Отказ от ребенка в больнице

«Ребенок у вас получился не домашний, а интернатовский», «он будет овощем и никогда тебя не полюбит, зачем тебе этот крест» – попечительский совет при Ольге Голодец разрабатывает документы с запретом подобных «благожелательных рекомендаций»

«Ребенок у вас получился не домашний, а интернатовский», «он будет овощем и никогда тебя не полюбит, а муж от тебя уйдет, зачем тебе этот крест», «сдавай государству!» – попечительский совет при Ольге Голодец разрабатывает документы с запретом подобных «благожелательных рекомендаций» сотрудников родильных домов родителям детей-инвалидов.

«Сдай и забудь, еще здорового родишь»

– 21 год назад в Московском институте акушерства и гинекологии мне настойчиво советовали отказаться от рожденного ребенка с незаращением губы и неба. Так как в этот же день родилось трое детей с нашей патологией и двоих уговорили отказаться от детей, на меня, отказавшуюся сдать дите в детдом, смотрели как на умалишенную и полчаса объясняли, что кроме того, что я «родила урода», девочка «еще и будет умственно отсталая». Ага, отсталая. Им бы самим быть таким отсталым. Ребенок в семь лет читал нам лекции по астрономии, – пишет Ася в сообществе «Особые дети – счастливые дети».

http://www.likar.info

– Я взрослая тетка, работаю. Ну с чего, казалось бы, мне отказываться от хорошенького малыша с 47-ю хромосомами?! А ведь трижды уточняли, не собираюсь ли я оставить сына в доме малютки. Каждый раз, когда мне задавали вопрос о дальнейшей судьбе малыша, мне было дурно от абсурдности происходящего со мной. Я-то кремень, но месяца два в себя приходила. Если ребенок не нужен матери, то государству и подавно, – вторит ей Светлана.

Родители особых детей, у кого диагноз выявляется еще в роддоме, постоянно говорят о стрессе, вызванном советами медиков «не брать на себя этот крест». Детей называют «это», прогнозируют им жизнь овоща, обещают, что мама никогда не дождется от него добрых чувств или даже узнавания. Бывает, что давят отдельно на маму, отдельно на папу и остальных родственников, так что, если мама не хочет оставлять ребенка, к уговорам присоединяется поверивший медикам муж и обеспокоенные родители. Мам стращают распадом семьи, часто говорят что-то вроде «забудь этого и роди другого, здорового», не дают кормить грудью, «чтобы не привыкала».

Врач роддома – враг из лучших побуждений?

– Предлагают отказ в роддоме не потому, что сволочи, а потому, что от детей, особенно, от больных детей, действительно отказываются. Бросают в роддоме и сбегают, оставляют в больницах, оставляют на вокзалах и во всяких общественных местах. Отказываются и от новорожденных, и от уже подросших. Я знаю таких детей: например, ребенка подкинули ночью на крыльцо дома инвалидов для взрослых. Так уж получилось, знакомая была свидетелем того, как маме этого малыша парой недель раньше предлагали написать отказ. Она сильно возмущалась, мол, нет, и ни за что. Ребенка, на которого не оформлен отказ, брошенного в больнице, нельзя усыновить как минимум полгода. Люди разные, и матери тоже разные, а отказ, в отличие от «придушить подушечкой», хотя бы обратим, – говорит модератор сообщества «Особые дети – счастливые дети», мама ребенка с врожденным сложносочетанным психоневрологическим нарушением развития.

– Я обсуждала этот вопрос с врачами. Они сами не понимают, что государство обучило их поставлять таких детей в интернаты, что они оставляют детей без будущего. Они думают, что делают доброе дело, освобождая родителей от страданий. Врачи уверены, что в этих учреждениях прекрасный уход. Если ребенок лежит и не может стоять – они не знают, что существуют вертикализаторы, коляски, что может быть создана доступная среда. Они думают, что кроме кровати, уколов и еды ребенку ничего и не надо. Я сама слышала, как врач говорил директору такого детского дома: сколько у тебя свободных коек? Три? Я тебе сейчас обеспечу троих. И пошел «месить» мамочек – выбивать отказы. Они просто выполняют план, – рассказывает петербурженка Светлана Гусева, организатор общества матерей-сиделок «Матери мира».

Сын Светланы Лева появился на свет недоношенным. Родившись, малыш не задышал, вдобавок у него случился геморрагический инсульт. Сейчас у Левы детский церебральный паралич, он плохо видит и с трудом слышит. В роддоме Светлану долго уговаривали отказаться от больного сына:

– Меня тоже вызывали в кабинет, говорили, что это урод, что он мне не нужен. Никто не имеет права ставить меня в такую ситуацию, унижать мать, не уважать ее и недооценивать. Нельзя считать мать «потребителем», говорить о ребенке «это сломанная вещь, выбрось». Говорят под копирку: у ребенка нет мозга, ты будешь за ним ухаживать и не сможешь работать, уйдет муж. Этот «загруз» от врача привел к моей депрессии, многим ошибкам. Весь негатив, горечь и депрессию я получила в том кабинете. Нет бы улыбнуться, сказать «поздравляем с ребенком, хотя у него есть определённые проблемы». А так я два года мучилась – думала, что у меня идиот…

Все меняется?

Раньше родители и общественники меняли климат в обществе и в родильных домах своими силами.

– Я живу в Нижнем Новгороде. Семь лет назад у меня родился ребенок с синдромом Дауна, – рассказывает Ольга. – Мне неоднократно задавали вопрос, буду ли я все-таки отказываться от ребенка или нет, в роддоме и потом в больнице. Когда я пришла в роддом за вторым ребенком, взяла с собой фотографию первого (ему было два года, и был он прехорошенький). Зав.отделения неонатологии попросила разрешения показать ее всем своим сотрудникам, «чтобы они знали». А то они видят только новорожденных.

Теперь к усилиям родителей и благотворителей присоединилось государство. В сентябре министерство здравоохранения РФ направило органам государственной власти субъектов Российской Федерации рекомендации «Профилактика отказов от новорожденных в родильных домах». Документ описывает работу не только с мамами детей-инвалидов, но и со всеми женщинами, устно или письменно выражающих намерение покинуть роддом без новорожденного. К счастью, среди прочего есть и рекомендация организовать комплекс мер по поддержке семьи, принявшей решение сохранить ребенка, если поддержка нужна. В качестве примера приведена практика роддомов города Архангельска: в случае рождения ребенка с врожденными нарушениями развития персонал роддома вызывает специалистов из «центра раннего вмешательства», которые объясняют, что не бросят женщину и ее ребенка после выписки из роддома. Ей будет оказана не только медицинская помощь, но и психологическая поддержка, помощь в воспитании и развитии ребенка.

Также радует, что документ требует от медиков сначала получить согласие женщины на работу с ней. Тем самым женщины должны быть застрахованы от «давления в обратную сторону», когда ради «выполнения плана» их заставляли бы забрать детей, которых они пока не способны принять.

На подготовку «рекомендаций» ушел ровно год: в сентябре 2013 года Ольга Голодец заявила, что практика, когда врачи настоятельно предлагают мамам оформить отказ (согласие на усыновление) от ребенка, подлежит запрету. Однако вышедшие рекомендации Минздрава РФ предписывают организовывать реабилитационные меры длиной в год. А что дальше?

Ему четыре года? Ну и что! Забудете и нового родите!

Если бы манера предлагать матери бросить ребенка была свойственна только врачам роддомов, подобных проблем избежали бы родители детей, чьи диагнозы не определяются в младенчестве и на первый взгляд.

– В роддоме мальчик был в норме, – рассказывает Наталья, мама ребенка с синдромом раннего детского аутизма и глубокой умственной отсталостью. – В роддоме никто не предлагал оставить малыша, а вот при постановке диагноза в три года – предлагали. Говорили, что ребенок совсем тяжелый, и что всю жизнь я себе перекособочу, а от него даже доброго отношения не дождусь. Я верю, что медперсонал делает такие предложения из добрых побуждений: они-то знают, с чем столкнется мама такого ребенка в будущем, знают о том, о чем сама мама пока не задумывается.

Наталья убеждена, что мама всегда в состоянии дать ребенку больше, чем могут в гос.учреждении, но считает, что мам необходимо предупреждать, что их ждет. И не на эмоциях («он вас никогда не полюбит»), а приводить конкретные факты. Например, «водить в школу (но все-таки в школу!) будете за ручку, сидеть ждать, одного оставить никогда не сможете, работать он вряд ли когда-то сможет сам, пенсия в стране такая-то».
Четырехлетнему ребенку Маши ставят диагнозы «задержка психоречевого развития, аутические черты, гиперактивность».

– С ребенком невозможно выйти на улицу (нам пришлось уехать из Москвы в съемный частный дом), невозможно войти к врачу (только на дом, все с воем). Год назад ребенок почти не реагировал на мир, при этом составляющая «гипер» и «вой» зашкаливали, – говорит Маша. – Платный невролог уверенно сказала, что если пойдем получать инвалидность — нам дадут. А потом тихонечко: вы молодая, красивая, есть такие и такие интернаты… Бесплатный врач сказала об этом еще раньше.

– В роддоме мне не предлагали отказаться, но через полгода поставили «угрозу ДЦП» и отправили на консультацию в больницу, – вспоминает Ольга Шулая, член сообщества матерей-сиделок «Матери мира». – Вот там все и произошло. Врач осмотрела она нашу дочечку, как будто это не человечек, а просто кусок мяса, и озвучила вердикт: все бесполезно, у ребенка серьезные нарушения, зачем он вам. Родите еще. Я вышла с орущим комочком в руках и прорыдала в машине целый час. Я не понимала, как вообще можно было сказать матери, практически пол года кормившей грудью, растившей и выхаживающей: брось и забудь… У нее не было ни капли сочувствия.

Ник Вуйчич
http://geqo.net/

Отказ лучше (само)убийства

Парадоксально, но некоторые мамы особых детей говорят, что рекомендации врачей отказаться от ребенка помогли им сохранить дитя в семье.

– Моего ребенка диагностировали не в роддоме, а в четыре года в больнице. Диагноз неправильный, но не суть. Сразу сказали, что надо оформлять в интернат, что школу не потянет, что очень тяжело с ним будет. С ним и вправду непросто. Но мне, видимо, именно тогда НАДО было знать, что «если что», я могу «соскочить». Если совсем кончатся силы, сдам в интернат и буду забирать на выходные. Наверное, это придало мне дополнительных сил. В итоге пошел в школу восьмого вида. Много всего знает и понимает. За последние полгода из двух слов «пока» и «куку» вырос до двухсложных предложений типа «киса сидит». Но вот именно тогда мне важно было знать, что если я захочу, я смогу освободиться. И уже сильно после я поняла, что моя свобода – как раз в этом, – рассказала «Милосердию.RU» член сообщества «Особые дети – счастливые дети».

– У меня был очень тяжелый период, когда у сына были ужасные истерики и прочее, и я в приступах жестокой депрессии размышляла над способами ухода из жизни, – делится другая мама особого ребенка. – Вокруг не было никаких предложений его отдать, наоборот, только и слышно было: держись, возьми себя в руки, ты нужна ребенку спокойной и т.д. А потом на занятиях с психологом вдруг прозвучала фраза, что если будет совсем тяжело, то я могу отдать его в интернат. Я возмущалась, мол, не собираюсь, так нельзя. А психолог опять сказала, что она не говорит, что его нужно отдать, но я должна знать, что так поступить можно. Что я смогу его навещать, видеть, забирать на выходные, поддерживать связь, что это не будет означать бросить, это просто выход, если ситуация окажется безвыходной. Мне понадобилось время, чтобы принять эту мысль. Но с тех пор мне стало легче. Одна эта мысль давала огромные силы для того, чтобы заниматься ребенком. А потом как-то вообще полегчало.

– Общаясь с мамами, я поняла, что есть матери, готовые отказаться от ребенка. И такая возможность должна быть. Не каждый родитель может прожить с больным ребенком, и если женщина готова отказаться, пусть лучше откажется, – говорит мама ребенка с ДЦП, член сообщества матерей-сиделок «Матери мира» Ольга Шулая. —Нельзя ни на кого давить. Я знаю женщину, которая готова была отказаться, но муж забрал ребенка. Да, она живет с этим ребенком уже 14 лет. Но у нее нет к нему никаких чувств. Зачем? И ребенок мучается, и она не живет. Таких мамочек мало, но они тоже есть.

Чего общество ждет от государства и врачей?

Юлия Камал, председатель Московской городской ассоциации родителей детей-инвалидов, сказала «Милосердию.RU», что работа над документами, которые будут регулировать поведение медиков в отношении детей-инвалидов и их родителей, продолжается.

– Речь идет о запрете не на отказ от детей-инвалидов, а на рекомендации этих отказов. Любая мать, родившая ребенка, вольна поступить так, как хочет, другое дело, что ей будет предлагаться помощь, будет разъяснено, что будет в дальнейшем происходить с ребенком. Ей не должны предлагать отказ в грубой форме, не должны в момент рождения определять, курабельный ли ребенок, какие у него перспективы развития. Все, кого я знаю, впадали в депрессию от информации, что ребенок некурабельный. Многие думали о суициде. На всех нас давит советское представление, что мы и наши дети должны быть «как все».

– Нужно выработать новые инструкции действий врача при рождении ребенка с синдромом Дауна, которые бы отвечали современным представлениям о правовых, гуманистических, и прочих ценностях, – сказала «Милосердию.RU» Алла Киртоки, координатор семейной поддержки, психолог фонда «Даунсайд Ап». – Если ребенок родился с риском отказа от него его родной семьи (семья неблагополучная, ребенок особенный и т. д.), нужно обеспечить его «страховкой» – оказать помощь семье (психологическую, социальную), чтобы устранить недоразумения, такие как, например, эмоциональные преходящие состояния, помочь родителям принять именно взвешенное решение. Ни в коем случае нельзя провоцировать отказ и манипулировать чувствами долга и т. п. Если родители хотят видеть, кормить ребенка, забрать в семью, их нужно поддержать в этом и обеспечить социальным, психологическим и педагогическим сопровождением в раннем возрасте.

– Если мама решится растить особенного ребенка, очень важно дать контакты людей и организаций, которые смогут ей в этом помочь. Хотя бы координаты местного реабилитационного центра, спецклиник, которые занимаются этим вопросом. Несмотря на обилие информации в интернете, человек в шоковом состоянии редко может сообразить, где что искать и что теперь делать, – согласна с общественниками Наталья, мама ребенка с ранним детским аутизмом и умственной отсталостью.

– Давать квоты на лечение нужно не в ближайший центр, где такого ребенка хирург впервые видит, а в специализированные, где хирурги оперируют по несколько таких детей в день, – уточнят Ася, мама ребенка, рожденного с расщелиной губы и неба.
Светлана, мама ребенка с синдромом Дауна, призывает разделить ответственность врачей и психологов:

– В роддомах и больницах нужны юристы, психологи, которые смогут дать женщине необходимые консультации, а также помогут связаться с фондами, общественными организациями, оказывающими поддержку родителям детей-инвалидов. Всё это не в компетенции врачей. Их задача – не навредить здоровью.

Помощь психолога мамам особых детей нужна если не пожизненно, то долгое время:
– Барахтаешься, выбиваешься из сил, а этого никто не замечает, часто – косые взгляды и осуждение. Надо бы хоть изредка гладить нас по голове: не всем и не всегда хватает внутренних сил справляться со всем этим возом проблем и радостей, – делится Ольга, мама ребенка с врожденным пороком развития пищевода. – Помощи психолога ой как не хватает!

Информацию о возможностях «сдать ребенка государству», по убеждению мам особенных детей, женщина всегда может найти сама или потребовать в роддоме по собственной инициативе. Ведь тем, кто в полной семье рожает здоровых детей, никогда не предлагают отказа, а отказы случаются. Почему же угроза ДЦП или лишняя хромосома становятся основанием для дискриминационного предложения нарушить право ребенка на семью?

Некоторые родители, впрочем, считают, что вовсе устранять информацию о возможности отказа нельзя.

– Озвучивание такого варианта совершенно не означает настаивание, запугивание и уговоры. У мамы есть время подумать. И даже приняв такое решение, она может передумать и забрать ребенка, – говорит модератор сообщества «Особые дети – счастливые дети».

Государство экономит

С одной стороны, затраты государства на содержание ребенка-инвалида в детском доме в разы, если не на порядок, больше пособий, которые получают матери на «домашнего» ребенка. С другой стороны, если сравнить эти затраты с реальной стоимостью реабилитации и лечения…

– Как я понимаю, медперсоналу проще, когда сложный ребенок в детдоме. Там никто «не чешется». А мать-то требует — операций, реабилитаций, инвалидности, льгот. Ужас просто, столько забот… Пусть лучше сдаст и отвяжется! – пишет участница сообщества «Особые дети – счастливые дети».

– Как только у нас появился диагноз «ДЦП, тетрапарез» (это самая тяжелая форма), врачи поставили на нас крест, в поликлинике с нами вообще перестали общаться. Пришлось самим искать врачей и методы, – рассказывает Ольга Шулая из общества матерей-сиделок «Матери мира». – Тогда у меня появилось ощущение, что кому-то очень выгодно, что так много больных детей. Появились многочисленные центры, которые обещали хорошие результаты, но за все нужно платить деньги, и очень немалые. Даже в неврологическом центре, который должен был оказывать бесплатные услуги, дефектолог работал только за деньги. На массаж стояли очереди, зато массажист не стесняясь предлагал платные услуги. На нашем горе просто зарабатывают – ведь родители для ребенка ничего не пожалеют. Но чиновникам очень выгодно держать таких детей в интернатах. Разница между суммами, которые выделялись и выделяются на содержание ребенка в интернате, и тем, что на него действительно тратится, – это громадные деньги, и за них будут держаться до последнего.

– Пока 70% родителей отказываются от новорожденных инвалидов, а 30 лет назад отказывались 95%. Медики у нас в основном из того поколения, когда такие дети в семьи не попадали. Если же 100% детей-инвалидов будут попадать в семьи – то начнется бунт родителей, потому что нет почти никаких программ реабилитации. А пока большинство в интернатах, можно сохранять видимость благополучия, – считает Светлана Гусева, организатор общества матерей-сиделок «Матери мира».

Врачи тоже обучаемы

Работа с врачом должна начинаться еще в медицинском вузе.
– Нашим врачам и среднему медицинскому персоналу нужно сразу давать представление, что, например, дети с синдромом Дауна чудесные, а не синие с высунутым языком, – уверена Юлия Камал.

Алла Киртоки, координатор семейной поддержки, психолог фонда «Даунсайд Ап», приравняла миф о тотальном стремлении врачей сдать детей-инвалидов в закрытые интернаты, к мифу о тотальной необучаемости особых детей. Да, проблемы есть, но есть и прогресс:
– В последнее время к нам в центр все чаще приходят родители, не столкнувшиеся с «прессингом» в роддоме. Наоборот, часты случаи, когда к ним в роддом по просьбе приглашают специалистов-психологов. Скорее всего, действующих предписаний убеждать родителей бросать детей-инвалидов в последние годы и не было. Нет единой, осмысленной, оправданной процедуры того, как врачу вести себя в подобной ситуации. Это заставляет врача, опираться на свои житейские, личные представления и «обломки» традиций (устаревшие советские инструкции были).

Уважаемый Аноним. Отказ от ребёнка не существует. Лишение родительских прав и ничего более! Ознакомьтесь со ст.70 СК РФ.

1. Лишение родительских прав производится в судебном порядке.

Дела о лишении родительских прав рассматриваются по заявлению одного из родителей или лиц, их заменяющих, заявлению прокурора, а также по заявлениям органов или организаций, на которые возложены обязанности по охране прав несовершеннолетних детей (органов опеки и попечительства, комиссий по делам несовершеннолетних, организаций для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, и других).

2. Дела о лишении родительских прав рассматриваются с участием прокурора и органа опеки и попечительства.

3. При рассмотрении дела о лишении родительских прав суд решает вопрос о взыскании алиментов на ребенка с родителей (одного из них), лишенных родительских прав.

4. Если суд при рассмотрении дела о лишении родительских прав обнаружит в действиях родителей (одного из них) признаки уголовно наказуемого деяния, он обязан уведомить об этом прокурора.

5. Суд обязан в течение трех дней со дня вступления в законную силу решения суда о лишении родительских прав направить выписку из этого решения суда в орган записи актов гражданского состояния по месту государственной регистрации рождения ребенка.

Удачи. Мой ответ — ваш отзыв.

«Узнав о результатах МРТ мозга, я стала метаться по палате и выть…»

Удар по счастливой истории любви и семье Кузмичевых судьба нанесла на 5-м месяце желанной беременности. Всему виной стал так называемый гестоз, патология беременности: когда происходит как бы отторжение плода организмом матери. Прогнозировать его практически невозможно. Это осложнение смертельно опасно для самой беременной, и спасают прежде всего женщину, а не ребенка. При гестозе плод в утробе матери сильно страдает — патология вызывает внутриутробную гипоксию (нехватку кислорода) и задержку роста.

Чтобы Ирина выжила, ребенка пришлось извлечь на 6-м месяце, он был совсем крошечным — 900 г, и не дышал. Гипоксия, кровоизлияние в мозг IV степени при рождении — все это привело к тяжким и необратимым нарушениям.

— Он не выживет, сказали мне врачи в роддоме, — со слезами вспоминает Ирина. — Сперва не было уверенности, что кровоизлияние в мозг у него четвертой, самой тяжелой степени, это было только предположение. Но потом ему сделали МРТ головного мозга… К окнам палаты роддома, где я лежала, пришла свекровь, показала на пальцах цифру четыре и заплакала. Это был самый ужасный момент в моей жизни, я поняла, что повреждение мозга тяжелое и необратимое. Что мой мальчик не будет ни двигаться, ни разговаривать… На несколько дней я впала в сумасшествие, я металась по палате, выла среди ночи, ко мне постоянно прибегали врачи и вкалывали успокоительное…

Медики стали уговаривать Ирину не ломать жизнь себе и своим близким.

— Они объясняли, что мне ежедневно придется откачивать из его головы 40 мл крови из-за гидроцефалии. Чтобы голова не росла… — тихо продолжает она. — Врачи давили на меня, настаивали: «Вы понимаете, что вам предстоит? Вы намучаетесь, пока он будет жить какое-то время». Заведующая там такая строгая была, она мне говорила: «Я не разрешаю вам его забирать, вы слышите?» Они меня убедили, и я написала отказ…

Когда Ирина шла писать отказ, она колебалась до последней секунды, даже когда уже держала ручку: «Рука дрожала, все было как в тумане. Когда я потом забирала документ, не могла поверить, что это я писала, почерк был неузнаваем, корявый такой…».

С тех пор жизнь превратилась в ад. Мысль о брошенном ребенке не давала покоя ни днем, ни ночью. Она не помнит, что делала в те дни. Пила какие-то успокоительные таблетки. Бывали моменты, когда она ехала за рулем и не понимала, где находится… Через полтора года Ира не выдержала и решила разузнать о судьбе сына. Вместе с мужем они принялись обзванивать детские больницы, интернаты для детей-инвалидов…

В итоге они нашли мальчика в Вешняках, в 15-м доме ребенка.

— Когда мы приехали туда, то даже не смогли его увидеть. Нянечки в доме ребенка сказали, что он постоянно находится под какими-то проводочками, почти все время в реанимации. Мы узнали, что в полтора года Никите сделали шунтирование, чтобы был отток крови из головы. С тех пор у него через все тело проходит такой проводок, его постоянно надо обновлять. И тоже постоянно повторяли, что практически нет надежды на то, что он выживет с такими диагнозами… И мы уехали, так и не увидев Никиту… Все эти последующие 15 лет у меня лежал камень на душе, я не могла не думать о нем. Смотрела какие-то передачи, связанные с детьми, и меня начинали душить слезы. Представляла: вот ему сейчас было бы три годика… Или музыку какую-то слышала, которая тогда звучала, и в душе все переворачивалось. Но больше всего меня охватывал ужас и мурашки по коже, когда по телевизору показывали сюжеты про детские дома: я боялась увидеть следующий кадр, вдруг покажут моего сына, что он жив и он там есть. Время от времени я говорила Андрею: давай его попробуем найти. Но муж оберегал меня от этой темы, пресекал все разговоры.

Портрет Никиты, нарисованный его сестрой. Фото: Ирина Бричкалевич

«Радость от новой беременности перекрывал страх»

Примерно через год Ирина и Андрей узнали, что ждут второго ребенка. Будущая мать жутко паниковала — как будет протекать беременность на этот раз, не повторится ли прежний ужас? Полных пять месяцев Ира находилась в клинике, там ей было спокойней, а дома начинало трясти: что если она потеряет и этого ребенка?!

— Ощущения радости были смыты волнением и страхом, — признается Ирина. — И еще не покидала мысль: из-за того что я первого ребенка бросила, меня ждет возмездие и с этой беременностью тоже все будет плохо. Меня постоянно преследовал страх, я все время проводила в молитвах, день и ночь…

Действительно, у нее и на этот раз диагностировали гестоз. Дочка Анжелина родилась семимесячной, у нее тоже произошло кровоизлияние в мозг, но I (легкой) степени, из-за этого она прихрамывает на одну ножку, у нее легкая форма ДЦП.

К счастью, ДЦП у Анжелины почти незаметен. Сейчас ей 13 лет, и у нее просто немножко необычная походка, девочку это не портит. Ей предлагали сделать операцию, но пока она отказалась, возможно, согласится через какое-то время. Анжелина — девочка стильная, с модными красными прядями, настоящая красавица. И ник у нее в соцсетях соответствующий, в честь голливудской дивы — «Джоли». Увлекается Instagram, размещает в нем свои фото и видео «с танцульками». Учится на одни пятерки, «прекрасно рисует и лепит, у нее хорошо развита моторика», с гордостью говорит мама.

— Но даже Анжелина не смогла заставить утихнуть мою тоску по Никите. На сердце саднило, даже когда я смеялась, играя с дочерью…

Никита с папой Андреем… Фото: Ирина Бричкалевич

«Меня ничто не напугало, когда я увидела сына»

Новый крутой поворот в жизни семьи произошел 12 февраля 2019 года.

В тот день Ирине по почте пришло уведомление… об уплате алиментов на ее сына Никиту. Как им потом объяснили, вышел закон, что с матерей, отказавшихся от ребенка в роддоме (если его никто не усыновил), будут взыскиваться алименты, которые пойдут на счет ребенка.

Так Ирина и Андрей узнали, что их сын жив. Потрясение было огромным. Как говорит Андрей, первой его мыслью была: вот сейчас я встречу парня, у которого я должен буду попросить прощения…

Сначала Андрей поехал в Центр содействия семейному воспитанию «Кунцевский», в котором находился Никита, один, без Ирины. А Ира с дочкой в полуобморочном состоянии ждали его звонка оттуда.

— Я Андрею говорила: если ты ожидаешь, что к тебе в центре подбежит мальчик и обнимет, то ты ошибаешься — ты увидишь скрюченное тельце, — рассказывает Ирина. — Я-то видела результаты МРТ, я знала, что за эти годы чуда не произошло. После того как он увидел Никиту, он позвонил мне и начал рассказывать: «За ним там очень хорошо ухаживают, какие же они молодцы, эти девочки-волонтеры…» — и все, на этой фразе он заплакал и бросил трубку. Хотя он никогда в жизни раньше не плакал.

Знакомые в один голос твердили Ирине: нашла, узнала, что сын жив, и все, и больше не ходи, не смотри на него.

Но родители их не слушали. Когда в «Кунцевском» был день открытых дверей, они поехали туда уже все вместе: Ирина, Андрей и его сестра. Андрей взял с собой доктора, потому что Ирине могло стать плохо, ее всю колотило…

— Когда я шла по длинному коридору, думала, я рухну, — голос Ирины дрожит. — Но когда увидела его, сразу успокоилась. Меня совсем не напугало то, как он выглядит, совсем. Я знала, была готова к тому, каким его увижу… Наоборот, в тот момент, когда я его увидела, у меня просто камень с души свалился. Стало легко и спокойно, как не было ни разу за все эти 16 лет… Мы стали ездить к Никите, нас учили ухаживать за ним, рассказывали, что он любит и как с ним общаться. Я поняла, что уже не смогу жить без него.

Родители навещали Никиту по нескольку раз в неделю на протяжении 5 месяцев. А потом решили: пора, все, мы его забираем домой.

Никаких проблем с оформлением не возникло, поскольку Ирину не лишали родительских прав, — ей повезло, как она говорит, это большая редкость! Ведь обычно матерей, которые отказались от ребенка в роддоме, автоматом лишают родительских прав. Кунцевская опека (по месту нахождения специализированного центра, где жил Никита) написала положительную резолюцию на заявлении Ирины.

…и сестрой Анжелиной. Фото: Ирина Бричкалевич

Узнав о существовании брата, разрыдалась

— Знала ли Анжелина про брата? Как она отнеслась к его появлению в семье?

— Нет, мы ей сказали о нем только тогда, когда пришло уведомление об алиментах. Мы тогда были в шоке, все рассказали Анжелине, и ее первая реакция — она замолчала, вся покраснела, потом заплакала. А поскольку у нас с ней доверительные отношения, она мне говорит: «Вы что, теперь меня будете меньше любить, чем его?» Но на следующий день она всем подружкам по телефону сказала: «У меня есть братик теперь». Когда я ездила к Никите в Кунцевский центр, у нее первое время были моменты ревности. Она тоже с нами иногда ездила, но прикоснуться к нему смогла только в третий свой приезд. То, что он «особенный», ее вообще не волновало: мы с ней много времени проводили в детских реабилитационных центрах и там насмотрелись на больных детишек. Она среди таких детей чувствует себя как рыба в воде. У нее подруга-колясочница, которая не ходит. Сейчас ревность со стороны Анжелины прошла, она видит, что я ей столько же внимания уделяю, я доказала, что никогда не буду любить ее меньше. Она нежно относится к Никите, часто рисует его и портреты всей нашей семьи, все это в обрамлении сердечек…

— Как изменилась ваша жизнь с появлением в ней Никиты?

— Первые дни у меня были недосыпания, недоедания, конечно, трудно было сразу приспособиться к новой немалой нагрузке. Но с каждым днем становилось все легче, легче… Прошло всего два месяца, как мы его забрали, но уже не сравнить с первыми днями. Я, сказать честно, ожидала, что будет тяжелее! Но все страхи рассеялись как дым. Мы живем так, и у нас все прекрасно! Никита в нашей семье — это не проблема, а счастье!

— Вообще никаких трудностей с Никитой нет! — твердо сказал Андрей.

Родители научились его понимать. «Доступен эмоциональному контакту» — так написано у Никиты в медзаключении. Он не любит находиться один, подает звуки, когда ему что-то надо. Когда устает, начинает капризничать. Глаза трет — значит, хочет спать или устал сидеть в коляске, хочет принять горизонтальное положение. Они знают, когда ему весело, знают, когда он хочет есть. «Нам говорили в центре, что он мало ест, но у нас он кушает очень хорошо!» — улыбается мама. Любимое занятие Никиты — когда к Ирине приходит в гости подруга, он сидит рядом в коляске и слушает их беседу, на него это действует умиротворяюще.

— Меня не отпускает мысль: почему я не сделала этого раньше? — у Ирины наворачиваются слезы… — После того как мы забрали Никиту, у меня стали часто появляться моменты счастья. Я испытываю счастье от каждой мелочи. У меня нет никакого угнетенного состояния, когда я просыпаюсь утром: ой, мне сейчас трудности предстоят, — нет этого совсем, представляете!

Руководитель проекта ухода за детьми-инвалидами: нас это событие воодушевило!

Вот что рассказала о Никите Юлия Тарасова, руководитель проекта «Дети.pro» службы помощи «Милосердие», в ведении которого находился мальчик:

— Я знакома с Никитой 5 лет, мальчик был в группе интерната, за которой еще до моего с ним знакомства около 5 лет ухаживали сестры милосердия. Четыре года назад возник наш проект «Дети.pro» — по профессиональной помощи детям с тяжелыми множественными нарушениями развития в детских домах и интернатах; и Никита вошел в нашу группу.

Конечно, такое не часто встретишь: чтобы детей со столь сложными диагнозами, да еще и в подростковом возрасте, забирали в семью. А уж в кровную, родную — это вообще уникальный случай. Нас, специалистов, воспитателей проекта это событие очень воодушевило. Мы, безусловно, стараемся создавать семейные условия для таких детей: у каждого ребенка есть «личный взрослый», который, как и родитель, поддерживает его. У Никиты тоже был такой взрослый, но все-таки родная семья ни с чем не сравнится! И тут у нас нет поводов соревноваться. Мы были бы рады, если бы каждый ребенок нашей группы имел возможность обрести любящую семью. Конечно, за годы тесного знакомства мы привязались к Никите и будем скучать. Но это чудо, что Никита обрел дом и родных, к тому же таких замечательных.

■ ■ ■

— Многие люди из нашего окружения, врачи из органов опеки пугали меня, говорили: заберешь его, муж от тебя уйдет, превратишься в старушку, ничем интересоваться не будешь, погрязнешь в заботах о сыне-инвалиде, — делится Ирина. — Муж, кстати, ужасно возмутился, когда я ему об этом рассказала! Но все оказалось ровно наоборот — только сейчас я чувствую себя полностью счастливой.

…После общения с этой семьей ощущаешь небывалый позитив. И как-то переворачивается сознание. Мы привыкли к мысли, что инвалиды, да еще такие тяжелые, это всегда трудности, это горе в семье. Ирина и Андрей доказали, что можно быть счастливыми в любой ситуации, смотря как к ней относиться. Они боялись страданий от жизни с глубоким инвалидом, а в результате страдали куда сильнее из-за его отсутствия. Но совершенные ошибки не так страшны, если их удается вовремя исправить.

…Двери их большого и красивого дома всегда распахнуты перед гостями, они часто устраивают для друзей барбекю на свежем воздухе, Никита на коляске тут же, рядом со всеми. Собираются ли в торговый центр за формой дочке — без проблем, кладут в машину коляску, пуфик для сына и едут все вместе. Мальчик не может есть твердую пищу — не страшно, он ест то же самое, что и вся семья, но только провернутое в блендере. Никита обеспечен всеми современными приспособлениями для ухода за инвалидами: у него спецкровать, спецматрас с защитой от пролежней, переноска, с помощью которой его можно перемещать из коляски в кровать и купать в ванной. Получается, что все проблемы можно решить — все, кроме душевных терзаний, которые рвут сердце день за днем, год за годом…

— Не надо его жалеть, — сказал мне на прощанье Андрей. — Мы живем так, как будто он обычный ребенок.

Координатор проекта «Профилактика отказов от новорожденных», психолог фонда Ольга Шихова рассказала, почему женщины отказываются от своих детей и можно ли им помочь.

«Я всегда осуждала женщин, которые отказываются от своего ребенка, пока это не произошло со мной”, — я не раз и не два слышала эту фразу от матерей, с которыми я разговаривала в роддоме.

Женщины, отказывающиеся от новорожденных. Их называют кукушками, стервами и даже еще хуже. Их осуждает общественное мнение. Им отказывают в материнских чувствах, в праве на горе от потери ребенка. Их считают бессердечными и равнодушными. Почему же они так поступают?

…Первое, что я спрашиваю у женщины, которая заявляет об отказе от ребенка, когда прихожу в роддом, — как вы себя чувствуете? Обычно они говорят, что хорошо, даже если очевидно, что это неправда. Потом мы говорим о том, как так вышло, что она хочет написать согласие на усыновление и уйти из роддома без ребенка, которого она выносила и родила. Как правило, в случае отказа от ребенка женщина объективно находится в очень сложной материальной ситуации.
Очень сложной — это не когда не хватит на кружки и отпуск на море. Это когда будет негде жить, нечего есть в буквальном смысле, когда ей и ребенку грозит насилие.
Исключения бывают, но их мало. Самый частый случай отказа от ребенка в Москве — это одинокая женщина, трудовая мигрантка, которая приехала из другой страны или из другого региона. Ее, скорее всего, не примут с ребенком дома — если хоть какой-то дом вообще есть, а его может и не быть — ни плохого, ни хорошего, ни далеко, ни близко.

Если она российская гражданка, то она имеет право на пособия — но для их оформления надо ехать по месту прописки, и стоимость билетов оказывается больше, чем все деньги, которые она сможет получить. Отец ребенка обычно исчезает во время беременности или опасен для женщины и младенца. Иногда ей еще надо продолжать содержать семью на родине — пожилых родителей, старших детей. Если она просто заберет ребенка и выйдет с ним из роддома, ей будет некуда пойти: нет работы — нет съемного жилья (в лучшем случае — комнаты, в худшем — койко-места), нечего послать семье, нечего есть.

Немало женщин отказываются от ребенка, предполагая, что в таком случае его усыновят и он не будет голодать и бедствовать, он будет в безопасности. Они отказываются, чтобы обеспечить ребенку, как им кажется, лучшую жизнь.

Кроме материальных причин, есть и психологические. Среди женщин, отказывающихся от ребенка, почти все имеют очень сложные и тяжелые отношения с собственными родителями. Немало отказниц — выпускницы детского дома. Их самих когда-то поместили в учреждение, они в нем выросли — чего же необычного в том, что они считают нормальным? У многих родители пили или были опасны для детей. Многие пострадали от партнеров. Им не к кому обратиться за поддержкой, они не доверяют людям, не чувствуют в себе силы быть мамой своему ребенку, заботиться о нем и защищать его.

Почему же они попадают в эту ситуацию — рождения нежеланного ребенка? Потому, что не умеют предохраняться (никто их не учил, а сексуального воспитания у нас нет; иногда их специально держали в неведении, чтобы «не развращать”), потому что на сексе без предохранения настаивает партнер, потому что ребенок появился в результате изнасилования, потому что на аборт не было денег. Иногда бывает, что ребенок желанный, но за время беременности партнер успевает передумать или просто исчезает, и женщина остается одна без поддержки в кризисном состоянии.

И даже в такой сложной ситуации, с неопределенной перспективой и множеством проблем примерно каждая вторая женщина передумает, если предложить ей помощь. Иногда достаточно вовремя поговорить, провести «инвентаризацию ресурсов”, чтобы женщина передумала. Иногда достаточно комплекта вещей на выписку и нескольких пачек памперсов. Иногда нужна более длительная и сложная помощь — продуктами, вещами, услугами юриста и психолога, поддержкой волонтеров-кураторов. Иногда необходим приют для мам с детьми, где молодая мама сможет прийти в себя и простроить план дальнейшей самостоятельной жизни с помощью психолога. Мамы, с которыми мы работаем, нередко проявляют большую энергию, смелость и изобретательность, чтобы остаться со своим ребенком, прокормить и воспитать его.

…Последняя женщина, которая сказала мне, что осуждала «таких матерей”, но написала согласие на усыновление, вернулась через месяц и забрала ребенка домой. Я до сих пор храню ее карточку с надписью «N.N., мальчик, 3300 г”, которую мне дали в регистратуре и которую я случайно забыла ей отдать. Надеюсь, у них все хорошо.

Проект «Профилактика отказов от новорожденных» сотрудничает с 6 родильными домами г. Москвы и Московской области. После получения сигнала о потенциальном отказе в течение нескольких часов в роддом выезжает психолог. Он беседует с женщиной, выясняет причины отказа, предлагает вместе рассмотреть разные варианты решения проблемы и принять взвешенное решение, рассказывает о возможной помощи от фонда и других профильных организаций. Примерно в 50–60% случаев оказывается, что женщина на самом деле хочет оставить ребенка. Вы можете помочь мамам сохранить своих детей, сделав пожертвование на сайте фонда, в назначении платежа указав «Профилактика социального сиротства».

Проект реализуется при содействии благотворительного фонда «Абсолют-помощь»

Современным семейным кодексом не предусмотрена статья «Отказ от ребенка». Фактически, по закону, отказаться от ребенка невозможно. Тем не менее, родители имеют право написать заявление об отказ от ребенка, на основании которого они лишаются родительских прав.

Если по каким-либо причинам женщина не хочет забирать своего новорожденного ребенка домой, то еще находясь в роддоме, она должна написать соответствующее заявление. На основании данного заявления информация о ребенке передается в органы опеки и попечительства, которые помещают малыша в дом малютки.

В течение шести месяцев мать сохраняет свои родительские права в отношении ребенка. Если по истечении этого времени она не изменит своего решения, то ребенок может быть передан на усыновление или воспитание в семью опекуна.

При отказе матери от своего новорожденного ребенка муж, бабушки с дедушками и другие родственники имеют право забрать ребенка и оформить над ним опекунство.

Если ребенку, более полугода, временного отказа юридически не предусмотрено.. это называется отказ от ребенка или лишение родительских прав.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *