Опавшие листья розанов

12 3 4 5 6 7 …25

Василий Васильевич Розанов

Опавшие листья

Короб первый

Я думал, что все бессмертно. И пел песни.

Теперь я знаю, что все кончится. И песня умолкла.

(три года уже).

* * *

Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужным любовь многих.

Даже не интересно…

* * *

Что значит, когда «я умру»?

Освободится квартира на Коломенской, и хозяин сдаст ее новому жильцу.

Еще что?

Библиографы будут разбирать мои книги.

А я сам?

Сам? – ничего.

Бюро получит за похороны 60 руб., и в «марте» эти 60 руб. войдут в «итог». Но там уже все сольется тоже с другими похоронами; ни имени, ни воздыхания.

Какие ужасы!

* * *

Сущность молитвы заключается в признании глубокого своего бессилия, глубокой ограниченности. Молитва – где «я не могу»; где «я могу» – нет молитвы.

* * *

Общество, окружающие убавляют душу, а не прибавляют.

«Прибавляет» только теснейшая и редкая симпатия, «душа в душу» и «один ум». Таковых находишь одну-две за всю жизнь. В них душа расцветает.

И ищи ее. А толпы бегай или осторожно обходи ее.

(за утрен. чаем).

* * *

И бегут, бегут все. Куда? зачем?

– Ты спрашиваешь, зачем мировое volo?

Да тут – не volo, а скорее ноги скользят, животы трясутся. Это скетинг-ринг, а не жизнь.

(на Волково).

* * *

Да. Смерть – это тоже религия. Другая религия.

Никогда не приходило на ум.

……………………………………………………………………………

Вот арктический полюс. Пелена снега. И ничего нет. Такова смерть.

……………………………………………………………………………

Смерть – конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. Ни «самых законов геометрии».

Да, «смерть» одолевает даже математику. «Дважды два – ноль».

(смотря на небо в саду).

Мне 56 лет: и помноженные на ежегодный труд – дают ноль.

Нет, больше: помноженные на любовь, на надежду – дают ноль.

Кому этот «ноль» нужен? Неужели Богу? Но тогда кому же? Зачем? Или неужели сказать, что смерть сильнее самого Бога. Но ведь тогда не выйдет ли: она сама — Бог? на Божьем месте?

Ужасные вопросы.

Смерти я боюсь, смерти я не хочу, смерти я ужасаюсь.

* * *

Смерть «бабушки» (Ал. Адр. Рудневой) изменила ли что-нибудь в моих соотношениях? Нет. Было жалко. Было больно. Было грустно за нее. Но я и «со мною» – ничего не переменилось. Тут, пожалуй, еще больше грусти: как смело «со мною» не перемениться, когда умерла она? Значит, она мне не нужна? Ужасное подозрение. Значит, вещи, лица и имеют соотношение, пока живут, но нет соотношения в них так сказать взятых от подошвы до вершины, метафизической подошвы и метафизической вершины? Это одиночество вещей еще ужаснее.

Итак, мы с мамой умрем и дети, погоревав, останутся жить. В мире ничего не переменится: ужасная перемена настанет только для нас. «Конец», «кончено». Это «кончено» не относительно подробностей, но целого, всего — ужасно.

Я кончен. Зачем же я жил?!!!

* * *

Если бы не любовь «друга» и вся история этой любви, – как обеднилась бы моя жизнь и личность. Все было бы пустой идеологией интеллигента. И верно, все скоро оборвалось бы.

…о чем писать?
Все написано давно (Лерм.).

Судьба с «другом» открыла мне бесконечность тем, и все запылало личным интересом.

* * *

Как самые счастливые минуты в жизни мне припоминаются те, когда я видел (слушал) людей счастливыми. Стаха и Алек. Пет. П-ва, рассказ «друга» о первой любви ее и замужестве (кульминационный пункт моей жизни). Из этого я заключаю, что я был рожден созерцателем, а не действователем.

Я пришел в мир, чтобы видеть, а не совершить.

* * *

Что же я скажу (на т. с.) Богу о том, что Он послал меня увидеть?

Скажу ли, что мир, им сотворенный, прекрасен?

Нет.

Что же я скажу?

Б. увидит, что я плачу и молчу, что лицо мое иногда улыбается. Но Он ничего не услышит от меня.

* * *

Я пролетал около тем, но не летел на темы.

Самый полет – вот моя жизнь. Темы – «как во сне».

Одна, другая… много… и все забыл. Забуду к могиле.

На том свете буду без тем.

Бог меня спросит:

– Что же ты сделал?

– Ничего.

* * *

Нужно хорошо «вязать чулок своей жизни», и – не помышлять об остальном. Остальное – в «Судьбе»: и все равно там мы ничего не сделаем, а свое («чулок») испортим (через отвлечение внимания).

* * *

Эгоизм – не худ; это – кристалл (твердость, неразрушимость) около «я». И собственно, если бы все «я» были в кристалле, то не было бы хаоса, и, след., «государство» (Левиафан) было бы почти не нужно. Здесь есть 1/1000 правоты в «анархизме»: не нужно «общего», χοινο“ν: и тогда индивидуальное (главная красота человека и истории) вырастет. Нужно бы вглядеться, что такое «доисторическое существование народов»: по Дрэперу и таким же, это – «троглодиты», так как не имели «всеобщего обязательного обучения» и их не объегоривали янки; но по Библии – это был «рай». Стоит же Библия Дрэпера.

(за корректурой).

* * *

Проснулся…

Какие-то звуки… И заботливо прохожу в темном еще утре по комнатам.

С востока – светает.

На клеенчатом диванчике, поджав под длинную ночную рубаху голые ножонки, – сидит Вася и, закинув голову в утро (окно на восток), с книгой в руках твердит сквозь сон.

И ясны спящие громады
Пустынных улиц и светла
Адмиралтейская игла.
Ад-ми-рал-тей-ска-я…
Ад-ми-рал-тей-ска-я…
Ад-ми-рал-тей-ска-я…

Не дается слово… такая «Америка»; да и как «игла» на улице? И он перевирает:

…светла
Адмиралтейская игла,
Адмиралтейская звезда,
Горит восточная звезда.

– Ты что, Вася?

Перевел на меня умные, всегда у него серьезные глаза. Плоха память, старается, трудно, – потому и серьезен:

– Повторяю урок.

– Так нужно учить:

Адмиралтейская игла.

Это шпиц такой. В несколько саженей длины, т. е. высоты.

– Шпиц? Что это??

– Э… крыша. Т. е. на крыше. Все равно. Только надо: игла. Учи, учи, маленькой.

И повернулся. По дому – благополучно. В спину мне слышалось:

Василий Розанов

ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ

(Короб первый)

Я думал, что все бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что все кончится. И песня умолкла.

(три года уже).

* * *

Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужным любовь многих.

Даже не интересно.

Что значит, когда «я умру»?

Освободится квартира на Коломенской, и хозяин сдаст ее новому жильцу.

Еще что?

Библиографы будут разбирать мои книги.

А я сам?

Сам? — ничего.

Бюро получит за похороны 60 руб., и в «марте» эти 60 руб. войдут в «итог». Но там уже все сольется тоже с другими похоронами; ни имени, ни воздыхания.

Какие ужасы!

* * *

Сущность молитвы заключается в признании глубокого своего бессилия, глубокой ограниченности. Молитва — где «я не могу»; где «я могу» — нет молитвы.

* * *

Общество, окружающие убавляют душу, а не прибавляют.

«Прибавляет» только теснейшая и редкая симпатия, «душа в душу» и «один ум». Таковых находишь одну-две за всю жизнь. В них душа расцветает.

И ищи ее. А толпы бегай или осторожно обходи ее.

(за утрен. чаем).

* * *

И бегут, бегут все. Куда? зачем? — Ты спрашиваешь, зачем мировое volo?

Да тут — не volo, a скорее ноги скользят, животы трясутся. Это скетинг-ринг, а не жизнь.

(на Волково).

* * *

Да. Смерть — это тоже религия. Другая религия.

Никогда не приходило на ум.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот арктический полюс. Пелена снега. И ничего нет. Такова смерть.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Смерть — конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. Ни «самых законов геометрии».

Да, «смерть» одолевает даже математику. «Дважды два — ноль».

(смотря на небо в саду).

Мне 56 лет: и помноженные на ежегодный труд — дают ноль.

Нет, больше: помноженные на любовь, на надежду — дают ноль.

Кому этот «ноль» нужен? Неужели Богу? Но тогда кому же? Зачем?

Или неужели сказать, что смерть сильнее самого Бога. Но ведь тогда не выйдет ли: она сама — Бог? на Божьем месте?

Ужасные вопросы.

Смерти я боюсь, смерти я не хочу, смерти я ужасаюсь.

* * *

Смерть «бабушки» (Ал. Адр. Рудневой) изменила ли что-нибудь в моих соотношениях? Нет. Было жалко. Было больно. Было грустно за нее. Но я и «со мною» — ничего не переменилось. Тут, пожалуй, еще больше грусти: как смело «со мною» не перемениться, когда умерла она? Значит, она мне не нужна? Ужасное подозрение. Значит, вещи, лица и имеют соотношение, пока живут, но нет соотношения в них, так сказать, взятых от подошвы до вершины, метафизической подошвы и метафизической вершины? Это одиночество вещей еще ужаснее.

Итак, мы с мамой умрем и дети, погоревав, останутся жить. В мире ничего не переменится: ужасная перемена настанет только для нас. «Конец», «кончено». Это «кончено» не относительно подробностей, но целого, всего — ужасно.

Я кончен. Зачем же я жил?!!!

* * *

Если бы не любовь «друга» и вся история этой любви, — как обеднилась бы моя жизнь и личность. Все было бы пустой идеологией интеллигента. И верно, все скоро оборвалось бы.

…о чем писать?

Все написано давно (Лерм.).

Судьба с «другом» открыла мне бесконечность тем, и все запылало личным интересом.

* * *

Как самые счастливые минуты в жизни мне припоминаются те, когда я видел (слушал) людей счастливыми. Стаха и Алек. Пет. П-ва, рассказ «друга» о первой любви ее и замужестве (кульминационный пункт моей жизни). Из этого я заключаю, что я был рожден созерцателем, а не действователем.

Я пришел в мир, чтобы видеть, а не совершить.

* * *

Что же я скажу (на т. с.) Богу о том, что Он послал меня увидеть?

Скажу ли, что мир, им сотворенный, прекрасен?

Нет.

Что же я скажу?

Б. увидит, что я плачу и молчу, что лицо мое иногда улыбается. Но Он ничего не услышит от меня.

* * *

Я пролетал около тем, но не летел на темы.

Самый полет — вот моя жизнь. Темы — «как во сне».

Одна, другая… много… и все забыл.

Забуду к могиле.

На том свете буду без тем.

Бог меня спросит:

— Что же ты сделал?

— Ничего.

* * *

Нужно хорошо «вязать чулок своей жизни», и — не помышлять об остальном. Остальное — в «Судьбе»: и все равно там мы ничего не сделаем, а свое («чулок») испортим (через отвлечение внимания).

* * *

Эгоизм — не худ; это — кристалл (твердость, неразрушимость) около «я». И собственно, если бы все «я» были в кристалле, то не было бы хаоса, и, след., «государство» (Левиафан) было бы почти не нужно. Здесь есть 1/1000 правоты в «анархизме»: не нужно «общего», κοινόω: и тогда индивидуальное (главная красота человека и истории) вырастет. Нужно бы вглядеться, что такое «доисторическое существование народов»: по Дрэперу и таким же, это — «троглодиты», так как не имели «всеобщего обязательного обучения» и их не объегоривали янки; но по Библии — это был «рай». Стоит же Библия Дрэпера.

(за корректурой).

* * *

Проснулся… Какие-то звуки… И заботливо прохожу в темном еще утре по комнатам.

С востока — светает.

На клеенчатом диванчике, поджав под длинную ночную рубаху голые ножонки, — сидит Вася и, закинув голову в утро (окно на восток), с книгой в руках твердит сквозь сон:

И ясны спящие громады
Пустынных улиц и светла
Адмиралтейская игла.
Ад-ми-рал-тей-ска-я…
Ад-ми-рал-тей-ска-я…
Ад-ми-рал-тей-ска-я…

Не дается слово… такая «Америка»; да и как «игла» на улице? И он перевирает:

…светла
Адмиралтейская игла,
Адмиралтейская звезда,
Горит восточная звезда.

— Ты что, Вася?

Перевел на меня умные, всегда у него серьезные глаза. Плоха память, старается, трудно, — потому и серьезен:

— Повторяю урок.

— Так нужно учить:

Адмиралтейская игла.

Это шпиц такой. В несколько саженей длины, т. е. высоты.

— Шпиц? Что это??

— Э… крыша. Т. е. на крыше. Все равно. Только надо: игла. Учи, учи, маленькой.

И повернулся. По дому — благополучно. В спину мне слышалось:

Ад-ми-рал-тей-ска-я звезда,
Ад-ми-рал-тей-ская игла.

. . . . . . . .

* * *

Не литература, а литературность ужасна; литературность души, литературность жизни. То, что всякое переживание переливается в играющее, живое слово: но этим все и кончается, — само переживание умерло, нет его. Температура (человека, тела) остыла от слова. Слово не возбуждает, о, нет! оно — расхолаживает и останавливает. Говорю об оригинальном и прекрасном слове, а не о слове «так себе». От этого после «золотых эпох» в литературе наступает всегда глубокое разложение всей жизни, ее апатия, вялость, бездарность. Народ делается как сонный, жизнь делается как сонная. Это было и в Риме после Горация, и в Испании после Сервантеса. Но не примеры убедительны, а существенная связь вещей.

Вот почему литературы, в сущности, не нужно: тут прав К. Леонтьев. «Почему, перечисляя славу века, назовут все Гете и Шиллера, а не назовут Веллингтона и Шварценберга». В самом деле, «почему»? Почему «век Николая» был «веком Пушкина, Лермонтова и Гоголя», а не веком Ермолова, Воронцова и как их еще. Даже не знаем. Мы так избалованы книгами, нет — так завалены книгами, что даже не помним полководцев. Ехидно и дальновидно поэты назвали полководцев «Скалозубами» и «Бетрищевыми». Но ведь это же односторонность и вранье. Нужна вовсе не «великая литература», а великая, прекрасная и полезная жизнь. А литература мож. быть и «кой-какая», — «на задворках».

Урок-исследование по теме: «В.В. Розанов. Жанр трилогии «Уединенное» и «Опавшие листья»

Цели:

  • познакомиться с новым писателем, узнать о его жизненном и творческом пути, исследовать трилогию “Уединённое” и два короба “Опавших листьев”,
  • вспомнить роды и жанры литературы,
  • предположить жанр трилогии В.В. Розанова.

Я ввёл в литературу самое мелочное…

Смысл – не в Вечном,
смысл в Мгновениях.

В.В.Розанов.

1. Вступительное слово учителя.

Василий Васильевич Розанов. О нём написано очень много литературы, и вся эта литература представляет собою небольшие заметки о его творчестве. Многие спорят с Розановым, опровергают его, некоторые соглашаются, но везде, в многочисленных статьях, заметно одно: Розанов, как человек, и как писатель, далёк от нашего понимания его творчества. Критики нашего времени рассматривают его только с какой-то одной стороны, да и то сторону-то эту они делят ещё на многочисленные элементы, одному из которых они и посвящают свои работы. На сегодняшний день не существует разработки, объёмной и полной, которая бы помогла разобраться в таком непохожем на других писателей человеке как В.В.Розанов. Действительно, можно согласиться со словами М.М.Бахтина, который сказал, что Розанов нам “Не по зубам”. Бахтин, конечно же, обратил эти слова ко времени Розанова, но, я думаю, что их можно обратить и к нынешнему времени. Очень жаль, что ни один не взялся за изучение такой личности, полностью и целиком не отдал свои силы разработке его творчества, ведь интерес к этой замечательной личности возрастает с каждым годом. Критики всё чаще обращаются к работам В.В.Розанова. И это не случайно, так как Розанов и сегодня является современным писателем. Его оценки интересны и убедительны, они помогают решить многие проблемы в понимании русской классики.

2. Определение темы, постановка цели урока.

Сегодня мы проведём урок-исследование по теме: “В.В.Розанов. Жанр трилогии “Уединённое” и “Опавшие листья” и поставим перед собой следующие цели: познакомиться с новым для нас писателем, узнать о его жизненном и творческом пути, исследовать трилогию, в которую входят “Уединённое” и два короба “Опавших листьев” и предположить жанр трилогии.

3. Сообщение: “В.В.Розанов. Жизненный и творческий путь”.

Говорить о работах писателя, не зная его биографии, невозможно, поэтому прослушаем сообщение ученицы, которая расскажет нам о жизненном и творческом пути В.В.Розанова.

4. Открытие В.В.Розановым нового литературного жанра.

Да, нужда, отсутствие средств к существованию подорвали здоровье Розанова. Будь всё иначе, возможно он бы и подарил миру ещё какие-либо работы.
А вот до 1911 года никто не решился бы назвать Розанова писателем. В лучшем случае – очеркистом (в молодые годы он опубликовал серию очерков о своём путешествии по Волге – “Русский Нил”). Но вот выходит “Уединённое”. Ведущий критик того времени – М.Гершензон был в восхищении. Да и сам Розанов считал “Уединённое” лучшим и любимым своим произведением. Заговорили об открытии Розановым нового литературного жанра.

5. Исследовательская работа: “Уединённое”. Тематика и специфика книги”.

Исследовательскую работу по тематике и специфике книги “Уединённое” провела ученица из класса. Послушаем её выступление.
“Мысль изречённая есть ложь”, – полагал Фёдор Тютчев. Розанов иначе: “Всякое движение мысли у меня сопровождается выговариванием. И всякое выговаривание я хочу записать. Вот откуда взялось “Уединённое”.

6. Исследовательская работа: “Тематика “Опавших листьев” В.В.Розанова”.

Так же было проведено исследование “Опавших листьев”. Послушаем выступление ученицы.

7. Своеобразие трилогии.

Трилогия В.В.Розанова стоит за пределами того, что до тех пор писали о литературе и жизни. Менее всего писатель стремился к созданию последовательной концепции. Принцип непоследовательности постоянно даёт себя знать в его “случайных” записях, набросках “для себя”, составляющих трилогию с подчас вызывающими пометами о времени и месте написания: “Когда болел живот”, “На конверте “приглашения на выставку”, “В купальне”. Эти пометы сами по себе ничего не добавляют к тексту, мысль могла прийти в любом месте. Но они создают ощущение жизни, текущего момента. В трилогии он обращается к многоголосью. Действительно, если подряд читать одну из частей трилогии, то создаётся впечатление разнобойного “шума голосов”.
Трилогия не рассчитана на прочтение подряд, как читаются повести и романы. Перед нами весьма своеобразная смесь талантливости, глубины наблюдений художника.
К вышедшей в те же годы книге “Литературные изгнанники” Розанов взял эпиграфом слова из письма своего друга П.А.Флоренского: “Единственный вид литературы, который я признавать стал – это письма. Даже в “дневнике” автор принимает позу. Письмо же пишется столь спешно и в такой усталости, что не до поз в нём. Это единственный, искренний вид писаний”.
Для трилогии Розанов попытался ухватить ещё более непроизвольный вид письма – внезапно срывающиеся с души нашей восклицания, вздохи, обрывки мыслей и чувств. Эти “нечаянные восклицания”, “жизнь души”, записывались на первых попадавшихся листочках и складывались. Главное было – “успеть ухватить”, пока не улетело.
Стремление ухватить “истину”, попытаться запечатлеть отдельные, подчас разрозненные и противоречивые стороны того, что мы зовём “правдой”, самое сокровенное в душе человека – вот что ценное в трилогии, что даёт ей право на новую жизнь в эпоху совершенно иную, нежели та, когда жил и писал её автор.
Новым в трилогии был тон повествования, “рукописность души”, как называл это писатель в отличие от литературного шаблона. Вину за это Розанов возлагал на изобретателя книгопечатания: “Как будто этот проклятый Гуттенберг облизал своим медным языком всех писателей, и они все обездушили “в печати”, потеряли лицо, характер. Появилась “техническая душа”, с механизмом творчества, но без вдохновения”. И отсюда вывод о современной литературе: “Оловянная литература. Оловянные люди её пишут. Для оловянных читателей она существует”.
Он попытался сказать то, что до него не говорил никто, потому что не считал это стоящим внимания. “Я ввёл в литературу самое мелочное, мимолётное, невидимые движения души, паутинки быта, ибо смысл – не в Вечном, смысл в Мгновениях”. “У меня есть какой-то фетишизм мелочей. Мелочи суть мои “боги”.
Так создавались “Уединённое” и “Опавшие листья”.

8. Розановский стиль глазами Жоржа Нивы.

Согласитесь, что В.В.Розанов – писатель неординарный. Его подача, размещение материала своеобразны. Недаром критики, литературоведы затрудняются в определении жанра розановских работ.
Исследователи, обращавшиеся к трилогии Розанова, обычно усматривали в ней исповедальный стиль и в жанровом отношении сравнивали её с исповедями Руссо, с афоризмами Ницше, с прозрениями в области пола З.Фрейда. Однако В.В.Розанов прежде всего сын русской литературной традиции – Достоевского, Страхова.
Интересен взгляд Жоржа Нивы, который пишет, что Розанов – творец нового литературного жанра, который, как он сам считал, положил конец литературе как таковой. В своей трилогии он выступает абсолютным новатором, и даже сегодня, когда публика пресыщена всевозможными “разрушениями” литературы, новаторство Розанова нисколько не потускнело.
Рассмотрим основные признаки розановского стиля, которые выделяет Жорж Нива: полная бессюжетность, абсолютное главенство интонации, домашность, почти полное бесстыдство литературного текста, тщательная фиксация обстоятельств написания каждого клочка, сосуществование противоположных утверждений – одним словом, поэтика, основанная на чистой прихоти и культе фрагмента. “Книги В.В.Розанова – это центоны, составленные из газетных рецензий, дневниковых записей, кулинарных рецептов, адресованных автору писем; это своего рода гербарий подслушанных чужих слов – ворчливых, крикливых, недосказанных…”
Всё сказанное Жоржем Нивой можно оценить положительно, со многим можно согласиться, но, я думаю, насчёт полной бессюжетности розановских произведений он не прав. Чтобы увидеть сюжет, нужно просто внимательно всматриваться в текст, читать медленно и вдумчиво. По-иному Розанова не возможно понять. На мой взгляд, бессюжетным можно назвать только такое произведение, которое состоит из набора слов и не несёт в себе смысловую нагрузку. А у Розанова? Неужели его замечательные творения можно назвать набором слов? Нет, конечно, поэтому о его работах, как бессюжетных, не может быть и речи.
Действительно, В.В.Розанов, по словам Жоржа Нивы, не скупится на характеристики изобретённой им литературной формы. Он попеременно объясняется литературе то в любви, то в ненависти. Настоящая литература должна быть уютной и тёплой. Она нежна, пассивна, полностью “домашняя” – именно такова литература, создаваемая В.В.Розановым. Но существует и другая литература, которая разлучает автора с самим собой, автора с читателем: эта литература – синоним смерти, она касается лишь окраин жизни.
Речь в этом отрывке идёт о противоречивости Розанова. Но за этими противоречиями стоит цель самого Розанова. Это его своеобразный поиск истины. Всем известно, чтобы прийти к какому-нибудь окончательному выводу, необходимо всё измерить, взвесить, неспеша обдумать, отобрать необходимый материал, касающийся данной проблемы, а затем из него отбрасывать ненужное, неубедительное и оставить самое ценное. Ведь Розанов так и делает, по такому пути накапливания материала и отбрасывания ненужных элементов и идёт. Только Розанов своеобразен тем, что он на стадии накапливания материала думает не про себя, а вслух, то есть публично. Разве можно осуждать человека, который ищет истину? Каждый её ищет своими способами, доступными и понятными только ему. Так Розанов выбрал форму противоречий и в этом его своеобразие, а не ошибка, которая подлежит осуждению.
Розановский стиль нельзя было спутать ни с чьим другим, он был непредсказуем и неподражаем, а о тайне стиля сказал просто: “Стиль есть то, куда поцеловал Бог вещь”.

9. Жанр трилогии “Уединённое” и “Опавшие листья”.

Следующий этап нашей работы – это проба, попытка определения жанра трилогии. Как вы уже знаете, вся литература делится на 3 рода: эпос, лирику и драму. Каждый род, в свою очередь, на жанры. Давайте определим, к какому роду литературы относится трилогия В.В.Розанова. А для этого вспомним, что такое драма, лирика и эпос.
(Драма предназначается для постановки на сцене. Она характеризуется драматизмом внутреннего мира человека, который вступает в конфликт с враждебными силами.
В лирике показывается духовная жизнь человека, мир его чувств, переданных через стихотворения. Развёрнутый сюжет здесь отсутствует.
Эпос – повествование о внешних по отношению к автору явлениях жизни, в эпосе присутствует сюжет. Учащиеся доказывают, что трилогия В.В.Розанова относится к эпосу).
На дом было дано индивидуальное задание выписать из “Словаря литературоведческих терминов” все эпические жанры, которые имеют небольшой размер, объём. Давайте познакомимся с предложенными нам жанрами и постараемся определить наиболее подходящий жанр для розановской трилогии.
(Учащиеся получают раздаточный материал, знакомятся с предложенными жанрами и останавливают свой выбор на эссе как более подходящем жанре).

10. Актуальность творчества В.В.Розанова в наши дни.

В.В.Розанов несправедливо был забыт, долгое время он оставался за гранью литературы. И дело вовсе не в том, что он мало был кому интересен, а в том, что Розанов – личность сложная и дать ему какую–либо конкретную характеристику было затруднительно. Даже на сегодняшний день мы мало знаем о нём как о личности и писателе. Возможно, придёт время, когда этот удивительный писатель будет включён в школьную программу, но сейчас мы просто ещё не готовы к встрече с ним, с его необычными произведениями. Он далёк от традиционного понимания писателя, а мы так к этому привыкли и не можем представить, что на них возможны другие точки зрения. Мы не готовы к встрече с ним, потому что он бывает порой противоречив, а мы привыкли получать информацию конкретную, не допускающую противоречий. Прежде, чем прийти к окончательному решению, нужно так много передумать и переосмыслить. Только понимая это, современный читатель сможет понять В.В.Розанова и высоко его оценить. Этот писатель необходим в наше время, так как его оценки помогают разобраться в писателях, с которыми мы часто встречаемся в своей повседневной жизни. На сегодняшний день появились в печати не все творения Розанова, это, конечно, затрудняет его понимание. Так же метод комментирования розановских произведений нуждается в специальной разработке и освоении. Но уже радует тот факт, что даже небольшая часть его наследия опубликована и с каждым годом растёт интерес к этому писателю.
Наследие писателя обширно и включает в себя более 30 книг по философии, истории, религии, морали, литературе, культуре. Его творчество – одно из наиболее неоднозначных явлений русской культуры, чем и объясняется розановское “забвение”.
В.В.Розанов удивительно современен, “ужасающе современен”, как отозвался о нём крупный английский писатель Д.Г. Лоренс. Действительно, розановское слово живо, как будто написано в наши дни.

11. Подведение итогов уроку.

Наш урок–исследование – только начало изучения творчества В.В.Розанова. В дальнейшем мы рассмотрим его взгляды на писательство и отдельных писателей, определим позицию Розанова, с которой он анализирует творчество русских писателей, проследим, как изменялся его взгляд на них, дадим оценку Розанову в наши дни, определим значение его работ.
Пока с его оценками русских писателей нам знакомиться рано, так как мы ещё не изучили некоторые произведения.
И в заключение урока мне хочется спросить: “Заинтересовал ли вас этот писатель? Что необычного в его работах? Хотелось бы вам услышать его высказывания о писателях?
(Ребята высказывают своё мнение, дают оценку уроку, показывают заинтересованность писателем).
Вот и подошёл к концу урок. У каждого из вас уже сложилось впечатление о В.В.Розанове как о человеке и как о писателе. Нам остаётся только с нетерпением ждать новой встречи с этим удивительным автором.

Использованная литература

  1. Э.В.Голлербах “В.Розанов. Жизнь и творчество”. 1922 г.
  2. А. Николюкин “Последняя книга В.В.Розанова”. Литературное обозрение 90–1, с. 83.
  3. В.В.Розанов “Среди художников”.
  4. В.В.Розанов “Уединённое”, 1912 г.
  5. В.В.Розанов “Опавшие листья”, 1913–1915 гг.
  6. Советский энциклопедический словарь.

Приложение

Розанов В.В. Опавшие листья (Статья С. P. Федякина о книгах Розанова)

«УЕДИНЕННОЕ» (1912, 2-е изд. — 1916), «ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ» (1913), «ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ. Короб второй и последний» (1915) — книги Розанова, вошедшие в историю русской культуры и как своеобразные художественные произв., и как оригинальные философские сочинения. Эти книги, в которых современники видели своеобразную «трилогию», соединили в себе все основные темы, волновавшие мыслителя: пол как некая космическая сила, на которой зиждется метафизическое начало в человеке, иудаизм, христианство, церковь, брак, семья, литература. Они во многом подытожили взгляды автора по данным вопросам, а также в предельно сжатом виде выразили его воззрения на миропонимание Достоевского, Толстого, В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского, П. А. Флоренского и др. Об «Опавших листьях», имея в виду и «Уединенное», Федотов сказал: «Эта книга — настоящая энциклопедия Розанова, малый карманный Розанов» (Федотов Г. П. Лицо России. Статьи 1918-1930 гг. 2-е изд. Т. 1. Париж, 1988. С. 300). То, что «Уединенное» и «Опавшие листья» стати наиболее ярким выражением мироощущения мыслителя, сказалось не только в темах, но и в стиле, и в той самопротиворечивости, которой не желает скрывать автор. Об одном и том же явлении или человеке он часто разрешает себе говорить противоположные вещи. В подобных разноречивых суждениях сказался не «антиномизм» мышления, но способность видеть предмет или явление с разных точек зрения. Или, как заметил Федотов об этой особенности мыслителя схватывать сразу многие стороны одного явления: «Он часто видит их одновременно, и не имеет ни силы, ни желания преодолеть их актом воли» (там же. С. 301).

Сам жанр «Уединенного» и «Опавших листьев» тесно связан с их содержанием. Книги родились в своеобразной полемике со всей «печатной» литературой: «Как будто этот проклятый Гутенберг облизал своим медным языком всех писателей, и они все обездушились «в печати», потеряли лицо, характер, мое «я» только в рукописях…» («Уединенное»). Розанов как бы выходит за рамки литературы, давая нечто, подобное записной книжке или наброску, узаконивая черновик как особую литературную форму, не похожую на уже привычную литературу (как сам он определил в подзаголовке к «Уединенному»: «Почти на праве рукописи»).

Этими книги Розанов противостоял той «обработке» текста (и, соответственно, — мысли), которая неизбежно сопровождает любую публикацию, поскольку писатель, работая «на публику», становится поневоле неискренним. Основная особенность жанра — в попытке запечатлеть не «мысли» или «чувства», но (как определил в «Уединенном» сам Розанов) «полумысли» и «получувства», ухватить мелькнувшую мысль, не обыгрывая ее «для публики», поймав ее в момент возникновения, не думая о читателе («я давно уже пишу без читателя») и не боясь предстать перед его глазами в «неприличном» виде. Предельная авторская откровенность достигается не столько самоанализом, сколько «мимолетностью», «сиюминутностью» каждого фрагмента и обращенностью речи не на читателя, но на самого автора.

Это проза, написанная не на разговорном, а на «мысленном языке» (термин Е. Замятина начала 1920-х годов, близкий к тому, что психологи называют «внутренней речью», с его «динамичностью и краткостью», со сглатыванием слов и мыслей, понимаемых автором с полуслова. В плане философском — это суждения, в которых запечатлевается не столько твердые убеждения, сколько догадки. Направленность повествования на автора, со всей ее недосказанностью, отличает «Уединенное» и «Опавшие листья» от «эссе», «мыслей», «афоризмов» и прочей фрагментарной литературы. Сама же недосказанность, неопределенность мысли как бы «обратно пропорциональна» отчетливости того «образа автора», который возникает при чтении фрагмента.

При полной смазанности смысла той или иной реплики в читательском сознании застывает сам словесный жест, и за ним встает живое лицо писавшего. Розанов везде нагружает знаки препинания и сам способ записи слов добавочным смыслом. В его речи начинает сквозить, говоря словами М. М. Бахтина, «диалогическое отношение». Оно обнаруживается и на уровне внутренней речи (эллипсы, курсив), поскольку и вся внутренняя речь есть «свернутый» диалог; и на уровне «разговора контекстов», общения с иным речевым строем (кавычки), когда чужое речение (и его значение) Розанов «природняет», вставляя в свою речь. Диалог возникает и на уровне конкретных реплик, как спор с неизвестным оппонентом. Особую роль у Розанова играют ремарки в скобках после высказанной уже мысли как своего рода «расширенные» обстоятельства (места: «в вагоне»; времени: «глубокой ночью»; образа действия: «перебирая окурки»; причины: «смотря на портрет Страхова: почему из «сочинений Страхова» ничего не вышло, а из «сочинений Михайловского» вышли школьные учителя, Тверское земство и множество добросовестно работающих, а частью только болтающих лекарей», и пр.), поясняющие сам факт рождения «полумысли». Над этим значением ремарок надстраивается несколько иных, более сложных смысловых уровней.

Ремарка еще более оттеняет направленность основные высказывания автора, т. е. то, что фрагмент — это реплика для себя (сама ремарка — каденция — это, в большей мере, реплика для читателя). Кроме того, ремарки — это и фон мышления, его бытовая «подсветка». И, наконец, ремарка еще более подчеркивает сиюминутность, мгновенность того, что мелькнуло в сознании автора и запечатлелось на клочке бумаги или на «обороте транспоранта». Самим своим наличием ремарки подчеркивают, что мысль никогда не рождается «от мысли» (понятие — от понятия, как у Гегеля и др.), но всегда возникает в дрязгах и нелепостях обыденной жизни. Таким образом, в самом жанре «Уединенного» и «Опавших листьев» запечатлевается важнейшее для Розанова понимание человеческого мышления: если мысль человеческая родятся из обыденных житейских ситуаций (и в философии — только рядится в мысль, рожденную «чистым разумом»), — то ни к чему и «продумывание до конца», и длинные цепи силлогизмов, выводов и заключений.

В «Уединенном» и «Опавших листьях» сознание Розанова предстает как раздробленное. Оно все время находится в некоем противоречии с самим собой. В каждой реплике содержится не только тезис, но в ней же зреет и антитезис. Значения слов у Розанова неустойчивы, подвижны, помимо непосредственного смысла, на него «накатываются» все новые и новые смысловые «эхо» других слов, выражений, реплик, ремарок, других фрагментов, книги в целом. Вместе с тем, все это разноречие объединяет не только скрытый за фразами, за самой их интонацией образ автора, но и почти интимное чувство Бога, «Главизны мира» («Опавшие листьея», короб 2). Философское значение «Уединенного» и «Опавших листьев» заключается не только в поднятых писателем темах, но и в открытии нового способа высказывания, где любой фрагмент — это не «как я думаю», но «как сейчас мне подумалось», т. е. произведение нельзя читать, как «трактат», как «выводы», но только — как «настроения мысли». Таким образом, начав свою философскую карьеру автором, который строит философское сочинение, стремясь к предельной логической четкости. Розанов в «Уединенном» и «Опавших листьев» приходит к тому способу мыслить, где важнее затронуть и развить тему, а не завершить ее окончательными выводами. «Уединенное» и «Опавшие листья» не были приняты многими современниками. Поднятые вопросы, как и сама манера говорить не стесняясь ничего, касаясь интимных сторон существования человека, привела к тому, что выход «Уединенного» в 1912 году повлек за собой судебный процесс и обвинение автора в порнографии.

В свет книга вышла с изъятием нескольких страниц. Цензурные трудности пришлось преодолевать и «Опавших листьях». О том, что сами кн. произвели ощущение скандала, говорят и многочисленные рецензии с характерными названиями: «Гнилая душа», «Голый Розанов», «Позорная глубина», «Обнаженный нововременец» и т. п. Некоторые реплики рецензентов как бы «от противного» подчеркнули уникальность розановских книг. Так, В. Л. Рогачевский в рецензии на «Уединенное» писал: «Такого откровенного направления, такой обнаженности, такого удивительного цинизма еще не знала русская литература!» (Современный Мир. 1912. № 9. С. 337). 3. Н. Гиппиус, отметив талант автора, тем не менее воскликнула: «Нельзя! Нельзя! Не должно этой книге быть!» (Русская мысль. 1912. № 5. Отд. III. С. 29).

Среди положительных оценок преобладали отклики в частных письмах писателю. А. М. Горький признался: «Схватил, прочитал раз и два, насытила меня Ваша книга, Василий Васильевич, глубочайшей тоскою и болью за русского человека, и расплакался я, — не стыжусь признаться, горчайше расплакался» (Контекст. 1978. М., 1978. С. 306). Гершензон об этой прозе заметил: «Такой другой нет на свете — чтобы так без оболочки трепетало сердце пред глазами, и слог такой же, не облекающий, а как бы не существующий, так что в нем, как в чистой воде, все видно. Это самая нужная Ваша книга, потому что, насколько Вы единственный, Вы целиком сказались в ней, и еще потому, что она ключ ко всем Вашим писаниям и жизни» (Новый мир. 1991. № 3. С. 230-231). М. Цветаева написала автору восторженное письмо: «Я ничего не читала из Ваших книг, кроме «Уединенного», но смело скажу, что Вы — гениальны. Вы все понимаете и все поймете…» (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М, 1995. Т. 6. С. 119). Столь же высоко оценил эту прозу Бердяев («Какую глубокую, выстраданную, сильную книгу написали Вы, Василий Васильевич»). О том, каким интересом пользовались эти книги Розанова в нелитературной читательской среде, говорит письмо композитора Н. Я. Мясковского своему знакомому: «Почитайте «Уединение» и «Опавшие листья» В. Розанова. Есть гениальные мысли и прямо из нутра» (см.: Лемм О. Страницы творческой биографии Мясковского. М., 1989. С. 82). Р

озанов пытался продолжать литературу в жанре «уединенное», так и не опубликовав новые произведения (увидели свет в 1990-е гг. в составе Собр. соч.: В 30 т.): «Сахарна» (1913), «Мимолетное» (1914, 1915), «Последние листья» (1916—1917). Несомненные признаки жанра ощутимы и в последней книге писателя «Апокалипсис нашего времени» (1917-1918). После Розанова форма, близкая к его «Уединенному», привлекала многих писателей. Признаки этого жанра с характерными суждениями «на ходу» заметны не только в сочинениях эпигонов (например, у Фёдора Жица в «Секундах», 1924), но и в творчестве Горького (отдельные главки книги «Заметки из Дневника. Воспоминания»), Гиппиус («Черная книга», 1919), дневниковой прозе М. Цветаевой, в «Комментариях» (1967) Г. Адамовича и др.

С. P. Федякин

Русская философия. Энциклопедия. Изд. второе, доработанное и дополненное. Под общей редакцией М.А. Маслина. Сост. П.П. Апрышко, А.П. Поляков. – М., 2014, с. 656-659.

Сочинения:

Розанов В. В. Уединенное М., 1990; Он же. Собр. соч. <В 30 т.>. Листва. М., 2010.

Литература:

Шкловский В. Б. Розанов. Пг., 1922 (или то же в кн.: Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе. М., 1990); Синявский А. Д. «Опавшие листья» В. В. Роза-нова. Париж, 1982; Василий Розанов: Pro et contra: В 2 т. СПб., 1995; Федякин С. Р. «Уединенное» и «Опавшие листья»: Особенности жанра // Литература (прилож. к газ. «Первое сентября»), 1996. № 33: Николюкин А. Н. Розанов. М., 2001; Фатеев В. А. С русской бездной в душе: Жизнеописние Василия Розанова, Кострома, 2002; Настоящая магия слова: В. В. Розанов в литературе русского зарубежья / Сост. А. Н, Николюкин. СПб., 2007; Наследие В. В. Розанова и современность: Материалы международной научной конференции. М., 2009: Василий Васильевич Розанов: М., 2012; Федякин С. Р. Художественная проза Василия Розанова: Жанровые особенности. М., 2014; Crone A. L. Rosanov and the End of Literature: Polyphony and the Dissolution of Genre in Solitaria and Fallen leaves. Wtirzburg. JAL-Verlag, 1978; Vasilij Rozanov. Atti del Convegno Intemazi- onale svoltosi nei giomi 14 e 1990 a Gargnano del Garda / a cura di Jitka Kresalkova. Institute di Lingue e Letterature deli’Europa Orientale. Universita degli Studia di Milano, 1993.

Василий Розанов

ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ

(Короб второй и последний)

Чем старее дерево, тем больше падает с него листьев. Завещая по «†» моей перепечатывать все аналогичные и продолжающие «Уедин.» и «Опав. листья» книги в том непременно виде, как напечатаны они (т. е. с новой страницы каждый новый текст), я, в целях компактности и, след., ускорения печатания «павших листов», отступаю от прежней формы, с крайним удручением духа.

«Опав. листья» изд. 1913 г. представляет 1/2 или 1/3 того, что записалось за 1912 г., причем печатались они в таком состоянии духа, что я их почти не приводил в порядок хронологически. Так, все помеченное «Клиника Елены Павловны» — относится к октябрю, ноябрю и декабрю месяцам, — и должно быть отнесено в конец издания за этот год. Вообще же печатающееся ныне должно быть как-то «стасовано» («тасуем карты») с изданным в 1913 году, — листок за листом, — и, во всяком случае, не в том порядке и виде, как было издано в 1913 г.

Во 2-м коробе листы лежат в строгом хронологическом порядке, насколько его можно было восстановить по пометкам и по памяти.

Самая почва «нашего времени» испорчена, отравлена. И всякий дурной корень она жадно хватает и произращает из него обильнейшие плоды. А добрый корень умерщвляет.

(смотря на портрет Страхова: почему из «сочинений Страхова» ничего не вышло, а из «сочинений Михайловского» вышли школьные учителя, Тверское земство и множество добросовестно работающих, а частью только болтающих, лекарей).

* * *

Страшная пустота жизни. О, как она ужасна…

* * *

Теперь в новых печках повернул ручку в одну сторону — труба открыта, повернул в другую сторону — труба закрыта.

Это не благочестиво. Потому что нет разума и заботы.

Прежде возьмешь маленькую вьюшку — и надо ее не склонить ни вправо, ни влево, — и она ляжет разом и приятно. Потом большую вьюшку, — и она покроет ее, как шапка.

Это правильно.

Раз я видел новое жнитво: не мужик, а рабочий сидел в чем-то, ни — телега, ни — другое что, ее тянула пара лошадей; колымага колыхалась, и мужик в ней колыхался. А справа и слева от колымаги, как клешни, вскидывались кверху не то косы, не то грабли. И делали дело, не спорю, — за двенадцать девушек. Только девушки-то эти теперь сидели с молодцами за леском и финтили. И сколько им ни наработает рабочий с клешнями, они все профинтят.

Выйдут замуж — и профинтят мужнее.

Муж, видя, что жена финтит, — завел себе на стороне «зазнобушку».

И повалилось хозяйство.

И повалилась деревня.

А когда деревни повалились — зачернел и город.

Потому что не стало головы, разума и Бога.

* * *

Несут письма, какие-то теософические журналы (не выписываю). Какое-то «Таро»… Куда это? зачем мне?

«Прочти и загляни».

Да почему я должен во всех вас заглядывать?

* * *

То знание ценно, которое острой иголкой прочертило по душе. Вялые знания — бесценны.

(на поданной почтовой квитанции).

* * *

С выпученными глазами и облизывающийся — вот я.

Некрасиво?

Что делать.

* * *

…иногда кажется, что во мне происходит разложение литературы, самого существа ее. И, может быть, это есть мое мировое «emploi». Тут и моя (особая) мораль, и имморальность. И вообще мои дефекты и качества. Иначе, нельзя понять. Я ввел в литературу самое мелочное, мимолетное, невидимые движения души, паутинки быта. Но вообразить, что это было возможно потому, что «я захотел», никак нельзя. Сущность гораздо глубже, гораздо лучше, но и гораздо страшнее (для меня): безгранично страшно и грустно. Конечно, не бывало еще примера, и повторение его немыслимо в мироздании, чтобы в тот самый миг, как слезы текут и душа разрывается, — я почувствовал неошибающимся ухом слушателя, что они текут литературно, музыкально, «хоть записывай»: и ведь только потому я записывал («Уединенное», — девочка на вокзале, вентилятор). Это так чудовищно, что Нерон бы позавидовал; и «простимо» лишь потому, что фатум. Да и простимо ли?.. Но оставим грехи; таким образом, явно во мне есть какое-то завершение литературы; литературности; ее существа, — как потребности отразить и выразить. Больше что же еще выражать? Паутины, вздохи, последнее уловимое. О, фантазировать, творить еще можно: но ведь суть литературы не в вымысле же, а в потребности сказать сердце. И вот с этой точки я кончаю и кончил. И у меня мелькает странное чувство, что я последний писатель, с которым литература вообще прекратится, кроме хлама, который тоже прекратится скоро. Люди станут просто жить, считая смешным, и ненужным, и отвратительным литераторствовать. От этого, может быть, у меня и сознание какого-то «последнего несчастия», сливающегося в моем чувстве с «я». «Я» это ужасно, гадко, огромно, трагично последней трагедией: ибо в нем как-то диалектически «разломилось и исчезло» колоссальное тысячелетнее «я» литературы.

— Фу, гад! Исчезни и пропади! Это частое мое чувство. И как тяжело с ним жить.

(дожидаясь очереди пройти исповедываться). (1-ая гимназия).

* * *

Какие добрые бывают (иногда) попы. Иван Павлиныч взял под мышку мою голову и, дотронувшись пальцем до лба, сказал: «Да и что мы можем знать с нашей черепушкой»? (мозгом, разумом, черепом). Я ему сказал разные экивоки и «сомнения» за годы Рел. — Фил. собраний. И так сладко было у него поцеловать руку. Исповедывал кратко. Ждут. Служба и доходы. Так «быт» мешается с небесным глаголом, — и не забывай о быте, слушая глагол, а, смотря на быт, вспомни, что ты, однако, слышал и глаголы. Но Слободской — глубоко бескорыстен. Спасибо ему. Милый. Милый и умный (очень).

* * *

Есть люди, которые рождаются «ладно» и которые рождаются «не ладно».

Я рожден «не ладно»: и от этого такая странная, колючая биография, но довольно любопытная.

«Не ладно» рожденный человек всегда чувствует себя «не в своем месте»: вот, именно, как я всегда чувствовал себя.

Противоположность — бабушка (А. А. Руднева). И ее благородная жизнь. Вот кто родился… «ладно». И в бедности, ничтожестве положения — какой непрерывный свет от нее. И польза. От меня, я думаю, никакой «пользы». От меня — «смута».

* * *

Я мог бы наполнить багровыми клубами дыма мир… Но не хочу.

И сгорело бы все… Но не хочу.

Пусть моя могилка будет тиха и «в сторонке».

(«Люди лун. св.», тогда же).

* * *

Работа и страдание — вот вся моя жизнь. И утешением — что я видел заботу «друга» около себя.

Нет: что я видел «друга» в самом себе. «Портретное» превосходило «работное». Она еще более меня страдала и еще больше работала.

Когда рука уже висела, — в гневе на недвижность (весна 1912 года), она, остановясь среди комнаты, — несколько раз взмахнула обеими руками: правая делала полный оборот, а левая — поднималась только на небольшую дугу, и со слезами стала выкрикивать, как бы топая на больную руку:

— Работай! Работай! Работай! Работай!

У ней было все лицо в слезах. Я замер. И в восторге, и в жалости.

(левая рука имеет жизнь только в плече и локте).

* * *

«Ты тронь кожу его», — искушал Сатана Господа об Иове…

Эта «кожа» есть у всякого, у всех, но только она неодинаковая. У писателей таких великодушных и готовых «умереть за человека» (человечество), вы попробуйте задеть их авторство, сказав: «Плохо пишете, господа, и скучно вас читать», — и они с вас кожу сдерут. Филантропы, кажется, очень не любят «отчета о деньгах». Что касается «духовного лица», то оно, конечно, «все в благодати»: но вы затроньте его со стороны «рубля» и наград — к празднику — «палицей», крестом или камилавкой: и «лицо» начнет так ругаться, как бы русские никогда не были крещены при Владимире…

(получив письмо попа Альбова).

Ну, а у тебя, Вас. Вас., где «кожа»?

Сейчас не приходит на ум, но, конечно, — есть.

Поразительно, что у «друга» и Устьинского нет «кожи». У «друга» — наверное, у Устьинского — кажется наверное. Я никогда не видел «друга» оскорбившимся и в ответ разгневанным (в этом все дело, об этом Сатана и говорил). Восхитительное в нем — полная и спокойная гордость, молчаливая, и которая ни разу не сжалась и, разогнувшись пружиной, ответила бы ударом (в этом дело). Когда ее теснят — она посторонится; когда нагло смотрят на нее — она отходит в сторону, отступает. Она никогда не поспорила, «кому сойти с тротуара», кому стать «на коврик», — всегда и первая уступая каждому, до зова, до спора. Но вот прелесть: когда она отступала — она всегда была царицею, а кто «вступал на коврик» — был и казался в этот миг «так себе». Кто учил?

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *