Патриарх во время смуты

Роль патриарха Гермогена в преодолении смуты начала XVII в. хорошо исследована историками. В настоящем докладе я хочу коснуться понимания им событий, участником которых ему суждено было стать.

Слово «смута» используется Гермогеном в грамоте казанскому митрополиту Ефрему от 1606 г. По случаю прекращения в Свияжске мятежа против царя Василия Шуйского патриарх пишет: «Да и в Казани б ты оберегал от той смуты накрепко, чтобы люди Божии не погибали душей и телом, да смотрел бы ты и над попами накрепко, чтобы в них воровства не было» . Таким образом, «смута», в терминологии патриарха, включает в себя гибель не только тела, но и души; кроме того, ей сопутствует и содействует «воровство»: последнее слово могло употребляться как в узком значении «грабежа», так и в широком – «обмана» .

Гермоген. Портрет работы В. Шилова.

Раскрывая это определение в контексте других писаний Гермогена, мы обнаруживаем, что гибель тела он понимал в индивидуальном и родовом, физическом и социальном смысле: во-первых, люди гибнут в боевых действиях; во-вторых, они начинают «работать» на чужую для них, иноверную власть; в-третьих, оставляют на разграбление и поругание своих жен и детей; в-четвертых, лишаются имущества. Во второй половине XVII в. в таком, «телесном» смысле слово «смута» употреблял беглый подъячий посольского приказа Г.К. Котошихин, которому иногда (впрочем, ошибочно ) приписывают введение в русскую публицистику самого понятия «смутного времени». В труде Котошихина политические провокации разного рода характеризуются как «смута для грабежу домов и животов» .

Особенность восприятия смуты патриархом Гермогеном состоит в постановке им на главное место гибели души, что связано в первую очередь с изменой присяге – «крестному целованию». Тема неверности, ненадежности людей в документах эпохи была осмыслена, так сказать, по горячим следам. Достаточно вспомнить, как формулировалась мотивировка отказа матери Михаила Романова дать своего сына на царство: «Московскаго государства многие люди, по грехом, в крестном целовании стали нестоятельны». А согласно Ивану Тимофееву, впервые описавшему события смуты с историософских позиций, люди этого времени были «словопревратни удобь, и всяко неутвержени ни в чем, в делех же и словесех нестоятельны, по всему вертяхуся, яко коло» . Но если подобные характеристики не исключают растерянности своих авторов, то Гермоген, твердо представлявший себе во всякий момент смуты, чего следует держаться, прямо называет изменников «врагами креста Христова» и говорит о нарушении присяги как об «отпадении славы Божия».

Особенность восприятия смуты патриархом Гермогеном состоит в постановке им на главное место гибели души, что связано в первую очередь с изменой присяге – «крестному целованию»

Призывы патриарха к покаянию не остались без последствий. В первые годы после своего окончания смута была осмыслена как призма, вобравшая все грехи всех сословий русского общества, которые, согласно покаянному «Плачу», в 1620-е гг. читавшемуся после кафизм на всенощной под 22 октября (ст. ст.), «Содома и Гоморры и прочих безчисленных бесовских язв исполнишася». Гермоген в грамоте 1606 г. тоже называет «безчисленные наши всенароднаго множества грехи» причиной обольщения, в котором русские люди признали царем самозванца. Фигуре Лжедмитрия (равным образом I и II) он сознательно придает черты антихриста: представители всех сословий, по словам патриарха, «поклонишася ему… и острием меча падоша, побораючи по нем злое», а он «воцарися, и всю Русь нашу, воистину святую и Богом любимую, восхоте не токмо обесчестити, но и конечно разорити, и святыя церкви в римские костелы хотя превратити, и люди Божия погубити, малодушные же во след погибели своея с собою во ад свести» .

Борьба против самозванцев и поддержка Василия Шуйского, начиная с переворота в Кремле, вывела патриарха из того поля политического нейтралитета, к которому призывала его значительная часть боярства. Стоит отметить, что Церковь покинула это поле в лице не большинства, но активного меньшинства своих служителей, среди которых патриарх был самым крупным; а на фоне московского боярства, спешившего покончить со смутой ценой подчинения иноземной династии, он казался совершенно одиноким в своей непреклонности . Очевидно, что за позицией, пронесенной до мученической кончины, стояла сила принципа. Любое решение, принимаемое коллегиально «начальными людьми» русского государства, будь то призвание на престол королевича Владислава, наказ смоленскому посольству или допуск в Москву польского гарнизона, Гермоген одобрял или отвергал исходя из ясных, не менявшихся оснований, которые хорошо видны в его словах и поступках. При этом нельзя не признать, что принципиальность патриарха в условиях смутного времени оказалась более дальновидной, чем все расчеты профессиональных политиков.

Гермоген выдвигал единственный в своем роде критерий, позволявший судить о намерениях власти – отношение к православной вере

Итак, смысловым центром смуты для Гермогена было самозванство как прообраз царства антихриста. Парадоксальность феномена самозванства состоит в том, что, пройдя процедуру коронации, самозванец формально становится монархом, и его критик, опять же формально, выступает как противник действующей власти. Основания отказа в лояльности коронованному самозванцу лежат не в юридической плоскости, а в его сомнительном прошлом, и, выражаясь несколько современно, в антинациональном характере его политики. Здесь Гермоген выдвигал единственный в своем роде критерий, позволявший судить о намерениях власти – отношение к православной вере. Следует отметить, что этот критерий был тесно связан с представлением о России как оплоте православия, сформировавшимся в начале XVI в. Хотя оба Лжедмитрия не отказывались от внешних проявлений лояльности к православию, практика – женитьба на Марине Мнишек и прибытие в Россию представителей латинского духовенства – демонстрировала их реальное положение креатур иноземной религиозно-политической силы, что и составляло главный признак самозванства.

Отсюда понятно, что между самозванством и законной, с точки зрения пытавшихся навести в стране порядок бояр, властью короля Сигизмунда для Гермогена не было никакой разницы. Бояре имели определенные основания не считать себя вероотступниками, настаивая на присяге польскому королю, так как официальную политику Речи Посполитой отличала веротерпимость. Условие православности монарха, выдвинутое Гермогеном, исходило не из правосознания и не из политических амбиций патриарха, но из его взгляда на защиту православия как на смысл существования русского царства. Между посланием Филофея «О исправлении крестного знамения и содомском блуде», в котором эта идея высказана с полной ясностью, и мировоззренческой основой преодоления смуты существует прямая связь; упоминание «Содома и Гоморры» в «Плаче о пленении и конечном разорении Московского государства», официально выражавшем покаяние всех сословий, служит одним из признаков этой связи.

Патриарх Гермоген отказывает полякам подписать грамоту. Художник — П. Чистяков

В исторической литературе неоднократно подчеркивался тот факт, что в поисках сил для преодоления смуты уже обреченный на смерть патриарх обратился через головы бояр напрямую к «миру» – то есть обществу своего времени. Гермоген апеллирует к «миру» уже во втором воззвании 1607 г. к противникам Василия Шуйского: «Вы, забыв крестное целованье, немногими людми восстали на царя… а мир того не хочет да и не ведает». В грамоте, посланной в 1611 г. в Нижний Новгород, он шлет благословение церковным, служилым чинам «и всему миру», наказывая им «бесстрашно» говорить боярам, чтобы они не принимали на царство сына Марины Мнишек. Здесь «мир», фактически, вопреки нормам феодальной иерархии, ставится выше бояр, на высоту положения будущего Земского Собора. Действительное значение «мира» в формировании нижегородского ополчения хорошо известно. «Отличительной особенностью Смуты, – писал об этом Ключевский, – является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лествице чинов. На вершине этой лествицы стояло боярство; оно и начало Смуту» .

В воззвании патриарха к «миру» не просматривается, однако, признаков политической теории; скорее, оно исходит из практики, в которой «мир» привык составлять естественную низовую оппозицию притязаниям боярства. Гермоген, а за ним и организаторы ополчения, стихийно задействуют все функции «мира» – связи между городами, помогающие рассылать послания, навыки выборной организации, богатство мирской складчины.

Идея обновления через общее покаяние, занявшая центральное место в русской мысли после событий тех лет, сформировалась во многом благодаря Гермогену

Что касается отношений между расколотыми частями русского общества, патриарх не оставлял мысли «о совокуплении всех православных християн паки воедино» . В том же духе выдерживал он от начала до конца и свое отношение к церковным деятелям, оказавшимся в разных лагерях: он считал их заложниками политического разброда паствы и крайне редко прибегал к церковным прещениям в своей борьбе. Во второй грамоте к земскому ополчению Гермоген ставит условием будущей победы обещание Богу не творить грехов (блуда, разбоя, неправосудия, колдовства) и предостерегает от отчаяния в Божьем милосердии . Мы едва ли ошибимся, утверждая, что идея обновления через общее покаяние, занявшая центральное место в русской мысли после событий тех лет, сформировалась во многом благодаря Гермогену, который предвосхитил ее в своем поэтическом произведении еще 1590-х гг. – тропаре Казанской иконе Божией Матери. Одно из самых любимых церковным народом песнопений по сей день, это молитвенное обращение к «Заступнице Усердной» имеет рефреном пять раз повторяющееся слово «все». Несмотря на «обременение грехами многими», никто не оказывается отвергнутым, когда предстоит иконе «умиленною душею и сокрушенным сердцем… со слезами». По всей видимости, для русской истории XVII в. эта простая мысль имела самые важные последствия, так как она не оставляла места эскалации взаимного мщения, которым всегда чревато подведение итогов смутного времени.

Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 61. С. 139.

Срезневский И.И. Материалы… СПб., 1893. Т. 1. С. 305.

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1859. С. 25.

Временник Ивана Тимофеева. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 110.

Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 58. С. 130.

Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI-XVII веков. СПб.: Наука, 2013. С. 284.

Ключевский В.О. Курс русской истории. Лекция 42.

Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 58. С. 134.

Володихин Д.М. Патриарх Гермоген. М.: Молодая гвардия, 2015. С. 197.

Смутное время конца XVI — начала XVII века спустя несколько столетий будет названо историками гражданской войной. Все сферы жизни Руси испытывали невиданные ранее потрясения. Политический кризис дополнял экономический, экономический — сопровождался социальным, социальный — духовным. В итоге сам факт существования Русского государства оказался под вопросом.

Водоворот гражданской войны выталкивал на поверхность самозванцев и лжепастырей, а то и просто разношерстные банды беспринципных авантюристов, любителей легкой наживы. Пространство поистине безграничной царской власти, созданной Иваном Грозным, сокращалось с неумолимостью шагреневой кожи, сама же страна, казалось, вот-вот превратится в географическое понятие. Ключевые ценности — и среди них жизнь и достоинство человека, авторитет государства и Церкви — уже мало что значили. Наверное, одним из ярких символов Смуты можно считать церковь Живоначальной Троицы в подмосковном селе Вязёмы. Разорившие ее малороссийские казаки и поляки (среди которых, замечу, были не только католики, но и православные) оставили на ее стенах свои «автографы», а сам храм превратили в кабак и притон для азартных игр.

Патриарх Гермоген в темнице Чудова монастыря. Художник Павел Чистяов, 1860г.

Архиерейское и архипастырское служение святителя Ермогена вобрало в себя все годы Смуты, а его подвиг закрыл ее наиболее трагические страницы. С его биографией всесторонне можно ознакомиться в многочисленных научных трудах, посвященных этой трагической эпохе в истории Русского государства, энциклопедических и духовно-просветительских статьях. Наша задача иная — понять узловые пункты земной биографии святителя, в которых наиболее ярко проявились черты его пастырского и патриотического служения. Впрочем, весь жизненный путь святителя Ермогена показывает, что духовный подвиг здесь неотделим от гражданского, что типично для многих святителей эпохи Московской Руси.

Скорее всего, будущий Патриарх был ровесником Ивана Грозного: родился он около 1530 года, но где — неясно. Одни источники называют местом его рождения Казань, другие говорят, что он был донским казаком, а затем стал священником в Казани. Некоторые исследователи полагают, что святитель Ермоген мог происходить из посадских или служилых людей, иные считают, что он принадлежал к княжескому роду Голицыных. Но так ли это важно? Одним из главных событий в жизни святителя стало обретение в июле 1579 года чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Тогда, будучи еще приходским священником храма святого Николая Гостиного, святитель Ермоген (его мирское имя нам неизвестно) стал одним из основных участников обретения святыни и записал краткое сообщение о чуде, посланное Ивану Грозному. С момента обретения Казанская икона стала особо чтимой святыней для святителя Ермогена. Со временем он добьется того, что этот образ станет одной из важнейших святынь Российского государства. Около 1594 года, в бытность митрополитом Казанским, святитель Ермоген напишет подробную «Повесть о честном и славном явлении образа Пречистой Богородицы в Казани и о чудесах, бывших от него», основной источник по истории его обретения и прославления. Повесть сохранилась в автографе, который ныне хранится в отделе рукописей Государственного исторического музея в Москве. В Казани святитель создаст типографию, и одними из первых ее изданий станут печатные службы Казанской иконе Божией Матери. А более чем три десятилетия спустя после обретения этот образ станет полковой иконой Второго ополчения, получившего благословение Патриарха Ермогена, и освобождение Москвы от поляков свяжут с чудом от этой — уже одной из важнейших государственных святынь — иконы.

13 мая 1589 года святитель Ермоген (к тому времени принявший монашество) был возведен в сан митрополита Казанского и Астраханского, третьего по чести иерарха Русской Православной Церкви после Патриарха и митрополита Новгородского). Сложность управления епархией заключалась не столько в том, что она являлась одной из самых обширных на южных границах Руси. Эта сравнительно молодая епархия (она была учреждена в 1555 году, в ее каноническую территорию вошли бывшие Казанское и Астраханское ханства) была, наверное, самой многонациональной в Русском государстве. Ее населяли русские, татары, чуваши, марийцы и другие народы Поволжья, многие из которых исповедовали ислам, и взаимоотношения христианства и мусульманства были здесь весьма непростыми. В 1602 году, чтобы улучшить духовное управление этим краем и усилить миссионерскую деятельность, святитель Ермоген выделил из епархии Астраханскую епископию, более спокойную в конфессиональном плане, а за собой оставил сложный во всех отношениях Казанский край. Отныне его титул стал звучать как митрополит Казанский и Свияжский.

В заботах о епархии, святитель Ермоген не отрывал миссионерскую деятельность от просветительства. Выше уже говорилось об открытии типографии в Казани — деле на Руси, а тем более вдалеке от столицы, не только новым, но и новаторским. Она стала третьей после Москвы и Александровой слободы, учрежденных Иваном Грозным.

Можно сказать, что именно в Казани святитель показал свое понимание подвига: просветительство и мученичество за веру для него были неотделимы от ратного подвига. В 1595 году митрополит Ермоген с благословения Патриарха Иова провел обретение мощей и канонизацию просветителей Казани — архиепископов Казанских Гурия и Германа и епископа Тверского Варсонофия. А вместе с канонизацией Казанских мучеников Иоанна, Петра и Стефана, принявших смерть за нежелание отказаться от веры (1592), впервые стало совершаться особое поминовение воинов — христиан, павших во время взятия Казани в 1556 году

Смерть царя Федора Иоанновича (1598) застала святителя Ермогена в Москве. Пресечение правящей династии поставило всех перед нелегким выбором нового государя. Вместе с другими иерархами святитель участвовал во всенародном молении у стен Новодевичьего монастыря, прося Бориса Годунова вступить на престол, присутствовал он и на Земском соборе, избравшем Бориса Годунова царем. И здесь важно подчеркнуть самое важное обстоятельство, определившее дальнейшие поступки святителя: острое понимание того, что после пресечения династии залогом устойчивости государства является законно избранная власть православного царя.

В 1603 году монах-расстрига Юрий Отрепьев (в иночестве Григорий), выдавший себя в Речи Посполитой за «чудесно спасшегося» царевича Дмитрия, сына и наследника Ивана Грозного, в сопровождении небольшого отряда поляков перешел границу Руси. Усилия Бориса Годунова остановить его продвижение к Москве были напрасны. Самозванца признали законным правителем. С его появлением скрытая гражданская война, не выходившая за пределы интриг отдельных кланов в борьбе за власть, стала перерастать в открытую фазу или, говоря проще, в масштабные вооруженные столкновения.

20 июня 1605 года «царь Дмитрий Иванович» торжественно въехал в Москву и занял «отеческий» престол. Началась мрачная эпоха нестроения государства и Церкви. Патриарх Иов, державшийся определения Освященного Собора, признавшего Отрепьева самозванцем и предавшего его анафеме, не признал новоявленного правителя. Уже 24 июня, через три дня после вступления в Москву, самозванец собрал правящих архиереев и потребовал сместить святителя Иова по причине его старости и слепоты и избрать нового главу Церкви — архиепископа Рязанского Игнатия. Грек по происхождению, он первым из архиереев признал «истинность» царя еще на пути в Москву. Архиереи подчинились, и святитель Иов отправился в ссылку в Старицу. Однако смена Патриархов не была законной: святитель Иов не был ни низложен, ни тем более лишен сана (что было прерогативой Священного Собора). Избрание же Игнатия проводил собор архиереев с подачи царя, что противоречило и церковным канонам, и светскому законодательству (решение не было утверждено Боярской думой). К тому же по Москве упорно ходили слухи, будто новый глава Церкви является униатом и будет немало способствовать насаждению католичества в России.

Лжедмитрий полагал, что лояльность архиереев можно купить. На следующий день после назначения Игнатия Патриархом он учреждает сенат, куда помимо Речи Посполитой включает не только представителей знатнейших боярских родов, но и всех русских архиереев. Одно из первых мест достается митрополиту Казанскому и Свияжскому Ермогену. Вызванный в Москву, святитель не стал послушным исполнителем воли самозванца. Уже в конце лета или начале осени 1605 года, накануне приезда «гордой полячки» Марины Мнишек, невесты Лжедмитрия, Ермоген вместе с епископом Коломенским Иосифом (которому также принадлежало одно из первых мест в сенате) заявил царю, что его брак будет беззаконным, поскольку его избранница не крещена в православие. Подчеркнем, что предстоящую женитьбу православного царя на ревностной католичке святитель Ермоген воспринял как извращение природы царской власти. Его требование поддержали и многие настоятели московских храмов.

Сначала самозванец пошел на уступки и испросил разрешения у находившегося в Москве папского нунция разрешения, чтобы Марина Мнишек хотя бы внешне соблюдала православную обрядность. В этом вопросе он нашел горячую поддержку у Патриарха Игнатия. Но, поскольку святитель Ермоген оставался непреклонным, а Рим настаивал на сохранении вероисповедания невесты, Лжедмитрий решил действовать испытанным способом: лишить непокорного архиерея сана, сослать в Казань и заточить в одном из отдаленных монастырей. Был поднят и компромат, сохранившийся в делах приказа казанского дворца: доносы на святителя, «кои на него с Казани русские люди делали».

План не удался. Святителя спасла отдаленность Казани и последующие события. 17 мая 1606 года в Москве вспыхнуло восстание, умело инспирированное Василием Шуйским и его сторонниками. Самозванец погиб. Почти сразу же Игнатий был сведен с престола Архиерейским Собором. Государство осталось без царя, а Церковь — без Патриарха.

Василий Шуйский был «наречен» на царство неожиданно быстро — 19 мая. На следующий день по стране были разосланы крестоцеловальные клятвы о его восшествии на престол. 1 июня он был торжественно венчан на царство. Собственно говоря, слабость Василия Шуйского как правителя заключалась в том, что он не был, подобно Борису Годунову, избран Земским собором, а получил трон на второй день после убийства Лжедмитрия «за прошеньем… Освященного Собора, и за челобитьем бояр и околничих, и дворян, и всяких людей Московского государьства». Единственным — и в той ситуации очень весомым — достоинством, позволившим новому царю взойти на престол, было происхождение от общего корня с угасшей династией: род Шуйских восходил к святому благоверному князю Александру Невскому.

Почти сразу же после венчания Василия Шуйского митрополит Ростовский Филарет (Романов) привез в Москву мощи святого царевича Дмитрия (3 июня) — его канонизацией новый царь хотел обезопасить себя от появления новых самозванцев. А ровно через месяц Освященный Собор избрал новым Патриархом святителя Ермогена: сказалась духовная стойкость, с которой святитель противостоял самозванцу. С этого момента начинается новый этап его служения государству и Церкви.

Власть царя и Патриарха была восстановлена. Но гражданскую войну это остановить уже не могло. Блестящий придворный интриган, Шуйский оказался слабым правителем, к тому же законность его избрания на престол повисла в воздухе. Многие уезды царем его не признали. Но даже такой царь, как считал не только святитель Ермоген, был необходим для восстановления нормального порядка на Руси. Поддержка Патриархом царя более всего напоминает попытку восстановить в условиях жесточайшего политического кризиса традицию симфонии властей, примером которой для святителя, без сомнения, был подвиг святых митрополита Филиппа и Патриарха Иова.

Надо сказать, что новый глава Русской Церкви прекрасно осознавал сложность положения, в котором он оказался после избрания: святитель Иов, незаконно сведенный с престола и даже оставаясь в ссылке, фактически был законно избранным Патриархом, хотя по состоянию здоровья уже не мог руководить Церковью. Архипастырство двух святителей, избранных Освященным Собором, разделило царствование Лжедмитрия.

Однако решение этого вопроса было отложено из-за продвижения к Москве отрядов Ивана Болотникова, который провозгласил себя воеводой чудесно спасшегося царя Дмитрия. Бунтовщиков поддержали жители многих российских уездов. Патриарх Ермоген предъявил восставшим обвинение в порушении веры и Церкви. Однако святитель вовсе не желал великого кровопролития. В конце осени 1606 года был созван Освященный Собор, который решил вопрос о жителях Свияжска, которые вначале поддержали Болотникова, но затем, вразумленные митрополитом Казанским Ефремом, повинились. По решению Собора святитель Ермоген отослал в Свияжск разрешительную грамоту, сняв с них обвинения. После разгрома болотниковцев под Коломенским (2 декабря) грамоты с требованием повиниться перед государем были посланы в другие города, поддержавшие Болотникова: Тулу, Венёв, Епифань, Ряжск и др.

Собор также решил вызвать в Москву Патриарха Иова «для его государева и земскаго великаго дела». Это был важнейший дипломатический шаг, который был способен обеспечить преемственность патриаршей власти, а население Руси — освободить от клятв, данных самозванцу при его вступлении на престол. Шаг, который некоторые современные историки по значению приравнивают к Земскому собору. Святой Иов, несмотря на телесную немощь, согласился на утомительную для него поездку (заметим, новопоставленный Патриарх Игнатий благословения от него не получил) и в феврале 1607 года прибыл в столицу. 20 февраля оба святителя вошли в Успенский собор и все собравшиеся в храме подали святителю Иову челобитную. В ней они приносили бывшему Патриарху покаяние в том, что изменили клятве, в свое время данной Борису Годунову, и, не послушавшись своего архипастыря, присягнули самозванцу. Люди умоляли Первосвятителя простить им совершенные ранее клятвопреступления и измены. Тут же с амвона была оглашена разрешительная грамота, составленная от имени обоих Патриархов и Освященного Собора. В ней объявлялось о прощении всех прегрешений и содержался призыв к общей молитве об укреплении мира и любви, согласии в государстве и победе царя над врагами.

Но даже искреннее раскаяние не могло остановить гражданской войны. В июне 1607 года в Стародубе объявился новый самозванец, объявивший себя «спасшимся» царем Дмитрием Ивановичем, нашедший поддержку у казаков и уцелевших сторонников Болотникова. К самозванцу примкнули и отряды поляков, оказавшиеся у себя в стране вне закона после мятежа против короля Сигизмунда III. В июне самозванец дошел до Москвы, но, потерпев поражение в битве при Ходынке, обосновался в селе Тушине. В стране сложилась опасная ситуация двоевластия. Часть уездов осталась верной Шуйскому, часть — поддержала Лжедмитрия II. В тушинском лагере сложилось собственное правительство с Боярской думой. Самозванец, демонстрируя «родственные чувства», назвал Патриархом плененного митрополита Ростовского Филарета, который по первой жене Анастасии Романовне приходился племянником Ивану Грозному. В его каноническое подчинение были отданы области, присягнувшие Лжедмитрию. Фактически самозванец дал понять, кто станет на Первосвятительский престол в случае захвата Москвы, хотя «название» Патриарха соответствовало польским обычаям и никогда не применялось на Руси.

Святитель Ермоген весь авторитет и силу слова употребил в защиту Шуйского. В грамотах, посланных в Тушинский лагерь, он приравнял измену законному царю к отпадению от Церкви и православной веры и обещал тем, кто одумается, прощение грехов и клятвопреступления. Когда же 25 февраля 1609 года в Москве начался мятеж и его участники, опираясь на скоротечность избрания Шуйского царем, потребовали его низложения, самого же Патриарха казнить, святитель вышел к волнующейся толпе и с Лобного места обрушился на них со всей силой красноречия. Низложения царя, на котором нет вины во многих кровопролитиях и мятежах, убеждал он, желают лишь немногие изменники, но не «весь мир». Что же до его избрания, то, как полагал святитель Ермоген, весь опыт строительства единого Русского государства свидетельствует, что «дотоле Москве ни Новгород, ни Казань, на Астрахань, ни Псков, ни которые городы не указывали, а указывала Москва всем городом».

Впрочем, даже разгром Тушинского лагеря уже мало что мог изменить в судьбе Шуйского: ситуация безвластия только усиливалась. Летом 1610 года Боярская дума, в которой преобладали бывшие тушинцы, приняла решение о низвержении царя, мотивируя это тем, что Шуйский, выполняя волю «всего Московского государства всяких служилых и жилецких людей», согласился добровольно оставить престол. 17 июля царь был низложен и насильно пострижен в монахи. Освободившийся престол был предложен польскому королевичу Владиславу, в мгновение ока ставшему «всенародным избранником», а до тех пор покуда он не прибудет в Москву, организовывалось временное правительство из семи бояр. Заговорщики причудливо смешали не самые лучшие прецеденты политической истории Руси: совет из семи бояр уже управлял государством после смерти Василия III ввиду малолетства его преемника, будущего царя Ивана Грозного, да и призвание Владислава мало чем отличалось от почти мгновенного возведения Василия Шуйского на царство.

В создавшейся ситуации Патриарх Гермоген оказался единственным законным носителем власти. И на этом этапе защита государства, неотделимая от защиты веры, выступила на первый план его служения.

Низложения Шуйского Патриарх не признал, а призванию польского королевича воспротивился, считая, что более достойными кандидатами на престол являются православные люди — князь Василий Голицын и четырнадцатилетний Михаил Романов, внучатый племянник царя Федора Ивановича. Вновь он пытался убедить с Лобного места народ: «Мне самому доподлинно известно королевское злое умышленье над Московским государством, хочет он им… завладеть и нашу истинную христианскую веру разорить, а свою латинскую утвердить». К Патриарху прислушались: одним из условий избрания нового царя стало крещение в православие. Это решение, одобренное святителем Ермогеном (при условии, что в намерении королевича не будет обмана), было более конкретизировано и ужесточено в грамоте послам в Смоленск, где в это время находился король Сигизмунд III. Как и водится, послы были обмануты: король объявил, что его сын сам волен в крещении, кандидатуру же русского царя — королевича или самого короля — должен утвердить польский сейм. Пока же суть да дело, в Россию должны войти польские войска для совершенного ее усмирения.

Семибоярское правительство впустило в Москву польский гарнизон. Началась иноземная оккупация. Договор с королевичем Владиславом превратился в фикцию, поскольку стать вместо него русским царем изъявил желание Сигизмунд III. Именно действия поляков в Москве и Смоленске привели к кристаллизации идеи всенародного ополчения для освобождения столицы и восстановления законной царской власти. Идеи, которая горячо была поддержана святителем Ермогеном, которого действия поляков и их русских сторонников превратили в одного из главных организаторов ополчения. Патриарх пригрозил проклятием тем, кто пожелает передать престол польскому королю, и призвал к открытому неповиновению вошедшим в Москву полякам. Что же касается ополчения, которое начал формировать в Рязани Прокопий Ляпунов, то святитель Ермоген благословил его служить королевичу Владиславу только в том случае, если он примет православие. В противном случае ополченцы освобождались от данных ему клятв и призывались в поход на освобождение Москвы.

Авторитет святителя напугал поляков: на подобные меры тот имел полное каноническое право. Прямые переговоры, которые вели и поляки, и члены семибоярской думы со святителем Ермогеном, провалились, так как Патриарх не пожелал идти на компромисс и не подписал грамоты о принесении присяги Владиславу и Сигизмунду III, а также о сдаче Смоленска полякам. Наоборот, от его имени в города России пошли грамоты, призывавшие защитить православие от «врагов креста Христова» и встать на защиту святынь Москвы. «Здесь образ Божия Матерее, вечныя заступницы крестьянския, Богородицы, Еяже Евангелист Лука написал; и великие светилники и хранители, Петр и Алексей и Иона Чюдотворцы; или же вам, православным крестианом, то ни во что ж поставить?» Если внимательно вчитаться в эти слова, то можно понять, что освобождение Москвы от поляков святитель Ермоген провозгласил общенациональной идеей, а его благословение на создание ополчения эту идею укрепило, как укрепил его и непререкаемый авторитет пастыря.

Перепуганные поляки и их сторонники в Москве упрашивали святителя написать ополченцам грамоты, чтобы они не шли к столице. Напрасно. Святитель был непреклонен: «Напишу, чтоб возвратились, если… все… изменники и королевские люди выйдете вон из Москвы… ибо вижу попрание истинной веры от еретиков и от вас, изменников, и разорение святых Божиих церквей и не могу более слышать пения латинскаго в Москве».

Престарелый Патриарх (в то время он разменял восьмой десяток лет) был взят под стражу и изолирован. Правда, на Вербное воскресенье 1611 года (17 марта) он был выпущен, чтобы совершить традиционное шествие на осляти. Достаточно было слуха, будто поляки хотят изрубить Патриарха и безоружный народ во время крестного хода, чтобы в Москве началось восстание. С трудом подавив его, поляки свели святителя Ермогена с престола и заменили его печально известным Патриархом Игнатием, которого Освященный Собор лишил и сана архиерейства.

Но лишить законно избранного святителя сана и общерусского авторитета они не могли. Когда на Светлой неделе к Москве подошло ополчение, поляки под угрозой смерти потребовали, чтобы святитель Ермоген велел ополченцам идти прочь от города, но получили отказ. «Что вы мне угрожаете? Боюсь одного Бога… Я благословляю всех стоять против вас и помереть за православную веру».

Однако из-за распрей предводителей ополчение распалось. Патриарх Гермоген, заточенный поляками в подземную келью Чудова монастыря, только в конце августа смог отправить на волю последнее свое послание, ставшее его политическим завещанием: «Пишите в Казань к митрополиту Ефрему: пусть пошлет в полки к боярам и к казацкому войску учительную грамоту, чтобы они крепко стояли за веру… Да и в Вологду пишите к властям о том, и к Рязанскому владыке: пусть пошлет в полки учительную грамоту к боярам, чтоб унимали грабеж, сохраняли братство и, как обещались положить души свои за дом Пречистой, и за чудотворцев и за веру, так бы и совершили». Именно эта грамота послужила толчком для создания Второго ополчения.

17 января 1612 года, после девятимесячного заточения, Патриарх Гермоген скончался, уморенный голодом. До освобождения Москвы ополченцами Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина он не дожил девять месяцев.

Подвиг Патриарха был по достоинству оценен уже современниками. Уже в апреле 1611 года руководители Первого ополчения называли его «новым исповедником», «вторым великим Златоустом» и «истины обличителем». Его могила была найдена сразу же после освобождения Москвы в ноябре 1612 года и стала объектом поклонения ополченцев. Позднее, в царствование Михаила Федоровича, святитель Ермоген был канонизирован как «новый исповедник», а в 1652 году его мощи были обретены нетленными.

Справка «ЦВ»

Гермоген или Ермоген?

Во всех издания до момента прославления в 1913 году патриарх именуется как Гермоген. Но после прославления он становится Ермогеном. Такое решение принял Св.Синод, т.к. святейший патриарх Гермоген сам подписывался именем Ермоген.

А по версии американского историка Грегори Фриза, основная причина в том, что Гермогеном звали опального епископа саратовского, активно выступающего против обер-прокурора Саблера и Григория Распутина. Чтобы не было путаницы и имя нового святого не ассоциировалось с именем опального архиерея, Синод и восстановил древнюю орфографию имени патриарха -«Ермоген».

Глава 13

Тушинский патриарх

Говоря о событиях в Москве, мы почти упустили из виду наших главных героев — бояр Романовых. К октябрю 1604 г. все Романовы, за исключением Филарета, оказались на свободе. Кто состоял на царской службе, а кто вольготно жил в своих поместьях. В частности, восьмилетний Михаил Федорович жил в селе Клин в вотчине отца. Его опекали тетки — Марфа Никитична, вдова Бориса Камбулатовича Черкасского и вдова Александра Никитича Романова. Вместе с Михаилом жила и его сестра Татьяна. Надо ли говорить, что эта дамская компания тряслась над мальчиком и воспитала из него не рыцаря, а слабовольного и капризного барчука.

Сам же монах Филарет, в миру Федор Никитич Романов, тихо поживал в Антониево-Сийском монастыре. Этот монастырь был основан в 1520 г. преподобным Антонием на реке Сие, притоке Северной Двины в 90 верстах от города Холмогоры. Это был один из самых богатых северных монастырей России. В 1589 году в монастыре был построен каменный соборный храм Святой Троицы. Десятки окрестных сел принадлежали монастырю. Кстати, через 60 лет, при царе Алексее Михайловиче, крестьяне подняли восстание против монастырских властей.

В монастыре за Филаретом наблюдал пристав Богдан Воейков, который регулярно слал в Москву отчеты о поведении опального инока.

Филарет вел себя довольно тихо, конфликты с приставом Воейковым носили мелкий, чисто бытовой характер. Так, Филарет говорил приставу: «Не годится со мною в келье жить малому. Чтобы государь меня, богомольца своего, пожаловал, велел у меня в келье старцу жить, а бельцу с чернецом в одной келье жить непригоже». На что Воейков писал в своем донесении царю Борису: «Это он говорил для того, чтоб от него из кельи малого не взяли, а он малого очень любит, хочет душу свою за него выронить. Я малого расспрашивал: что с тобою старец о каких-нибудь делах разговаривал ли или про кого-нибудь рассуждает ли? И друзей своих кого по имени поминает ли? Малый отвечал: «Отнюдь со мною старец ничего не говорит». Если малому вперед жить в келье у твоего государева изменника, то нам от него ничего не слыхать. А малый с твоим государевым изменником душа в душу. Да твой же государев изменник мне про твоих государевых бояр в разговоре говорил: «Бояре мне великие недруги. Они искали голов наших, а иные научали на нас говорить людей наших, я сам видал это не однажды». Да он же про твоих бояр про всех говорил: «Не станет их ни с какое дело, нет у них разумного. Один у них разумен Богдан Бельский, к посольским и ко всяким делам очень досуж». Велел я сыну боярскому Болтину расспрашивать малого, который живет в келье у твоего государева изменника, и малый сказывал: «Со мною ничего не разговаривает. Только когда жену вспоминает и детей, то говорит: «Малые мои детки! Маленьки бедные остались. Кому их кормить и поить? Так ли им будет теперь, как им при мне было? А жена моя бедная! Жива ли уже? Чай она туда завезена, куда и слух никакой не зайдет! Мне уж что надобно? Беда на меня жена да дети: как их вспомнишь, так точно рогатиной в сердце толкает. Много они мне мешают: дай Господи слышать, чтобы их ранее Бог прибрал, я бы тому обрадовался. И жена, чай, тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали, я бы стал промышлять одною своею душою. А братья уже все, дал Бог, на своих ногах»».

На это донесение царь Борис отвечал приставу: «Ты б старцу Филарету платье давал из монастырской казны и покой всякий к нему держал, чтоб ему нужды ни в чем не было. Если он захочет стоять на крылосе, то позволь, только б с ним никто из тутошних и прихожих людей ни о чем не разговаривал. Малому у него в келье быть не вели, вели с ним жить в келье старцу, в котором бы воровства никакого не чаять. А которые люди станут в монастырь приходить молиться, прохожие или тутошные крестьяне и вкладчики, то вели их пускать, только смотри накрепко, чтобы к старцу Филарету к келье никто не подходил, с ним не говорил и письма не подносил и с ним не сослался».

В итоге из кельи Филарета «малого» выгнали, а вместо него поселили старца Иринарха, чтобы тот приглядывал за ссыльным. Надо ли говорить, что новый сосед-старец не понравился Филарету. Тем не менее вел себя Филарет тихо и богобоязненно.

Но вот до Антониево-Сийского монастыря дошли слухи о походе Лжедмитрия на Москву, и смиренный инок Филарет буквально начинает «скакать» от радости.

В начале 1605 г. пристав Воейков шлет несколько доносов в Москву о бесчинствах Филарета и жалобы на игумена монастыря Иону, который смотрит на них сквозь пальцы.

В марте 1605 г. царь Борис делает игумену Ионе строгое внушение: «Писал к нам Богдан Воейков, что рассказывали ему старец Иринарх и старец Леонид: 3 февраля ночью старец Филарет старца Иринарха бранил, с посохом к нему прискакивал, из кельи его выслал вон и в келью ему к себе и за собою ходить никуда не велел. А живет старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, и к старцам жесток, старцы приходят к Воейкову на старца Филарета всегда с жалобою, бранит он их и бить хочет, и говорит им: «Увидите, каков я вперед буду!» Нынешним великим постом у отца духовного старец Филарет не был, в церковь и на прощанье не приходил и на крылосе не стоит. И ты бы старцу Филарету велел жить с собою в келье, да у него велел жить старцу Леониду, и к церкви старцу Филарету велел ходить вместе с собою да за ним старцу, от дурна его унимал…»

Далее Борис требовал, чтобы Иона укрепил ограду вокруг монастыря и ни под каким видом не допускал контактов Филарета с посторонними людьми.

Обратим внимание на фразу Филарета: «Увидите, каков я вперед буду!» Кем же видит себя смиренный монах — царем или патриархом? Да и откуда такая спесь взялась? Ну, допустим, услышал он об успехах самозванца, так что же из того? Ну, придет Лжедмитрий, какой-нибудь Стенька или Емелька, и станет бояр вешать да топить, не вникая в их свары и обиды. Тут Филарет выдает себя с головой. Он прекрасно знает, что идет на Москву не просто его бывший холоп Юшка, а его «изделие». Другой вопрос, что он недооценивает польское влияние. У его «изделия» теперь совсем другие кукловоды.

Фразу «Увидите, каков я вперед буду» цитируют в своих трудах все наши историки от Соловьева до Скрынникова и…оставляют ее без комментариев. Один Валишевский (поляк не боится задеть гордость великороссов) заметил по сему поводу: «В этом заключаются важные указания, которым не хватает, может быть, только подтверждения некоторых уничтоженных или слишком хорошо спрятанных документов. И, если они не подверглись уничтожению, без сомнения, уже недалек тот день, когда не побоятся их обнародовать». Но до сих пор масса документов XVI–XVII веков лежит у нас в секретных хранилищах.

20 июня 1605 г. Лжедмитрий I торжественно въезжает в столицу и сразу же призывает найти и вернуть в Москву своих бывших хозяев.

В начале июля 1605 г. в Антониево-Сийский монастырь прибыли посланцы самозванца и с торжеством повезли Филарета в Москву.

В Москве Романовы получили щедрые награды. Скромный инок Филарет возведен в сан ростовского митрополита. За что же такая милость простому монаху? За то, что он с начала 1605 г. перестал вообще ходить на службы? Неужто за познания в ловчих птицах и собаках?

Димитрий дал самую высшую церковную должность Филарету. Сделать монаха сразу патриархом было бы слишком, да и на том месте уже сидел послушный Игнатий. А Крутицким митрополитом стал, как мы уже знаем, старый знакомый Гришки Пафнутий.

Младший брат Филарета Иван Никитич Романов получил боярство. Не был обойден и единственный сын Филарета — девятилетний Миша Романов стал стольником. Заметим, что возведение даже двадцатилетнего князя Рюриковича в чин стольника на Руси было событием экстраординарным.

Даже тела умерших в ссылке Никитичей по царскому указу были выкопаны, доставлены в Москву и торжественно перезахоронены в Новоспасском монастыре.

Многие наши историки утверждают, что Лжедмитрий пожаловал Романовых как своих родственников, чтобы таким образом подтвердить свою легитимность. Такой взгляд не выдерживает критики. Ну, во-первых, настоящему Димитрию Романовы и родственниками не были. Попробуйте в русском языке найти обозначение степени родства Федора Никитича и Димитрия Ивановича! Мало того, именно царь Федор, сын Анастасии Романовой, упрятал Димитрия со всей родней в ссылку в Углич, а бояре Романовы во главе с Федором Никитичем с большим усердием помогали царю. Да и не в этом дело. Зачем самозванцу лишний раз напоминать народу, что есть живые родственники царя Федора, которые за неимением лучшего могут стать претендентами на престол? Увы, на этот вопрос ни один наш историк дать ответа не может.

Мало того. Зачем давать Романовым власть и вотчины? Неужели самозванец так глуп, что думает, что гордый и честолюбивый Федор Никитич станет его верным холопом? А ведь чины и вотчины могли так пригодиться польским и русским сторонникам Лжедмитрия. Вот они бы и стали навсегда преданными холопами царя Димитрия I.

Наконец, чем черт не шутит, ведь Романовы могли и опознать Юшку Отрепьева, который пять лег назад жил у них на подворье.

Из всего этого можно сделать лишь один логичный вывод — бояре Романовы были в сговоре с заговорщиками церковными, главой которых был Пафнутий. Теперь Отрепьеву пришлось платить по счетам. Был ли удовлетворен наградами честолюбец Федор Никитич? Конечно, нет, но качать права было рано. Пока Романовы рассматривали полученные чины, вотчины и другие блага как промежуточную ступеньку для дальнейшего подъема вверх. Теперь Федору и Ивану Никитичам казалось, что еще чуть-чуть, и московский трон станет собственностью их семейства.

На несколько месяцев правления самозванца клан Романовых попросту затих. В результате Романовы проспали роковую ночь на 17 мая 1606 г., во время которой сторонники Шуйского и Пафнутия свергли и убили Лжедмитрия I. Этот переворот Романовым был явно не выгоден.

На следующий день Романовы сумели договориться с Голицыным, Куракиным и Мстиславским и решили собрать 19 мая народ на Красной площади, чтобы выбрать патриарха, а затем провести Земский собор под его руководством. Нетрудно предположить, что патриархом должен был стать Филарет.

Из главы «Царь Василий Шуйский» мы знаем, как Шуйскому удалось обвести вокруг пальца Филарета и клан Романовых, использовав для этого комедию с перенесением мощей царевича Димитрия. Как мы уже знаем, прибытие Гермогена из Казани спутало клану Романовых все карты. Гермоген имел непререкаемый авторитет как в церковных кругах, так и в Боярской думе. Выступить против его интронизации в патриархи никто не решался. И бедолаге Филарету пришлось малой скоростью отправляться в свою епархию.

Вскоре царь Василий отправил Ивана Никитича Романова воеводой в Козельск. Там Никитич отличился — разбил отряд князя Василия Рубец-Мосальского, шедшего на выручку Болотникову. За это царь Василий стал более благосклонно относиться к Романовым, тем более что Филарет два года тихо и богобоязненно сидел в Ростове.

В апреле 1608 г. войско нового самозванца разгромило царские полки под Волховом. Виновниками поражения были двое бездарей — воеводы Дмитрий Иванович Шуйский и Василий Васильевич Голицын. Замечу, что оба тоже имели виды на московский престол.

После Волхова Лжедмитрий II двинулся прямо на Москву. Козельск, Калуга, Можайск и Звенигород без боя открыли ему свои ворота.

Шуйский срочно собрал новое войско и отправил его навстречу самозванцу. Командование им царь поручил своему родственнику Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому и Ивану Никитичу Романову.

Царские полки заняли позицию на речке Незнани между городами Подольском и Звенигородом. На поиск переправы были направлены разъезды, которые донесли, что «вор поиде под Москву не тою дорогою». Гетман Рожинский обходил их справа, идя из Звенигорода на Вязьму в направлении Москвы. Одновременно в войске была обнаружена измена. Как говорится в летописи, в полках «нача быти шатость: хотяху царю Василью изменити князь Иван Катырев, да князь Юрьи Трубецкой, да князь Иван Троекуров и иные с ними».

Обратим внимание — во главе заговора стояли в основном родственники Романовых. Иван Федорович Троекуров был женат на Анне Никитичне Романовой, а Иван Михайлович Катырев-Ростовский — на Татьяне Федоровне Романовой. Надо ли говорить, что в случае успеха заговора Иван Никитич Романов не остался бы в стороне.

Из-за «шатости» царь Василий приказал войску срочно отступить к Москве. В итоге рядом с Москвой образовалась новая столица — Тушино, а самозванец вошел в историю под именем Тушинский вор.

В сентябре 1608 г. Петр Сапега с большим отрядом тушинцев взял без боя Переяславль, жители которого присягнули Тушинскому вору. Затем Сапега двинулся к Ростову.

К тому времени Ростов не был укреплен, и горожане решили покинуть его и уходить к Ярославлю под защиту его мощных стен. Однако жесткий митрополит Филарет категорически воспротивился этому. Уже потом задним числом церковные историки приписали ему слова: «Если и убиты будем ими, и мы от Бога венцы примем мученические… Многие муки претерплю, а дома Пречистой Богородицы и ростовских чудотворцев не покину». Но наш любитель ловчих птиц никогда не отличался ни фатализмом, ни желанием принять мученический венец.

Все стало на свои места после занятия беззащитного Ростова поляками и их русскими союзниками из Переяславля. Пан Сапега в простых санях доставил митрополита в Тушино, что дало повод позднейшим историкам утверждать, что Филарет был увезен насильственно. Но пленных казнят, заключают под стражу, меняют, отдают за выкуп, а не делают главой церкви. Так что не был Филарет пленником.

Митрополиту ростовскому устроили торжественную встречу в Тушино. Лжедмитрий произвел Филарета в патриархи. Тот стал вершить богослужения в Тушино и рассылать по всей России грамоты с призывами покориться царю Димитрию, а под грамотами подписывался: «Великий Господин, преосвященный Филарет, митрополит ростовский и ярославский, нареченный патриарх московский и всея Руси».

Вслед за Филаретом в Тушино перебежала и его родня по женской линии — Сицкие и Черкасские. В Тушине оказался даже Иван Иванович Годунов. Родственник убийцы едет каяться к спасенному царевичу? Ни в коем разе! И. И. Годунов, муж Ирины Никитичны Романовой, едет к ее брату Федору Никитичу. Заодно И. И. Годунов уговорил присягнуть самозванцу и жителей Владимира, где царь Василий поставил его воеводой. Романовы стали, без сомнения, самым сильным русским кланом в Тушине.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Предистория
Закончу цитирование Conrad Bussow, описывающего прелести сгоревшей Мокшвы:
«Большинство же прочих церквей внутри и снаружи Белой стены были построены, как и все другие строения во всей России, в виде блокгауза из одного только дерева; все, что тоже было построено из дерева, — самая внешняя, четвертая окружная стена, которая шла вокруг всей Москвы, со всеми домами и дворами, стоявшими внутри, равно как и усадьбы князей, бояр и богатых купцов у Белой стены, — все было превращено в пепел.
Так незначительный отряд, а именно — 800 немцев и солдат из других народов и 6000 поляков, прогнали прочь со дворов и домов, со всего, что они там имели, 700 000 человек, способных действовать и саблями, и ружьями, и луками со стрелами, а вместе с этими людьми и их жен и детей, и всем им пришлось смотреть, как пылали место пребывания их царей и весь город, обливаться своим собственным жиром, убивать самих себя порохом и свинцом и отдавать чужеземцам на расхищение свою богатую казну (которая неисчислима, а для многих — невероятна). Из нее оплатили все королевское воинство до 1612 г.
Семь царских корон и три скипетра, из них один — из цельного рога единорога, очень богато украшенный рубинами и алмазами, а также несказанно много редкостных драгоценных изделий должны были познать, как ite in orbem universum (идти по всему миру.) — кочевать по чужим землям».
Крылатый гусар Samuel Maskiewicz, также оставил яркое описание мокшанского пожарища:
«…пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало Русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость. Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны: нас охранял огонь.
В четверток мы снова принялись жечь город; которого третья часть осталась еще неприкосновенною: огонь не успел так скоро всего истребить. Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться. И так мы снова запалили ее, по изречению Псалмопевца: «град Господень измету, да ничтоже в нем останется». Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора».
Провокатор и мракобес Ермоген, наконец, был взят под стражу, где благополучно и отдал концы:
«Поляки после смуты сместили патриарха, который был dux und author omnis seditionis (вождем и зачинщиком всех беспорядков), и велели, чтобы 30 стрелков стерегли его в Кирилловском монастыре до прибытия господина Владислава, в ожидании возмездия, которое он заслужил подстреканием к такому бунту и мятежу, из-за которого плачевно погибло столько людей, вся Москва подверглась разрушению и был причинен непоправимый вред огнем и грабежом. Иными словами: «Не по вкусу тебе мир — будешь сыт по горло войной, не хочешь благословения — получай проклятие».
Samuel Maskiewicz, подтверждает этот факт:
«Патриарха, как главного виновника мятежей Московских, отдали под стражу товарищу из роты Малынского, Малицкому, и стерегли так исправно, что без ведома и позволения Малицкого, никого к нему не допускали, а сам и за порог не мог переступить. Чрез полгода он умер в сем заключении».
На пепелище ордынского сарая вовремя подоспел герой нашей повести Ляпунов и навел порядок:
«…и только потом Ляпунов положил этому конец при помощи своих казаков. Из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину и с боб и стреляли ими в русских… До сожженных погребов и дворов, где было достаточно провианта, да еще много было закопано, они уже не могли добраться, ибо Ляпунов (о котором упоминалось выше) вернул обратно бежавших московитов, и на третьей неделе после мятежа, во второе воскресенье после Пасхи, они снова взяли Белый город, потому что нашим с таким небольшим количеством людей невозможно было его занимать и удерживать. Благодаря этому московитские казаки забрали из сожженных погребов весь оставшийся провиант, а нашим пришлось облизываться».
Тут на исторической сцене ненадолго возникает казачий атаман и бывший цариков воевода, Андрей Захарович Просовецкий, редкостная бездарность и трус. Имевшиеся в его распоряжении внушительные силы, в количестве 15 000 чел., укрепленные подвижным Гуляй-городом, ничуть не помешали panu Mikołaj Struś, 4 апреля 1611 года (по ст. стилю), разогнать всю эту вооруженную толпу бородатых дикарей, при помощи семи сотен кавалерии:
«4 апреля, в понедельник Святой недели, дано знать нам, что Просовецкий идет к столице с 15.000 войска. Пан Струсь вызвался идти отразить неприятеля полком своим, в коем было только 500 всадников; Гонсевский дал ему еще 100 коней и отправил с Богом. В четырех милях от столицы, пан Струсь встретил Просовецкого, шедшего гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на которых стояли ворота с несколькими отверстиями, для стреляния из самопалов. При каждых санях находилось по 10 стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из-за них, как из-за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, с боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до Русских: оставалось сойти с коней и разорвать ее. Так и сделали. При помощи Божьей, семисотный отряд наш ударил в неприятеля и разгромил его. Струсь отдал приказ: в плен ни кого не брать, всех рубить и колоть. Сам Просовецкий ускакал заблаговременно, и хорошо сделал: ибо каждый только ногами мог спасти живот свой. В этой битве наших пало не много; из знатнейших только Войцех Добромирский, поручик пана старосты Брацлавского, Калиновского, в роте коего служил и брат мой пан Даниил. Струсь возвратился, по милости Божьей, победителем, к неизъяснимой радости нашей».
Продолжение следует
Campaign of Muscovites XVI century S.V. Ivanov, 1903

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *