругу друзей» (0,52), «Поддержка, получаемая современным российским человеком от матери» (0,51).

Быть матерью — это стремление выполнить свой человеческий долг «Материнство — это предназначение женщины» 0,62), «Материнство отнимает у женщины материальное благополучие» (0,51), «Материнство дает женщине признание окружающих» (0,64), «Быть матерью — это стремление одарить жизнью нового человека (-0,58), «Быть матерью — это стремление выполнить свой человеческий долг» (0,69).

Мать ничего не теряет в результате материнства «Материнство отнимает у женщины красоту» (-0,51), «Материнство отнимает у женщины свободное время» (-0,66), «Мать ничего не теряет в результате материнства» (0,71).

Мать может быть одновременно творческой личностью «Материнство дает женщине раскрытие творческих способностей» (0,56), «Мать может быть одновременно творческой личностью» (0,55).

Факторный анализ показал, что содер- раскрывается через социально-приоритет-

жание образа матери на понятийном уровне ные ценности и смыслы в принятии женщи-

В содержании образа также представлены стилевые клише материнско-детских отношений («ответственность за своего ребенка», «забота о здоровье», «желание дать образование» — 29,3%), нравственные качества («доброта», «милосердие», «благородство» — 26,1%), эмоциональные особенности («нежная», «ласковая», «сердечная» — 21,1%) матерей, лежащие в основе гармоничного детско-родительского взаимодействия, и особенности современных матерей, разрушающие его фундамент: эмоциональное отчуждение и отсутствие рефлексии («неумение понять», «безразличные», «отсутствие внимания», «неласковые», «легкомысленные», «необязательные», «забывчивые» — 21,2%), конфликтность («вредные», «ворчливые», «придирчивые», «раздражительные», «беспокойные», «вспыльчивые» — 17,13%), агрессия к детям («рукоприкладство», «злость», «сердитость» — 12,33%), вредные привычки и аморальное поведение («курят», «пьют», «ругаются матом», «часто меняют мужчин» — 8,13%).

Анализ факторной структуры образа на понятийном уровне отражения позволил выделить характеристики образа матери, заложенные в основу представлений респондентов о предназначении женщины-матери (см. табл. 2).

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

ной материнской роли, распространении семейных ценностей, выполнении долга перед обществом, реализации своего потенциала в духовном и культурном развитии человека, творческих видах деятельности и одновременном отказе от других сфер реализации.

Анализ данных, полученных при изучении репрезентации образа матери на амодальном уровне отражения, позволил установить представленность образа через призму символа «Солнечный диск» (9,49 балла — среднее значение символа), олицетворяющего силу, самодостаточность и главенствующий статус в иерархии родительских архетипов, в рамках которого современная женщина-мать предстает как сильная, зачастую эмансипированная, самодостаточная личность, равноправный, а чаще всего ведущий (бывает, и единственный!) партнер в воспитании детей.

Таким образом, репрезентация образа матери на разных уровнях отражения имеет специфический характер: если на перцептивном уровне отражения образ матери предстает как разноплановый, но всегда идеализирован, эмоционально значим и трансформируется в зависимости от контекста деятельности, то на понятийном уровне образ матери раскрывается через призму морализирования, долженствования и завышенных требований со стороны общества и предполагает сосредоточение на реализации воспитательной миссии в семье. На амодальном уровне отражения образ матери синкретичен и представлен преимущественно через призму символической категории «Солнечный диск», олицетворяющей силу, самодостаточность и главенствующий статус в иерархии родительских архетипов.

Для изучения ключевых характеристик обобщенного образа матери в сознании россиян был применен кластерный анализ (в качестве основного метода был выбран метод Уорда (Word)), позволивший разделить все переменные, наполняющие образ матери, на два кластера.

Первый кластер наполняют переменные, характеризующие формально-оценочные категории и раскрывающие смысловое назначение матери (68 объектов): оценки матерей, отражающие их отношение к себе, обществу, делу, интеллектуальные качества, представления о категориях «мать» и «материнство», смыслы материнства, представления о его преимуществах и недостатках, — ролевые паттерны, связанные с выполнением воспитательных функций (36 объектов): самореализация матери в социокультурном пространстве, отношение матери к детям и другим людям, удовлетворенность взаимоот-

ношениями с матерью, степень поддержки, получаемой от матери в разные периоды жизни, воспитательная роль, влияние матери на духовную жизнь детей, ее эмоциональность, — ценности семьи, материнства и детства (17 объектов): символы «Солнечный диск», «Кровь Исиды», «Слива», ценность детей, семьи, здоровья, любви, образования, физической привлекательности, карьеры материального благополучия, саморазвития, общественного признания, творчества, отдыха. Ориентируясь на содержание составляющих переменных, этот кластер мы назвали «Ценностно-смысловые характеристики образа матери»

Второй кластер образуют коммуникативные качества, обеспечивающие эффективное взаимодействие с окружающими и, в первую очередь, детьми (14 объектов): доверие, мягкость доброжелательность, оптимизм, высшие ценности, положительные эмоции, коллективизм), — нравственно-этические качества (8 объектов): добросовестность, чувство долга, альтруизм, стремление к порядку и организованности, стремление матерей придерживаться этических принципов, выполнять моральные обязательства и материнские функции, — эмоционально-чувственные характеристики (10 объектов): фатализм, склонность к самопожертвованию, импульсивность, осознание себя, поиск возбуждения, фантазия, идеи, эстетичность, уступчивость и тревожность. Ориентируясь на содержание составляющих переменных, этот кластер мы назвали «Инструментальные характеристики образа матери».

Таким образом, статистический анализ полученных в нашем исследовании данных позволил установить, что обобщенный образ матери представлен совокупностью ее ценностно-смысловых (объединяющих формально-оценочные категории, раскрывающие смысловое назначение матери, ролевые паттерны, связанные с выполнением воспитательных функций матери и ценности материнства) и инструментальных (образованных комплексом коммуникативных качеств матери, обеспечивающих эффективное взаимодействие с окружающими и, в первую очередь, детьми, нравственно-этических и эмоционально-чувственных качеств) характеристик.

Результаты исследования особенностей репрезентации образа матери в российской ментальности через призму многоуровневой системы отражения, его структурной организации и содержательной наполненности, представленные в настоящей работе, позволяют сформулировать следующие выводы.

1. Образ матери представляет собой репрезентированную в сознании проекцию ценностно-смысловых и качественных характеристик материнского поведения и мировосприятия, представленных на перцептивном, понятийном и амодальном уровнях иерархически заданной системы отражения.

2. На разных уровнях иерархически заданной системы отражения содержание образа матери варьируется: на перцептивном уровне его наполняют обобщенные позитивные оценки, изменяющиеся в зависимости от контекста описания, на понятийном — характеристики, раскрывающие преимущества и ограничения материнства, а также положительные и отрицательные качества матерей, проявляющиеся преимущественно в материнско-детских отношениях, на амодальном — образ матери находит воплощение в символе «Солнечный диск»,

олицетворяющем силу, высокий потенциал для самовыражения, главенствующий статус в иерархии родительских архетипов.

3. Для каждого уровня отражения образа матери характерны особенности его репрезентации: идеализация и отрицание недостатков у своих матерей (перцептивный уровень), морализация, долженствование, высокие социальные требования (понятийный уровень), синкретичность восприятия образа (амодальный уровень).

4. Обобщенный образ матери, репрезентированный в сознании россиян, представлен конгломератом ценностно-смысловых (отражают смысловое назначение матери, ее ролевые паттерны, связанные с выполнением воспитательных функций) и инструментальных (обеспечивают эффективное взаимодействие с окружающими и, в первую очередь, детьми) характеристик.

ЛИТЕРАТУРА

1. Артемьева Е. Ю. Основы психологии субъективной семантики. М. : Наука: Смысл, 1999.

3. Евдокимов П. Н. Женщина и спасение мира: о благодатных дарах мужчины и женщины. Минск : Лучи Софии, 2007.

4. Историческая психология и ментальность: Детство. Семья. Быт : сб. ст. / под ред. О. В. Заширин-ской. СПб. : С.-Петерб. ун-т, 2001.

5. Исупова О. Г. Социальный смысл материнства в современной России // СОЦИС. 2000. №11. С. 98-107.

7. Кон И. С. Материнство и отцовство в историко-этнографической перспективе // Советская этнография. 1987. № 6. С. 35-61.

8. Обухова Л. Ф., Шаграева О. А. СемьЯ и ребенок: психологический аспект детского развития. М. : Педагогика-Пресс, 1999.

9. Петренко В. Ф. Основы психосемантики сознания. СПб. : Питер, 2005.

10. Полищук Е. Ю. Подходы к пониманию категории образа в психологии. URL: http: //www.jurnal.org/articles/2010/psih11.html.

11. Рамих В. А. Материнство и культура. Ростов н/Д : Дон. гос. техн. ун-т, 1995.

12. Смирнов С. Д. Психология образа: проблема активности психического отражения. М. : МГУ, 1985.

14. Филиппова Г. Г. Материнство и основные аспекты его исследования в психологии // Вопросы психологии. 2001. № 2. С. 22-36.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

1. Artem’eva E. Yu. Osnovy psikhologii sub»ektivnoy semantiki. M. : Nauka: Smysl, 1999.

3. Evdokimov P. N. Zhenshchina i spasenie mira: o blagodatnykh darakh muzhchiny i zhenshchiny. Minsk : Luchi Sofii, 2007.

4. Istoricheskaya psikhologiya i mental’nost’: Detstvo. Sem’ya. Byt : sb. st. / pod red. O. V. Za-shi-rin-skoy. SPb. : S.-Peterb. un-t, 2001.

5. Isupova O. G. Sotsial’nyy smysl materinstva v sovremennoy Rossii // SOTslS. 2000. №11. S. 98-107.

7. Kon I. S. Materinstvo i ottsovstvo v istoriko-etnograficheskoy perspektive // Sovetskaya etno-grafiya. 1987. № 6. S. 35-61.

8. Obukhova L. F., Shagraeva O. A. Sem’Ya i rebenok: psikhologicheskiy aspekt detskogo razvitiya. M. : Pedagogika-Press, 1999.

9. Petrenko V. F. Osnovy psikhosemantiki soznaniya. SPb. : Piter, 2005.

11. Ramikh V. A. Materinstvo i kul’tura. Rostov n/D : Don. gos. tekhn. un-t, 1995.

12. Smirnov S. D. Psikhologiya obraza: problema aktivnosti psikhicheskogo otrazheniya. M. : MGU, 1985.

1. Священный идеал материнства

Мадонны титанов Возрождения

2. Искусство Высокого Возрождения принесло иное, чем в другие эпохи, понимание женской красоты. Титаны Возрождения Леонардо да

Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль Санти, Тициан создают образ
совершенного человека прекрасного как физически, так и духовно. Воплощением такого идеала становится
Мадонна с младенцем Иисусом – возвышенный символ материнства и жертвенной любви к людям.
Леонардо да Винчи (1452-1519)
живописец, скульптор, архитектор учёный, анатом,
естествоиспытатель, изобретатель, писатель, музыкант,
Мадонна Бенуа, 1478г. Эрмитаж

3. «Мадонна Литта» – жемчужина коллекции Эрмитажа. Н картине юная Мария бережно держит на руках младенца. Её склоненный профиль

полон исключительной красоты и благородства. Опущенные глаза
и едва заметная улыбка придают облику Мадонны необыкновенную выразительную теплоту, озаряют её
светлым материнским чувством. Художнику удалось передать своё представление о счастье, земной радости
бытия и святости чувств матери.
Мадонна Литта, 1490г., Эрмитаж
Мадонна в скалах, 1483-1486 г., Лувр,
Париж

4. В «Сикстинской мадонне» гениально воплощена идея материнства, земное, реалистическое изображение женщины-матери. Она только что

сделала шаг навстречу людям. Её движение спокойно и величаво, в нем нет ничего
торопливого и суетливого. Она слегка привлекает к себе младенца, словно боясь расстаться с ним, и в то же время
протягивает его к людям. В этом противоречивом жесте матери скрыт глубокий трагизм происходящего.
Рафаэль Санти (1483-1520)
живописец, график и архитектор
«Сикстинская мадонна», 1515-1519г.,
Галерея старых мастеров, г.Дрезден, Германия
«Мадонна дель Грандука», ок.1505г.,
Палаццо Питти, г.Флоренция, Италия
«Мадонна в кресле», 1513-1514г.,
палаццо Питти, г.Флоренция, Италия

6. Рафаэлем написано более 20 Мадонн, но самая ранняя работа – «Мадонна Конестабиле». На фоне пейзажа изображена молодая женщина с

ребенком на руках. Задумчивое, немного грустное лицо обращено к книге Священного
Писания. Рассеянным взглядом она скользит глазами по давно знакомым строчкам. А в это время шаловливый ребенок
стремится перевернуть страницы книги. Молодая мать и дитя удивительно трогательны и проситодушны. Рафаэль
мастерски вписывает фигшуры Мадонны и ребенка в очень сложную форму тондо ( итал. «круг»). При этом он
соблюдает все законы перспективы, не нарушая естественных форм зрительного восприятия мира.
Прекрасная садовница
• Мадонна Конестабиле. 15021503гг. Эрмитаж, Санкт-Петербург

7. Священный лик Богоматери

Икона Владимирской Богоматери, XII в., неизвестный
византийский мастер.
Церковь святителя Николы в Толмачах при ГТГ, г.Москва
Феофан Грек. Икона «Богоматерь
Донская», 14 в., ГТГ, Москва

8. Глаза Богоматери полны чувства, которое в средние века определялось как «радость святой печали». Младенец нежно прижимается

личиком к материнской щеке и обвивает рукой её шею.
«Не на троне, на ее руке, правой ручкой обнимая шею, взор во взор, щекой припав к щеке…. Нет в
мирах слепительнее чуда, откровенья чистой красоты.»

9. В древнерусском искусстве образ Богородицы связан с культом Матери-земли. Обеим присущи общие начала святости и материнства.

«Несравненная, извечная песнь материнства», сказал об иконе «Владимирская Богоматерь» Игорь Эммануилович Грабарь. В древнерусской

иконописи различают 4 типа изображения Богородицы.
Богоматерь Знамение, знаменующей
Богоматерь Оранта, молящаяся с
рождение Спасителя, воплощение
воздетыми к небу руками.
новой жизни
Богоматерь Елеуса, умиление,
ласкающая и обнимающая своего
Сына.
Богоматерь Одигитрия –
путеводительница, указывающая на
Иисуса Христа, сидящего у нее на руках.

11. Кузьма Сергеевич Петров-Водкин ( 1878-1939)

Автопортрет, 1918г.
«Богоматерь Умиление злых сердец»,
1914-1915гг.

12. » 1918год в Петрограде» («Петроградская мадонна»), 1920г. ГТГ, г.Москва

• Молодая женщина с ребенком на
руках
изображена
на
фоне
революционного Петрограда. Кудато
спешат
прохожие,
кто-то
останавливается у стен здания.
Чтобы обсудить декреты новой
власти. Но это лишь случайный,
временный фон. Не случайно
женщина стоит спиной к городу.
Главное для неё – забота о ребенке,
его настоящем и будущем.

13. Иначе звучит тема материнства в произведениях, созданных в годы Великой Отечественной войны. Деятели искусства с первых дней

войны опровергли изречение древних римлян: «Когда грохочут пушки,
музы молчат». В суровые годы как никогда прозвучал материнский призыв к защите Отечества. Невозможно
забыть прямой открытый взгляд женщины, устремленный на зрителя с проникнутого силой и
мобилизующего плаката Ираклия Моисеевича Тоидзе «Родина – мать зовёт!». «Родная земля в
опасности!» _ так был воспринят этот плакат. Жест поднятой руки напомнил известный образ Богоматери
Оранты, молящейся за спасение человечества.

14. Женщина, прижав к себе ребенка, готова грудью, жизнью своей защитить дочь от окровавленного штыка фашистской винтовки. Один из

самых эмоционально сильных плакатов был издан 14-миллионным
тиражом. Фронтовики видели в этой гневной, непокорившейся женщине свою мать, жену, сестру, а в
испуганной беззащитной девчушке – дочку, сестру, залитую кровью Родину, ее будущее.
• «Воин Красной Армии, спаси!», Виктор
Корецкий, 1942

Образ матери – первый человеческий образ, возникающий у маленького ребенка. Ее лицо он начинает узнавать прежде всех остальных лиц. Прикосновение рук отличает даже во сне. Пребывая в утробе, младенец чувствует мамино настроение, слышит и запоминает ее голос. Замечательный российский врач Борис Зиновьевич Драпкин даже изобрел оригинальный метод лечения детей, потому что голос матери воздействует на ребенка с такой силой, с какой не воздействует больше ни один голос в мире! Всю жизнь проработав в детской психиатрии, Борис Зиновьевич на склоне лет пришел к выводу, что лучшего психотерапевта, чем мать, для ребенка найти нельзя. Поэтому он обучал женщин вселять в малыша спокойствие и уверенность, давать ему положительный настрой и тем самым активизировать защитные силы организма для борьбы с болезнью. Как именно? Мама должна была каждый вечер говорить засыпающему ребенку о своей любви, и постепенно у детей безо всяких лекарств проходили заикание, тики и энурез, нормализовывалось развитие речи, уменьшались возбудимость и расторможенность. Конечно, в методике имелись свои тонкости, иначе ей не нужно было бы специально обучаться. Но речь сейчас не о них, а о том, что только голос родной матери, и ничей другой, так удивительно воздействовал на ребенка. Ни отцам, ни приемным матерям (даже если ребенок был взят в грудном возрасте и не знал, что его усыновили!) такого эффекта достичь не удавалось. Некоторых положительных сдвигов Драпкин добивался, включая в работу бабушек по материнской линии – он объяснял это похожестью голосов. Однако та невидимая пуповинная связь, которая устанавливается у мамы с ребенком еще до его рождения, у бабушки с внуком отсутствовала, потому и результаты были не столь впечатляющими.

Ребенок растет, и образ мамы тоже обрастает подробностями. Еще толком не умея говорить и тем более связно выражать мысли, малыш знает о маме поразительно много. О ее характере, нраве, вкусах, привычках. Он впитывает это знание всеми органами чувств, бессознательно запечатлевает его и так же бессознательно (а потом все более осознанно) начинает подражать. Исследования современных ученых показывают, что младенец, лежа на руках у матери, невольно копирует ее мимику. Поначалу это даже незаметно, настолько мимолетны его гримаски. Но достаточно скоро в мимике и пластике ребенка, во взгляде или в повороте головы, в некоторых жестах и интонациях, в выражении лица начинают проскальзывать «мамины мотивы». Даже когда малыш – вылитый папа, все равно, внимательно понаблюдав за ним, как бы фоном увидишь мать. Становясь старше, мальчики в норме подражают отцу, перенимая мужской тип поведения. Однако глубоко запечатленный, будто «впаянный» в психику, образ матери все равно продолжает влиять на сына. В частности, во многом определяя его отношения с противоположным полом, выбор спутницы жизни, построение семейных отношений и подходы к воспитанию собственных детей.

Но вернемся к раннему возрасту. Постепенно к чувствам и ощущениям, к невольным, интуитивным реакциям добавляется осознание. В какой-то момент ничего не означавшие слоги лепетной речи начинают наполняться смыслом и складываться в слова. Мало-помалу развивается и образное мышление, формируются представления об окружающей действительности. И вот тут начинают происходить интересные вещи.

Как возникает образ

Мыслит малыш конкретно, абстрактных понятий пока не понимает. Но ведь и для того, чтобы произвести любое самое элементарное обобщение, надо в какой-то степени абстрагироваться от деталей и вычленить суть. Если этого не сделать, то как понять, что мама в халате и мама в пальто, мама с распущенными волосами и мама, убравшая волосы под платок, – это не разные люди, а один человек? Крупнейший исследователь детской психологии Жан Пиаже называл эту способность интеллекта «символической функцией». Без нее мы бы воспринимали реальность как набор не связанных друг с другом статических кадров. Вместе они составляют медленно развертывающийся фильм, но без способности к символизации, лежащей в основе образного мышления, человек не мог бы увидеть ни связи между картинками, ни познать суть вещей, изображенных на них. То есть в основе образного мышления – способность ощущать предметы, объекты и явления окружающего мира на уровне символов.

И ребенок на втором году жизни, даже не умея говорить, производит такую символизацию, показывая маму не только в реальности или на семейной фотографии, но и на картинке в книжке, где изображена вовсе не его мать, а мама сказочного героя. Значит, в его представлении уже существует не только образ собственной матери, но и мамы «вообще», некий обобщенный образ материнства. И, что очень важно для темы нашей статьи, эти два образа мирно сосуществуют, не вступая в противоречие, а нередко и накладываясь друг на друга. Ребенок постарше, уже неплохо осознающий и разницу между людьми и животными, и границу между понятиями «мое» и «чужое», будучи захвачен действием мультфильма, в котором мамонтенок ищет маму, внутренне отождествляет себя с героем (на чем и основан эффект сопереживания), а его мать – со своей собственной. Это еще более яркий пример символизации, поскольку его мама, конечно, на мамонта не похожа, но он «зрит в корень», абстрагируясь от внешнего и сосредотачиваясь на смысловом наполнении материнского образа. Пока что малыш понимает этот образ не столько умом, сколько «умным сердцем», про которое некогда говорила Аглая, героиня романа Ф.М. Достоевского «Идиот». Малыш еще не может связно выразить свои представления в речи, но душа его каким-то таинственным образом знает больше, чем ум. Она знает, какой должна быть мама. Знает, даже если ребенок-сирота растет в детском доме или если поведение его мамаши абсолютно не соответствует эталону материнства! И именно это непостижимым способом полученное, Богом вложенное в душу знание дает возможность делать обобщения, производить аналогии, ухватывать суть. Оно служит для ребенка ориентиром, определяя его реакции (например реакцию сопереживания), а также камертоном, на который настраивается его восприятие действительности и, соответственно, поведение. Разумеется, все, о чем я сейчас говорю, происходит у малыша на бессознательном уровне.

Иллюстрацией к сказанному может в какой-то мере служить история воспитания аутичного ребенка, описанная в книге его воспитателя Сергея Александровича Сошинского «Зажечь свечу» (М., 2005). Мальчик Андрюша, попавший в дом к Сошинским, когда ему было 4 года, страдал очень тяжелой формой аутизма, был практически неконтактен. Речи у него тоже, считай, не было. Даже те немногие слова, которые он знал, Андрюша далеко не всегда применял к месту. Иногда он на каком-нибудь слове «застревал» и бессмысленно повторял его раз двадцать, а то и пятьдесят. В 5 лет он не узнавал изображенных на картинках животных или людей. «Очевидно, – пишет Сошинский, – слова никак не сопрягались с образами, особенно одушевленными».

На первом этапе его приучали просто повторять слова, даже без их понимания. Это было невероятно тяжело, но пробиться на уровень понимания оказалось еще труднее: мешал недостаток целостности восприятия. Фрагменты не складывались в единую картинку, образа не получалось. Путем многократных повторений, буквально «натаскивания» Сошинским удалось все-таки научить Андрюшу говорить и до определенной степени восстановить целостность его мышления. Когда наконец броня аутизма была частично пробита и произошел сдвиг в лучшую сторону, мальчик стал довольно быстро развиваться, не только повторять заученное по шаблону, но и понимать. А потом… Потом воспитатели заметили, что «Андрюша стал выдавать отдельные знания, которые он у нас еще не приобретал. Например, весной 1999 года Наташа (супруга С.А. Сошинского. – Т.Ш.) начала с ним изучать цвета и вдруг выяснилось, что некоторые названия он знает, хотя прежде ни у нас, ни у родителей он этих знаний не проявлял. Знания лежали в нем скрытно, возможно даже не вертелись в уме и все же присутствовали. Знал Андрюша и некоторые буквы. Видно, родители показывали ему их. Но пока мышление Андрюши было блокировано аутизмом, эти знания лежали неподвижно, и, возможно, сам Андрюша о них не догадывался. Это касается не только конкретных знаний, но и уровня мышления. В какой-то непроявленной форме, по-видимому, у него мышление было более сложное, чем можно было подозревать… С неразвитым речевым мышлением Андрюша, конечно, не мог «понимать все”, но понимал больше, чем могло показаться по его поведению. Через четыре с половиной года после его появления у нас выяснилось (к моему великому изумлению!), что Андрюша помнит многое о своей жизни в отчем доме и о первом появлении у нас. Это подтверждает предположения о большей глубине его внутреннего мира и большей сложности мышления в то время».

А ведь впервые очутившись в доме Сошинских, Андрюша, казалось, никак не отреагировал на то, что родные привели его и ушли. Он никогда не вспоминал о родителях и не узнавал мать на фотографиях. Но оказывается – и знал, и помнил, и переживал. Образы близких людей и, в частности, матери, хранились в глубинах Андрюшиной памяти, но выразить это знание и свои переживания он не мог, поскольку болезнь блокировала его связь с внешним миром.

«С момента появления Андрюши у нас, – продолжает автор книги «Зажечь свечу”, – меня всегда поражала в нем двойственность. Неспособность сказать и понять простейшие мысли, полная интеллектуальная беспомощность его поведения. И в то же время было постоянное чувство наличия у него «внутреннего ума”… У него есть молчаливое, глубокое, неповрежденное я и неповрежденный молчащий интеллект <…> который мог бы воспринимать, мыслить, понимать целостно, глубоко, развернуто, если бы к тому были средства, если бы рядом с ним и вровень ему действовала вторая компонента интеллекта, логосная, словесная (психологам более свойственно слово «вербальная”). Я говорю о «неповрежденном молчащем я”, конечно, не в абсолютном (богословском) смысле, а в человеческом – психологическом, психиатрическом. Мне представляется также это «молчаливое я» неразвернутым и неразворачиваемым даже внутри самой личности, живущим за порогом ее произвольного сознания, как бы «сокрытым я”. Это некоторое глубокое «бытие в себе” человека».

В здоровом, гармонично развивающемся ребенке нет такого разрыва между внутренним и внешним. Содержание психической жизни и ее форма адекватны друг другу. Но «внутренне молчаливое я» все равно существует, и, видимо, именно в его глубинах хранятся некие базовые, ключевые символические образы, общие для всего человечества. Образы, которые активируются, когда ребенок получает соответствующие внешние впечатления, и, всплывая на поверхность, облегчают «складывание фрагментов в целостную картинку», формирование представлений ребенка об окружающем его мире и о жизни вообще. В современной западной (а теперь и отечественной, пошедшей по западным стопам) психологии, рассуждая об этом, обычно оперируют понятиями «архетипов», «архетипических образов», «коллективного бессознательного». В последние десятилетия часто можно услышать и о генетической памяти, «генетической программе», как бы «заложенной» в младенца и во многом определяющей его реакции.

Но по сути эти объяснения мало что дают. Тут скорее просто констатация факта: дескать, есть нечто «эдакое», не позволяющее говорить о младенце как о «чистой доске». Но откуда оно взялось и что собой конкретно представляет – непонятно. Зато христианский взгляд на проблему позволяет многое прояснить. (Хотя, конечно, все равно сотворение человека и наделение его разумом, которым не обладает больше ни одно живое существо на Земле, – великая тайна Божия).

Пора подумать о душе

Исключая из рассуждений понятие о душе, мы обрекаем себя либо на механистичность, когда человек уподобляется сложно устроенному компьютеру, либо на какую-то мутную, запутанную мистику. Сам создатель учения об архетипах Карл Густав Юнг «определял «архетип” различным способом в разное время, – пишет его последователь Мишель Вэнной Адаме. – Иногда он говорил об архетипах, как если бы они были образами. Иногда он более строго различал архетипы как бессознательные формы, лишенные какого-либо специфического содержания, и архетипические образы как сознательное содержание этих форм». Юнг и Бога, как известно, причислял к «архетипам».

А вот говоря о душе ребенка, которой он, по учению святых отцов, обладает с момента зачатия, и помня, что, по заповедям блаженства, только чистые сердцем Бога узрят (см.: Мф. 5: 8), мы можем подойти к пониманию сути вопроса. Младенческая чистота приближает ребенка к духовному миру, дает возможность видеть и чувствовать то, что от взрослых уже закрыто. Отец Александр Ельчанинов сравнивает душу ребенка с той, которая была у Адама до грехопадения. (Особенно, вероятно, это высказывание справедливо по отношению к детской душе, просвещенной святым крещением.)

Как мы знаем из Священного Писания, Адам в раю нарекал имена животным. Причем имена эти давались не абы как, а со смыслом, отражая сущность каждой птицы, зверя и прочих тварей. «Подумай о том, какая нужна была мудрость, чтобы дать имена стольким породам птиц, гадов, зверей и прочих бессловесных… всем им дать имена и притом имена собственные и соответствующие каждой породе», – пишет святитель Иоанн Златоуст в «Беседах на книгу Бытия» (XIV, 5). А для этого необходимо было постичь некий внутренний образ каждого живого существа.

Но животными дело не ограничилось. «Звери полевые и птицы небесные, приведенные ко Адаму, суть наши неразумные чувства, потому что звери и животные представляют различные страсти тела, равно и более сильного, и более умеренного характера, – учит святитель Амвросий Медиоланский. – Бог даровал тебе власть быть способным отличать при пособии трезвого рассуждения вид всех без исключения предметов, чтобы побудить тебя составить суждение о всех них».

Конечно, полного тождества души ребенка с душой Адама быть не может, поскольку грехопадение повредило человеческую природу, сделало ее удобопреклонной ко греху. Но в раннем детстве грех еще не успевает прилепиться, приразиться к душе. Это потом страсти начинают обуревать душу и, как черные тучи, закрывают ее внутреннее око. «У души, – писал митрополит Вениамин (Федченков), – есть свой, более глубокий разум, истинный разум, интуиция, внутреннее восприятие истины». И пока ребенок чист и невинен, он, не обладая жизненным опытом и логикой, многое постигает именно этим «истинным разумом». Особенно то, что тесно связано с духовным миром. «Ты утаил от мудрых и разумных и открыл младенцам», – говорится в Евангелии (см.: Мф. 11: 25). Сколько взрослых годами (а то и до конца жизни!) бывает не в состоянии уразуметь то, что ребенок понимает без долгих объяснений, чуть ли не с полуслова. Понимает, конечно, по-своему, по-детски, но понимает – и это главное!

Года в два с половиной – три моя дочь боялась трансформаторной будки, издававшей грозное, на ее взгляд, гудение. Увидев будку в первый раз, она спросила, кто там живет. Я что-то сказала про ток, про электричество, показала на провода. А когда мы на другой день опять проходили мимо, я узнала, что в будке, оказывается, обитает «злой дух». О чем мне было сообщено таинственным шепотом, с массой уморительно-«страшных» гримасок. Не Бармалей, про которого Кристинка все знала наизусть, или Карабас-Барабас, хорошо знакомый по картинкам, – а именно «злой дух». Хотя ни в одной сказке, которые мы с ней читали, никаких злых духов не было. Мультфильмов или компьютерных игр с соответствующей тематикой – тоже. До Карлсона, изображавшего, укутавшись простыней, «маленькое привидение из Вазастана», Кристинка тогда еще не доросла. Разговоры о духовности в массовом масштабе в первой половине 1980-х, когда происходили описываемые события, еще не начинались. Подавляющее большинство взрослых про духов не думало и не говорило, и увидев, к примеру, название фильма Ф. Феллини «Джульетта и духи» (который могла в те годы посмотреть разве что узкая прослойка творческой интеллигенции), решило бы, что речь идет о духах. Максимум, что могла слышать малышка, это идиоматическое выражение типа «в тебя вселился злой дух». Но никакого объяснения ей на эту тему не давалось, да она и не спрашивала. Однако образ, стоявший за словами, был правильным, причем ухвачена была суть: дух, как и ток, невидим. Но, в отличие от тока, для ребенка это не абстракция. Ну, а поскольку он пугает, то, естественно, «злой».

А закрытую, полуразрушенную церковь в Тропарево, мимо которой мы часто тогда проезжали, Кристинка называла «Богин дом». И опять-таки, я не вела с ней тогда каких-то специальных «просветительских» разговоров о Боге. Детская Библия с картинками, воскресная школа – все это появилось в ее жизни позже (хотя бы потому, что в 1985 году воскресных школ в Москве просто не было). В храме она была только в годик, когда ее крестили, так что это не отложилось в ее сознательной памяти. Конечно, про то, что церковь – дом Божий, она услышала от меня. И, может быть (точно не помню), я когда-нибудь сказала, что Бог живет на небе. Но я точно помню, что не рассказывала трехлетнему ребенку ни про то, что Господь всемогущий, ни про то, что Он все сотворил, ни даже про Его доброту. Но ребенок откуда-то знал, что Бог добрый и самый главный. И так радовался, показывая на церковь, рвался к Нему «в гости», говорил как о любимом, близком, родном человеке… Хотя о вочеловечении Христа никогда не слышал, икон у нас дома на тот момент не имелось. Изображения Бога-Отца, которое можно увидеть в храмах, Кристина тоже не видела. Почему, спрашивается, она вообще представляла Его в человеческом обличье, а не, скажем, в образе солнца, которое как раз и «жило» на небе, освещая и согревая все вокруг? Каким-то непостижимым образом, душой маленький ребенок уловил суть. Фактически без объяснений и даже без молчаливых подсказок «видеоряда» он правильно понял новое для него слово «Бог».

Немало подобных примеров можно привести и из наблюдений за другими детьми. Конечно, среда, близкое и дальнее окружение ребенка, национальный уклад, в котором он живет, культурно-исторический «воздух», которым он дышит, интенсивно формируют его представления о мире. Но душа по отношению ко всему этому первична. Стало быть, первичен и «внутренний разум, внутреннее восприятие истины», и он охотно откликается на внешние «позывные», легко воспринимает и усваивает их, не требуя пространных «лекций на тему» и верно улавливая суть многих вещей на уровне образа.

Образ и прообраз

Каков же он, идеальный образ матери? Историки, литературоведы, культурологи, социологи, исследующие этот вопрос, отмечают его удивительную устойчивость. «Основные характеристики и эталонные черты социокультурного образа женщины-матери со времен античности фактически не изменились, – пишет, со ссылкой на многочисленные исследования других авторов, в своей монографии «Женский образ в социокультурной рефлексии” Т.Г. Киселева. – Это женщина, обладающая неординарным жизненным опытом и даром интуитивного предвидения наиболее вероятных путей развития событий (особенно связанных с ее детьми); отличающаяся редкой добротой, чувством сострадания и умением понять своих детей и их решения; женщина, одаренная от природы неординарными способностями к воспитанию и убеждению; человек по природе необыкновенно стойкий, верный интересам своих детей и безоговорочно принимающий во имя их (или вместо них) любые испытания судьбы и т.п. Разумеется, в соответствии с культурными традициями разных народов, этот набор характеристик мог в большей или меньшей степени варьироваться, но в целом он остается относительно типовым в культурах большинства цивилизованных (постпервобытных) сообществ».

Ну, а что касается прообраза идеальной матери, то для христианского мира, как нетрудно догадаться, его являет Собой Богородица. Жертвенная любовь, чистота и нежность, кротость и в то же время нравственная стойкость – эти ассоциации возникают при упоминании о Пресвятой Деве даже у людей, далеких от Церкви. И в недавние времена позднесоветского госатеизма именно с Ней, а не с какой-нибудь языческой богиней плодородия сравнивали матерей, если хотели выразиться возвышенно-поэтически (правда, называли обычно на католический лад – Мадонной, видимо, вспоминая картины мастеров Возрождения, которых тогда было принято знать и любить, или хрестоматийное стихотворение Пушкина, посвященное Наталье Гончаровой, которое тогда тоже многие знали наизусть). Хотя, конечно, советская власть, сделавшая огромный рывок на пути женской эмансипации, усиленно прославляла женщин – борцов за народное счастье: революционерок, участниц войны и тружениц, подразумевая под этим словом профессионалок в самых разных отраслях, а вовсе не домохозяек. Как будто они не трудились! (Впрочем, и тут все было неоднозначно: существовало звание «матери-героини», но его получали немногие – женщины, родившие и воспитавшие минимум десять детей.) И все же образ «просто матери» остался важнейшим образом культуры, не претерпев кардинальных изменений. Доминанты были традиционными: самоотверженность и нравственная высота. В этом смысле преемственность не прерывалась.

Софья Николаевна из «Семейной хроники» С.Т. Аксакова, потомственная дворянка, жившая в конце XVIII – начале XIX веков, не смыкала глаз у постели тяжко больного сынишки, и лирическая героиня знаменитой песни времен Великой Отечественной войны «Темная ночь», вряд ли дворянского происхождения, – поступала так же. Мать, не спящая над ребенком, – это вечный образ на все времена. И очень может быть, что жена бойца из «Темной ночи», как и аксаковская Софья Николаевна, «горячо молилась, подняв руки к небу», хотя в советской песне по вполне понятным причинам про молитву не упомянуто. Но мы-то теперь знаем, как в войну наполнились храмы. И можно не сомневаться: среди них было немало женщин, к которым обращена «Темная ночь». Во всяком случае, «белые платочки», которые в годы «застоя» (когда всему прогрессивному человечеству казалось, что религия отмирает) потихоньку от сына-начальника крестили внуков и упрямо праздновали Пасху, по возрасту – те самые лирические героини, которые «у детской кроватки тайком слезу утирали».

Но и не молившиеся, а просто плакавшие, жалевшие, любившие и трудившиеся не покладая рук на самом деле своей самоотверженной жизнью вымаливали и детей, и мужей, и страну. «Россия удержалась благодаря матерям, – говорил старец Паисий Святогорец. – Отцовское объятие, если в нем нет Благодати Божией, сухо. А объятие материнское – даже без Бога имеет в себе молоко».

«Мама, милая мама! Как тебя я люблю…»

Не сосчитать светлых образов матерей, которые донесли до нас сказки и легенды, стихи и песни, рассказы и повести, романы и мемуары, спектакли и кинофильмы. Они обступали ребенка с раннего детства и сопровождали всю жизнь. Это был как бы привычный фон – в том смысле, что такая трактовка считалась сама собой разумеющейся. (Хотя, конечно, в художественном плане никакого единообразия не наблюдалось. Было много находок, порой настоящих шедевров. Не обходилось, естественно, и без халтуры, но речь сейчас не о том.) Не буду перегружать текст перечислением имен авторов и названий произведений. Приведу всего один пример, свидетельствующий о масштабности описываемого явления: любовь Соколова сыграла в своей жизни около 300 ролей (в том числе в фильмах «Тихий Дон», «Я шагаю по Москве», «Ирония судьбы, или С легким паром», «Доживем до понедельника») и была внесена в книгу рекордов Гиннеса именно как актриса, исполнившая больше всего ролей матери. Причем она всегда отказывалась от отрицательных персонажей, говоря, что нельзя разрушать сложившийся образ верной жены, доброй матери и бабушки.

Сам тон разговора о матери уже настраивал на любовь, нежность, уважение и благодарность.

«Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием, – писал в автобиографическом романе «Детские годы Багрова-внука” С.Т. Аксаков. – Ее образ неразрывно соединяется с моим существованием, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них».

«Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня» (Л.Н. Толстой. «Детство»).

«Бедная мать! Вот тебе и награда за твою любовь! Того ли ожидала ты? В том-то и дело, что матери не ожидают наград. Мать любит без толку и без разбору. Велики вы, славны, красивы, горды, переходит ваше имя из уст в уста, гремят ваши дела по свету – голова старушки трясется от радости, она плачет, смеется и молится долго и жарко. А сынок, большей частью, и не думает поделиться славой с родительницею. Нищие ли вы духом и умом, отметила ли вас природа клеймом безобразия, точит ли жало недуга ваше сердце или тело, наконец, отталкивают вас от себя люди и нет вам места между ними – тем более места в сердце матери. Она сильнее прижимает к груди уродливое, неудавшееся чадо и молится еще долее и жарче» (И.А. Гончаров. «Обыкновенная история»).

«О, материнская любовь, любовь, которая никого не забывает! Манна небесная, которую Господь разделяет и умножает, стол, всегда накрытый у родительского очага, за которым у каждого есть свое место и за которым все собираются вместе!» (В. Гюго).

«Если ты с детства не научился смотреть в глаза матери и видеть в них тревогу или покой – ты на всю жизнь останешься нравственным невеждой» ( В. Сухомлинский).

Конечно, особенно — что неудивительно — образ матери встречается в произведениях для детей. Где-то она (как, скажем, в «Красной шапочке») – эпизодический персонаж. Где-то (например в пьесе «Два клена») оказывается в центре сюжета. А где-то речь вообще идет о зимнем вечере, но как бы невзначай мелькнет сравнение месяца с мамиными сережками, и мама незримо появится на странице, и сразу станет теплей и уютней. Свет маминых глаз, тепло маминых рук, ласковый голос, нежная улыбка – эти выражения не приедаются, не кажутся избитыми, потому что они подлинны, органичны, в них нет жеманства. Душа – с радостью или с тоской – но всегда откликается на них.

Серьезно или шутливо, прямо, в лоб или прозрачным намеком ребенку на примере литературного героя показывают, как нужно относиться к матери. Вспомним хотя бы строки Е. Благининой: «Мама спит, она устала… / Ну, а я играть не стала! / Я волчка не завожу, / А уселась и сижу» – или «Мамы всякие нужны, мамы всякие важны!» С. Михалкова.

А вот из подростковой литературы. Знаменитая повесть Рувима Фраермана «Дикая собака Динго»: «Близко за плечами Тани стояла мать. В дождевом плаще, в белом докторском халате, она показалась Тане совсем другой, чем была месяц назад. Так предмет, поднесенный близко к глазам, теряет вдруг свою знакомую форму. И Таня, еще не опомнившись, секунду-две неподвижно смотрела на мать. Она увидела две еле заметные морщинки, расходившиеся от уголков ее носа, и худые ноги в туфлях, слишком просторных для нее – мать никогда не умела заботиться о себе, – и худые, слабые руки, столь искусно врачевавшие больных. Только взгляд ее остался неизменным. Таким всегда носила его в памяти Таня. Мать смотрела на нее своими серыми глазами. И в них, как щепотка соли, брошенная в море, растворились мгновенно все обиды Тани. Она поцеловала мать осторожно, избегая притронуться к глазам, словно боялась своим движением погасить их взгляд».

Вспомним и злоключения Звездного мальчика из одноименной сказки О. Уайльда, постигшие его за то, что он отверг свою маму-нищенку. А также его ответ вельможам в финальной патетической сцене, когда они предлагают ему власть: «Я недостоин этого, ибо я отрекся от матери, которая носила меня под сердцем, и теперь я ищу ее, чтобы вымолить у нее прощение, и не будет мне покоя, пока я не найду ее. Так отпустите же меня, ибо я должен вновь отправиться странствовать по свету, и нельзя мне медлить». Вроде бы никаких нравоучений, герой говорит исключительно про себя, но воспитательный эффект этих четких, чеканных формулировок огромен, потому что слова вложены в уста ребенка, которому сопереживают и с которым, естественно, отождествляют себя юные читатели.

(Окончание следует.)

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *