Первый и второй Рим

Известная всем со школьной скамьи фраза «Москва — Третий Рим» появилась на Руси в первой половине XVI века. Она была связана с философской концепцией о переносе «центра мира» в столицу Русского государства. Ее автором традиционно считается монах псковского Елеазарова монастыря Филофей. В посланиях 1523—1524 годов дьяку Михаилу Мисюрю-Мунехину и великому князю Московскому Василию III он говорил о роли «Рима земного», которую должна была занять Москва.
Эта идея, получившая в науке название translatio imperii (с лат. «переход империи»), впервые появилась еще в античных источниках и кочевала из эпохи в эпоху. «Первый» Рим, прозванный современниками caput mundi (с лат. «столица мира»), был центром цивилизации, носителем верховной власти на земле. После распада Западной Римской империи в результате нашествия варваров новым, «вторым», Римом стал Константинополь. В столице Византийской империи, которую сами жители именовали не иначе как Восточная Римская империя, эта философия пополнилась христианскими смыслами. Новый центр мироздания стал местом паломничества жаждущих отмолить грехи и получить прощение. Но и «второму» Риму было не суждено существовать долго: в 1453 году турки-османы захватили город, и он перестал быть средоточием христианской власти. Вновь возник вопрос — кто станет хранителем и опорой христианской веры на земле.
В интеллектуальной среде православных народов стали возникать прообразы центра — хранителя заветов православия: сербы, например, считали будущим «третьим Римом» Белград, болгары — Великое Тырново. Однако во второй половине XV века большинство этих территорий находилось под властью Османской империи. Единственным независимым православным царством оставалось Русское государство. На тот момент оно сбросило ярмо монголо-татарского ига и постепенно становилось мощным централизованным государством.
Согласно дошедшей до нас версии послания Филофея, «первые два Рима погибли, третий не погибнет, а четвертому не бывать». Этот тезис на словах закреплял за Москвой статус последнего лидера христианского мира. Несмотря на кажущуюся абсурдность подобного самопровозглашения, формулу «Москва — Третий Рим» приняли многие.
Укреплявшееся Русское государство должно было политически закрепиться на мировой арене. С религиозным «переходом империи» от Константинополя к Москве возникла потребность и в политической преемственности от Византии. Возникали легенды о происхождении Рюриковичей от брата римского кесаря Августа; о шапке Мономаха, будто бы подаренной русскому князю византийским императором; о белом клобуке, ведущем свою историю от Константина Великого. Все это подкреплялось браком Ивана III и племянницы последнего византийского императора — Софьи Палеолог, принятием им царского титула и византийского герба. Само самодержавие строилось на концепции «Москва — Третий Рим»: государь всея Руси не только был политическим лидером, но и гарантировал сохранение православных церковных канонов и чистоты нравов.
Также статус Третьего Рима означал для Москвы и ряд «вселенских» обязанностей, которые были выгодны в том числе и западному христианскому миру. Русь в качестве защитницы христианской веры становилась ответственной за христиан, находившихся в подданстве Османской империи, а потому должна была активно включиться в борьбу с турками-османами, покорявшими одну за другой территории Европы.
Позднее идеи монаха Филофея канули в лету и оказались вновь востребованными только в середине XIX века. Тогда концепцию «Москва — Третий Рим» стали использовать славянофилы. Они обосновывали ею отличный от Запада и Востока исторический, «третий», путь России.

ХРИСТИАНСТВО И ИМПЕРИЯ:

ПОЗИЦИИ В АПОЛОГЕТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ КОНЦА II — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ III ВВ. Н. Э.

Рассматриваются позиции по отношению к Римской империи в христианской апологетике конца II — первой половины III вв. Автор приходит к выводу о существовании двух различных подходов к данному вопросу у христианских мыслителей: позитивная оценка Империи (Тертуллиан, Ориген Александрийский) и негативная (Минуций Феликс, Киприан Карфагенский). Однако в концепциях всех указанных авторов Римская империя занимает существенное место в истории, и во всех рассматриваемых сочинениях так или иначе подчеркивается лояльность христиан по отношению к настоящей власти.

Ключевые слова: христианство, Римская империя, апологетика II-III вв.

Одной из принципиальнейших проблем для раннего христианства была проблема взаимоотношений христианской религии и римского государства. Предполагается возможной постановка вопроса о том, какие основные позиции по отношению к Римской империи существовали в христианской апологии кон -ца II — первой половины III вв. н. э. Целью раннехристианской апологетики было сформировать и донести до представителей администрации и просвещенной части античного общества основополагающие моменты христианского учения1. Необходимо отметить, что отдельно позиции по настоящему вопросу у апологетов указанного периода обычно не рассматриваются, оказываясь либо в тени более ранних и новаторских для своего времени идей христианских теоретиков третьей четверти II в. н. э., либо более зрелых и стройных построений IV в. н. э.2

Один из подходов к решению вопроса об отношении к римскому государству находит отражение в диалоге «Octavius» (конец II — начало III вв. н. э.) римского юриста из Северной Африки Марка Минуция Феликса и в сочинении «Quod idola dii non sint» (или «De idolorum vanitate»; ок. 255 г. н. э.) епископа Киприана из Карфагена. Традиционно в англоязычной историографии присутствует указание на зависимость Киприана в данном сочинении от диалога Минуция Феликса3. Впрочем, в настоящей работе заниматься рассмотрением вопроса о первенстве и заимствованиях предполагается нецелесообразным, так как прежде всего интерес представляет сама идея христианских авторов в рассматриваемый период. А ее использование различными авторами позволяет предполагать за ней определенную стабильность и ее соответствие взглядам некоторых групп в христианстве первой половины III в. н. э. По тем же причинам не составляют препятствия для рассуждений в рамках поставленных в данной статье задач периодически возникающие сомнения в авторстве «Quod idola.. .»4.

Христианин Октавий из одноименного диалога Минуция Феликса едко иронизирует о началах римского «religiosae civitatis»: «Там массами собирались распутники, злодеи, нечестивцы, убийцы, предатели: и сам Ромул, властелин и управитель, чтобы превзойти свой народ в преступлении, стал братоубийцей» (Octav. 25). Дальнейшее развитие событий изображается в не менее темных тонах: «Таким образом, всё, чем римляне обладают, что возделывают, что удерживают, — добыто дерзостью, все храмы на хищническую наживу, с руин городов, от ограбления богов и убийства жрецов» (Там же), etc. Похожая картина изображается и в сочинении епископа Киприана, где также «взгляд на происхождение заставляет краснеть <…> Народ собирается из преступников и злодеев и, устроив убежище, совершает множество безнаказанных преступлений <. > грабят, неистовствуют, обманывают.» (Quod idola 4).

Общая схема рассуждений у Киприана совершенно идентична представленной в «Октавии» — бесстыдное начало, совершенное Ромулом братоубийство, преступное похищение сабинянок, нечестивые войны и святотатства; в ряде мест используются одни и те же примеры5. В данном случае действительно можно говорить об определенной зависимости одного из сочинений от другого, однако

важнее обратить внимание на предшествующий этой общей схеме отличный пассаж в сочинении карфагенского епископа: «Царства же не по заслугам предоставляются, но меняются в соответствии с предназначением. <…> по чередованию властей пришло также время править и римлянам, как и прочим» (Quod idola 4), и оказывается, что последние всего лишь «хранят полученное время до известного срока» (acceptam tempus certo fine custodiunt; Там же). В данном случае уже прослеживается признание закономерности, обоснованности римского доминирования. Последнее представляется возможным рассматривать как естественное развитие представленного у Минуция Феликса и Киприана негативного образа римской истории на фоне реалий существующего мира.

Однако, что примечательно, какие-либо прямые обвинения римских властей в казни Христа или преследовании последователей христианства у Минуция Феликса и Киприана отсутствуют. Можно согласиться с заключением американского исследователя истоков византийской политической теории Ф. Дворника, что во II-III вв. «вопреки распространенному убеждению» на фоне преследований и судебных процессов христианские мыслители безоговорочно демонстрируют лояльность к существующей вла-сти6. В силу этого здесь хотелось бы решительно не согласиться с мнением А.Е. Мусина о том, что отказ у Киприана «от рабо-лепствия грозит перейти в отрицание власти вообще»7, и немного скорректировать заключение исследователя творчества Киприана В.А. Федосика относительно меньшей «лояльности» карфагенского епископа к Риму (по сравнению с позицией Тертуллиана)8. Федосик, сопоставляя отношение к государству этих деятелей церкви, и сам справедливо заключил подобный термин в кавычки, так как Киприан «избегает оценок императорской власти» и в его сочинениях «нет открытого осуждения императорской власти»9. Последнее легко подтвердить яркими примерами из его эпистолярного наследия. Например, в «Письме к Сукцессу о возвращении послов из Рима с известием о гонении», несмотря на приведенный развернутый перечень предпринятых властями жестоких мер, отсутствуют какие-либо упреки в адрес инициировавшего их императора Валериана10. Также и в «Письме к клиру и народу о своем временном удалении перед страданием» выражается только готовность смиренно принять установленные властями наказания

(e. g. «мы ожидаем возвращения в Карфаген проконсула, ожидая услышать от него, что постановили императоры относительно христиан, как мирян, так и епископов, и сказать, что Господь пожелает, чтобы было сказано в такой час»)11.

Рассмотрим иную позицию по отношению к Империи на примере апологетических произведений «Apologeticum» (197 г. н. э.) и «Ad Scapulam» (212 г. н. э.) и краткой защитительной речи «De pallio» (ок. 205-206 гг. н. э.)12 известного христианского автора и римского юриста из Карфагена Тертуллиана и сочинения «Contra Celsum» (ок. 248 г. н. э.) одного из виднейших христианских мыслителей III в. н. э. Оригена Александрийского.

Обращенность апологий непосредственно к представителям римской администрации не укрощает характерного для Тертулли-ана полемического задора, в котором он может как написать, что «скорее, наш император, так как он поставлен нашим Богом» (Apolog. 33), так и указать на императоров как главных гонителей христиан (Apolog. 31) или откровенно высмеять адресата («Ибо и вы, как некоторые, верите в тот вздор, что голова осла есть наш Бог» — Apolog. 16).

Крайне любопытна одна постулируемая Тертуллианом в «Apo-logeticum» и «Ad Scapulam» причина заинтересованности христиан в незыблемости и спокойствии государственной власти в Римской империи, сопряженная с эсхатологическими убеждениями. Апологет развивает трактовку довольно темного отрывка из Второго послания к Фессалоникийцам апостола Павла13, согласно которой конец мира наступит после падения власти, а то есть «есть у нас <.. .> необходимость молиться за императоров, а также за благосостояние власти и за римское государство» (Apolog. 32; «христианин <…> должен его высоко ценить, почитать, уважать и желать ему благополучия, равно как и всей Римской империи, пока существует мир, ибо дотоле он будет существовать» — Ad Scap. 2). Этот момент исследователь П.Ф. Преображенский предлагал трактовать как свидетельство побочного положения империи и императора в мировом процессе для Тертуллиана14. Однако тезис о побочном положении римских властей трудно подтвердить материалом «Апологетика», где явно нарисована картина их активной деятельности в отношении христиан (e. g. «законы отчасти обошел Траян, запретив разыскивать христиан» — Apolog. 5; Марк

Аврелий «хотя <.> явно и не отменил наказаний христиан, однако на самом деле некоторым образом устранил их, определив обвинителям их осуждение даже тягчайшее» — Apolog. 5); тем более, что в основном она одобряется (к чему реальное положение дел во II в. н. э. серьезных оснований дать не могло).

Можно особо отметить, что и в «Apologeticum», и в «Ad Sca-pulam» у Тертуллиана имеет место последовательная «христианизация»15 римской истории. Помимо указанных выше деяний императоров в пользу христианства, которые описывает христианский автор, можно привести еще один показательный пример конструирования особого «христианского варианта истории»: император Ти-берий сообщает сенату, что в Сирийской Палестине «открыли истину самой божественности» (veritatem ipsius divinitatis revelaverant; Apolog. 5), и выражает свое мнение по этому поводу. Что это за мнение, можно узнать из последующих строк: хотя сенат не принимает позиции императора, тот все же «оставшись при своем убеждении, грозил обвинителям христиан наказанием» (Там же)16. В «Ad Sca-pulam» также присутствуют прохристиански настроенные императоры, e. g. «даже сам Север, отец Антонина, помнил о христианах <.> явно защищал их от нападок народа» (Ad Scap. 4).

Ориген Александрийский в сочинении «Contra Celsum» развивает своего рода революционную с точки зрения развития идеи взаимоотношений христианства и империи концепцию: «Когда Бог верно предуготовил народы к Его учению и устроил так, чтобы одно было римское царство.» (Contra Celsum II, 30). Этот тезис апологет подтверждает следующим рассуждением: успешное выполнение поручения Христа апостолам «идите и учите» возможно в условиях единого царства, когда различные народы не были «вынуждены повсюду воевать и защищать отечество, как это и было до времени Августа и еще ранее» (Там же). Таким образом, Римская империя подготовила необходимые условия для распространения христианского учения и устранила основное препятствие для этой цели17.

Впрочем, здесь можно увидеть развитие идеи, содержащейся и в положениях сочинения Тертуллиана «De Pallio»: «Сколько городов или возвысила, или преувеличила, или возвратила тройная доблесть существующей власти! Сколь Бог благоприятствовал Августам, столько было проведено переписей населения, столько на-

родов вновь обрели чистоту, столько сословий было возвеличено, столько варваров было отражено!» (De pallio II, 7). Любопытно также и то, что как Тертуллиан в начале III в. н. э. отмечает заслугу Рима в строительстве и развитии городов, так и у Оригена в середине III в. можно встретить высокую оценку распространения городов и соответственных политических установлений, которую он сопровождает заключением о необходимости участвовать в заботах о благосостоянии городов (Contra Celsum IV, 81). Возможно, это убеждение двух христианских мыслителей входит в некоторое противоречие с тезисом американского историка раннего христианства Р. МакМаллена о том, что церковь и город в указанный период были «разделены барьером <…> своего рода невидимым минным полем <.> периодически порождающим взрывы жестокости (в период до 312 года всегда анти-христианские)»18 или, по крайней мере, показывает либо некоторые еще заслуживающие отдельного рассмотрения свойства этого «барьера», либо своеобразные представления о нем у христианских интеллектуалов.

На материалах «Contra Celsum» можно также наблюдать родственный упомянутой выше христианизации истории феномен: римская история включается в контекст христианской посредством помещения ее в сферу предсказанного христианскими пророками: «Тит и разрушил Иерусалим до основания. Это случилось, как пишет Иосиф, в наказание за убиение Иакова Праведного, брата Иисуса, называемого Христом, как то было положено истиной — из-за Иисуса, Христа Божия» (Contra Celsum II, 13)19. Целесообразно здесь также привести превосходное заключение С.М. Прокопьева, что Воплощение Христа изображается у Оригена как заметное событие в Римской истории (Contra Celsum II, 30; II, 32; IV, 32). В этом, согласно мнению историка, выражается у апологета из Александрии концепция желательного и возможного совпадения сакрального и этнического пластов всемирной истории, соответственно представленных христианством и Римским миром.

Необходимо отметить и общую направленность логики изложения в сочинении Оригена, который в конце концов приводит в завершающей восьмой книге своей апологии такие тезисы: если бы все римляне приняли христианскую веру, то, конечно, превзошли бы своих врагов (Contra Celsum VIII, 70); христиане — наибольшие благодетели для своей страны (Contra Celsum VIII, 74).

Последний тезис можно трактовать не только просто как попытку расположить к себе просвещенных оппонентов новой религии, но и как выражение стремления христианства к самоопределению в условиях Pax Romana20. А первое из изложенных суждений оказывается сходным по смелости мысли с концовкой любопытнейшего высказывания Тертуллиана в «Apologeticum»: «Да и сами императоры уверовали бы в Христа, не будь они необходимы миру или будь христиане императорами» (Apolog. 21)21.

Подводя итог, можно говорить о существовании в конце II -первой половине III вв. н. э. двух позиций в среде христианских интеллектуалов относительно отношения к Риму и оценки роли Империи в истории, в одной из которых империя изображается негативно и предстает как неизбежное зло, во второй же подчеркивается позитивная роль Империи в судьбе христианства. К последней группе можно отнести Тертуллиана и Оригена Александрийского, которые высказываются pro imperio и находят в имперской форме решение христианских задач. К первой же тяготеют описывающие историю Рима в черных красках Минуций Феликс и Киприан Карфагенский. Но даже у «негативной» концепции возникает потребность указать на необходимость и неизбежность римского правления. Уже нет возможности, подобно некоторым апологетам третьей четверти II в. н. э., описывать власть Рима как нечто «.не обязательное: государство упорядочивает жизнь людей и собирает налоги, но не более того»22. Общим местом для христианских авторов конца II — первой половины III вв. также можно считать безоговорочно признаваемую лояльность к власти.

Признание одновременного существования двух определенных позиций по вопросу об отношении к Империи позволяет говорить о неоднозначности существующих в рассматриваемый период мировоззренческих установок в христианстве и неоднозначных же стратегиях самоопределения в условиях Pax Romana, которые конструировали, выбирали или отражали христианские интеллектуалы в своих апологиях. При общем курсе на долговременное существование в римском государстве, который требовал декларации лояльности христиан по отношению к власти, можно наблюдать и сохранение негативного отношения к империи, происходящего еще из пронизанного эсхатологизмом христианства I — начала II вв. н. э. и в большей степени отвечающего реальному

положению дел между христианством и империей во II-III вв. Одним из путей преодоления подобного противоречия можно считать наблюдаемую у ряда апологетов II-III вв. «христианизацию» истории, которая заключается в изображении римской истории как закономерного этапа в общей истории спасения человечества, заключающегося в создании или особой трактовке исторических сюжетов, в которых реальные императоры демонстрируют про-христианские настроения.

Примечания

О первенстве диалога «Октавий» см.: SageM.M. Cyprian. Cambridge (Mass.), 1975. P. 55; Price S. Latin Christian apologetics: Minucius Felix, Tertullian and Cyprian // Apologetics in the Roman Empire: Pagans, Jews, and Christians / Ed. M.J. Edwards et al. Oxford, 1999. P. 112. Американский филолог Дж.Л. Карвер из двух вариантов решения вопроса о первенстве представил оба возможными, но как предпочтительный выбрал заимствование Минуцием Феликсом из произведений Кипри-ана: Carver G.L. Minucius Feliz and Cyprian: The question of priority // Transactions of American Philological Association. 1978. Vol. 108. P. 2134. Более обоснованным все же представляется вариант, который предлагают М. Сэйдж и С. Прайс.

См., например: Heck E. Pseudo-Cyprian, quod idola dii non sint und Lactanz, Epitome Divinarum Institutionum // Jahrbuch für Antike und Christentum. Ergänzungsband. 1995. Bd. 22. S. 148-155. Однако в большинстве современных изданий трудов Киприана сочинение «Quod idola.» включается как принадлежащее данному автору. Ср.: Octav. 25-26; Quod idola 4-5.

Dvornik F. Early Christian and Byzantine Political Philosophy. Origins and Background. Vol. II. Washington, 1966. P. 609.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

8 9 10 11 12

Мусин А.Е. Церковь. Общество. Власть. Опыт патрологического исследования. Петрозаводск, 1997. С. 98.

ФедосикВ.А. Киприан и античное христианство. Минск, 1991. С. 84. ФедосикВ.А. Там же. С. 81-82. Cyprianus. Ep. LXXX. Cyprianus. Ep. LXXI.

Тертуллиан в данном сочинении оправдывается за то, что сменил тогу римлянина на простой плащ философа. Данное произведение, строго говоря, не является апологией в том же самом смысле, что и другие рассматриваемые сочинения, но по своей сути родственно им. 2 Фес. 2:7-8.

Стремление к самоопределению реализуется в разных плоскостях -например, как философского учения. См.: Пантелеев А.Д. Самоопределение христианства как философского течения // Жебелевские чте-ния-2. СПбГУ Режим доступа:

Остров Буян – утопия от «солнца русской поэзии». Иллюстрация Ивана Билибина

С возвращеньем двуглавых орлов у нас не столько «продолжается русский язык», как в песне Олега Газманова (странноватый речевой оборот), сколько возрождается римская идея. Современная Россия действительно напоминает Рим – причем эпохи упадка. Тут и там – «Хлеба и зрелищ!» Футбол принципиально не отличается от гладиаторских игр – только кровь на арене не хлещет. В Древнем Риме – труд рабов и колонов, в РФ – гастарбайтеров. Неужто Россия не может родить никакой другой идеи, кроме римской?

На груди российского двуглавого орла оказалось изображение святого Георгия – небесного покровителя московских князей, в переносном смысле – российской власти. Сам же орел стал символом государственной идеи «Москва – третий Рим». Ее выдвинул инок псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофей в письме к великокняжескому дьяку, и эту мысль взяли на вооружение московские государи. Не в первый и не в последний раз интеллигенция предлагала государству услуги, справедливо считая, что своим умом власть до толковых идей не доберется. На долгие века призрачный крест над царьградской Святой Софией стал манящим миражом для российских монархов.

Стоило ли царям брать пример со страны, которую постиг столь печальный конец? Еще Владимир Соловьев предупреждал:

Судьбою павшей Византии

Мы научиться не хотим,

И все твердят льстецы России:

Ты – третий Рим, ты – третий Рим…

Интеллигент Филофей был мудрее правителей: он упирал не на второй Рим, а на первый, италийский. Что же представляла собой римская идея? Ее сформулировал Вергилий в «Энеиде»:

Ты же, о римлянин, помни: ты призван народами править.

Вот искусства твои: искать благодатного мира,

Всех покорных щадить и прощать, но карать непокорных.

Вон оно что: не в искусствах, не в науках должен был первенствовать Рим, а в политике. На самом деле жизнь шире любой теории: древние римляне достигли выдающихся успехов в изобразительном искусстве, науках, инженерном деле. Что же касается «благодатного мира», они сформулировали принцип его достижения предельно воинственно: Si vis pacem, para bellum – «Если хочешь мира, готовь войну». Если Москва – «третий Рим», значит, русская идея – если не война, то гонка вооружений…

Запад считает Москву не третьим Римом, а скорее вторым Карфагеном, который осмеливается с ним спорить. А как говорил один из великих римлян, Carthago delenda est – «Карфаген должен быть разрушен». Судя по тому, с чем шел на выборы Дональд Трамп, Америка в его лице колебалась, не сдать ли свою римскую идею в архив. Не получается: несмотря на все расстрелы в школах, мышление большинства американцев остается римско-милитаристским. Как, впрочем, и мышление большинства россиян. Значит, para bellum. Но даже если США останутся при своей имперской концепции, а РФ при своей, какой вдохновляющей идеей жить мыслящим и тонко чувствующим людям?

А что же величайший писатель земли русской? Если Пушкин – «наше все», мы обязательно должны найти у него выражение национальной идеи. Российские власти Пушкина старались поставить под ружье. Итогом стали стихотворения «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Однако, сделавшись имперским стихотворцем, великий поэт перестал быть пророком. «Так посылайте ж нам, витии,/ Своих озлобленных сынов:/ Есть место им в полях России,/ Среди нечуждых им гробов», – громогласно воскликнул он в 1831 году. Витии послали – однако в Крымской войне Российская империя потерпела поражение.

Национальная идея проявилась не в этих стихотворениях, а в «Сказке о царе Салтане», написанной в том же 1831 году – не по политическим соображениям, а по зову души. Вы никогда не задумывались, почему у Пушкина бочку с царицей и ее сыном прибило именно к острову, а не к отдаленной части материка? Здесь кроется потаенный смысл. Как называлось знаменитое сочинение Томаса Мора? «Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии». Сходно своей длиной и обстоятельностью название пушкинского произведения: «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди». Это русская утопия, рассказ о путешествии из старой России в новую. Не в новый Рим, а во всплывший со дна град Китеж. Его символ – не двуглавый орел, а белая лебедь.

«Буяния» – государство могучее, но мирное: если царь Салтан вел войну (скорее всего справедливую), то политика Гвидона – сдерживание потенциальных агрессоров, чем занимается дядька Черномор. «Отворотись от нас, наш третий Рим,/ Откройся нам, завороженный Китеж!» – призывал поэт Владимир Максимов. Что же такое Китеж, как не территория чистых душ?

Стоит ли Москве мечтать о лаврах Третьего Рима? Какая ей честь быть третьей, а не первой? К тому же, чтобы стать Римом, нужно завоевать полмира, если не весь мир. Можно ли это, и главное, нужно ли?

На заре своей истории Рим ничем не выделялся среди других городов Древней Италии. Самые ранние поселения на месте будущего города появились в X веке до н. э. Позднее на холмах, расположенных по берегам реки Тибр, возникли деревни латинян и сабинян, в VIII веке до н. э. они слились в единую городскую общину. В VIII—VI веках до н. э. Римом правили цари, а с конца VI века до н. э. в городе утвердилась новая форма политической власти — рабовладельческая республика. Рост имущественного неравенства приводит к обострению социальных конфликтов — борьбе между двумя основными группами свободного населения — знатными патрициями и неполноправными плебеями. В III веке до н. э. эта ожесточенная схватка завершилась победой плебеев, верхушка которых слилась с могущественными патрициями и составила нобилитет. В его руках была сосредоточена вся полнота политической власти.

Опираясь на крепкую и дисциплинированную армию, Рим завоевал весь Апеннинский полуостров, сокрушил своего главного соперника — Карфаген, покорил Грецию и государства Восточного Средиземноморья. К I веку до н. э. Рим создал крупнейшую рабовладельческую державу древнего мира, которая по своим размерам превзошла даже империю Александра Македонского. Борьба между различными группировками рабовладельческого класса вылилась в длительные и упорные гражданские войны, которые завершились падением республики и установлением императорской власти.

Древний Рим, чья история охватывает более двенадцати столетий, оставил человечеству богатейшее культурно-художественное наследие. В поэзии это бессмертные творения Горация, Овидия и Вергилия, в истории — труды Ливия и Тацита, в ораторском искусстве — речи Цицерона, в философии — материалистическое мировоззрение Лукреция, в сфере юридической мысли — система римского права. Латинский язык, на котором говорили римляне, стал родоначальником большой семьи европейских языков.

Древний Рим создал великую архитектуру: городские ансамбли и крепостные стены, акведуки-водопроводы и гигантские общественные бани-термы, прекрасные дороги и грандиозные амфитеатры, где тысячи зрителей любовались гладиаторскими боями. Зодчие Древнего Рима широко использовали новые архитектурные формы — арку, свод и купол. Шедеврами декоративной живописи справедливо считаются настенные росписи и мозаичные полы, украшавшие дома, виллы и дворцы в многочисленных городах Римской империи. И в наши дни вызывают восхищение ювелирные изделия, резные камни и предметы прикладного искусства работы древних мастеров.

Римское искусство завершает художественную историю античного мира. Оно унаследовало и творчески переработало лучшие достижения древнегреческого и древнеиталийского искусства. Вдохновляясь традициями своих предшественников, римские мастера сумели сохранить свой оригинальный стиль и творческую индивидуальность.

К числу самых выдающихся достижений творческого гения римлян принадлежат памятники скульптуры — портретные бюсты и монументальные статуи, запечатлевшие в мраморе или бронзе индивидуально-неповторимые образы суровых рабовладельцев, политических деятелей, ораторов, писателей, полководцев и властителей Древнего Рима.


Статуя оратора (Авл Метелл)

Откалывая от Русской Церкви каноническую территорию Юго-Западной Руси (Украину), Фанар (Вселенский патриархат) завершает собственный крестовый поход против Московского патриархата, начатый еще в начале прошлого века.

Эпоха раскола

Судя по накалу заявлений, который делают в последнее время представители как Константинополя, так и украинского политикума, включая Петра Порошенко, вопрос об украинской автокефалии решится чуть ли не в ближайшие дни. Решится положительно для украинских самостийников, которые на крестном ходе, приуроченном к 1030 -летию крещения Руси, четко показали, что, собственно, есть Вера, а есть они — политиканы и националисты, к Вере и Богу никакого отношения не имеющие. На их «крестном ходе» было всё — политические выкрики и скандирования, самостийные флаги и вышиванки, ведущие политики, в том числе и тот же Порошенко. А также приглашенные униаты. И целых 20 тыс человек участников. Не было только икон, хоругвей и молитв.

Зато всего этого было в избытке за сутки до того. Когда в честь этой же судьбоносной для всей русской цивилизации даты по Киеву прошел крестный ход канонической Украинской православной церкви Московского патриархата (УПЦ МП). Собравший 250 тыс. человек… Как говорится, почувствуйте разницу.

Но ни официальный Киев, ни курирующий оный Вашингтон, ни тем более Фанар массовыми крестными ходами, даже если бы на них вышел каждый второй житель страны, не остановить. Да и когда шествия с крестами и молитвами останавливали кого-либо из сильных мира сего? Например, в 1918 году в Москве по призыву и благословению патриарха Тихона прошел крестный ход в защиту церкви и поруганных святынь, на который, по разным оценкам, вышло до ста тысяч человек — цифра для послереволюционной Москвы немалая. И что, вняли новые красные власти голосу верующих, остановили начавший раскручиваться маховик репрессий? Нет, как оказалось. Репрессии после этого только усилились, да и сам патриарх Тихон, которого сажали под домашний арест, против которого возбуждали уголовное дело скончался при довольно странных обстоятельствах.

К чему мы вдруг вспомнили большевиков? А вот к чему. Именно с падением Российской империи, русской монархии начинается явная борьба Фанара против Московской патриархии. Которую иначе как попыткой взять реванш за потерянное право называться пусть вторым, но Римом, не назовешь.

Как Москва вероотступников не принимала

И тут, для начала, самое время вспомнить про Рим первый, погрязший в ереси цезарепапизма, изменивший ради нее догматы церкви и даже календарь, и открыто занявшийся вместо проповеди благой вести и спасения душ людских, политикой: организацией кровавых и грабительских крестовых походов, приближением князей фаворитов и уничтожением князей неугодных, истязаниями и массовыми сожжениями еретиков и ведьм. А также подчинением своей власти восточных «схизматиков», то есть не изменивших апостольским традициям православных. Вполне себе в русле этой политики в XV веке были заключена и Флорентийская уния Константинополя с Римом. На которую, стремительно скукоживавшаяся под напором всевозможных захватчиков и региональных сепаратизмов Империя Ромеев, впоследствии названная историками Византией, пошла вынужденно, в надежде найти опору в лице Западного мира. По факту же это стало началом конца империи. И началом возвышения Москвы, которая ранее принимала митрополитов из Константинополя, но от митрополитов-униатов резко и принципиально отказалась.

«Не требую его, ни его благословения, ни его неблагословения, имеем его от себя, самого того патриарха, чюжа и отречена, и его посла и того окаяннаго Григорья», — гневно писал Иван III в ответ на попытку константинопольского патриарха Дионисия поставить митрополитом русских земель некоего униата Григория Болгарина, даже после того, как тот, покаявшись, вернулся в лоно православной церкви. Оно и понятно, ранее того же Григория, в бытность того униатом, пытался «втулить» русским константинопольский униатский патриарх Григорий Мамма. А когда русские избрали митрополитом своего рязанского Иону, мечтавший покончить с православием польский король Казимир IV, подзуживаемый римским папой, передал Болгарину все православные епархии Литвы, после чего тот стал «митрополитом Киевским и Литовским» (самостоятельная Киевская кафедра сохранялась вплоть до возвращения земель Юго-Зпадной Руси в состав Русской державы). Самое занятное, что с унией константинопольские патриархи покончили только после завоевания остатков ромейской империи османами (после чего взаимоотношения с Москвой практически спустя сто лет были восстановлены вплоть до признания за ней права на собственный патриархат, в том в числе и потому, что в Константинополь вновь пошли русские деньги). И вот с тех самых пор Константинополь стал инструментом чужой политики, что, впрочем, не мешало его патриархам пытаться вести собственную политику — политику реванша.

Как Константинополь против русской церкви интриговал

И последнее очень четко проявилось после краха Российской империи. Когда некогда единое государство начало стремительно распадаться, а русская церковь попала под прицел строителей нового мира. Это время Вселенский патриархат решил использовать себе на пользу, издав томос о «непосредственном надзоре и управлении всеми без исключения православными приходами, находящимися вне пределов поместных православных церквей в Европе, Америке и других местах». После чего, говоря повседневным языком, попросту «отжал» у вступившую на путь гонений церковь распадающегося государства ряд окраинных митрополий и епархий — в Польше, Финляндии, Северной Америке и частично в Эстонии, где часть приходов все же осталась в ведении Москвы.

При этом освобождение Второго Рима от власти мусульман было мечтой многих русских государей, вплоть до последнего — Николая Второго. Но одно дело русские цари, другое — новые большевистские власти. В то время как союзники решили создать на обломках поверженной Османской империи управляемый ими проект «Новая Византия», красные, в свою очередь, в пику им решили поддержать главного врага славянства и православия — Турцию, причем, в лице наиболее агрессивного и непримиримого течения внутри турецкого политикума — националистов. Вооружив их и снабдив их армии своими инструкторами — теми же прошедшими кровавые бои гражданской Ворошиловым и Фрунзе. Благодаря большевистскому вмешательству победный поход греческой армии в Малую Азию обернулся ее разгромом, резней и исходом местных греков и других христианских народов из полуострова, а также закреплением Стамбула за турками. Впрочем, дабы не идти на непосредственное обострение с британцами, те милостиво выделили грекам в городе целый район, удаленный от центра Фанар — резиденцию константинопольских патриархов.

Срезав на взлете греческую реконкисту, большевики решили сблизиться Фанаром ради того, чтобы добить русское православие. Для этого были проведены тайные переговоры с Константинополем: красные предлагали Вселенскому патриархату признать «обновленцев» — набиравшую силу и поддерживаемую большевистскими властями псевдоправославную секту, отдельные члены которой предлагали, например вешать рядом с иконами, портреты Ленина и красные флаги. Взамен Москва обещала, что, как и в старину, русские, а теперь советские деньги, собираемые с обновленческих приходов, будут поступать на содержание подведомственных Константинополю храмов и монастырей. И сигнал этот был услышан.

«Ввиду возникших церковных разногласий мы полагаем необходимым, чтобы Святейший патриарх Тихон ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал собою, немедленно удалившись от Церковного управления, — написал в своем очередном томосе константинопольский патриарх Григорий VII. — И чтобы одновременно упразднилось, хотя бы временно, патриаршество, как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах в начале гражданской войны и как считающееся значительным препятствием к восстановлению мира и единения…»

На что «Известия» моментально отозвались материалом, выполненном в злорадно-торжествующем тоне: «Вселенский патриарх отстранил бывшего патриарха Тихона от управления Российской церковью». Однако, как и в XV веке, в начале века XX русская церковь не послушала потерявший «первенство чести» Фанар, и ее предстоятель пронес свой крест до конца. Григорию же, планировавшему в 1925 году собрать Вселенский собор в Иерусалиме, на котором, помимо всего прочего, он хотел еще и выдать томос обновленцам, сделать этого не удалось — он просто помер. Чем-то подобным пытались заниматься и его преемники, но к тому времени красной Москве удалось задавить и частично разгромить русское православие и без посторонней помощи. При этом обновленчество заглохло само собой: его многочисленные адепты сочли более разумным делом уйти в светские безбожники. По-настоящему же верующие, но ошибавшиеся, вернулись в лоно истинной церкви.

Когда плод гниет изнутри

Как видим, стратегия Константинополя не нова, и родилась далеко не вчера. И в основе ее лежит грех Первого Рима — гордыня первоиерарха и жажда власти и земного могущества самой структурой. Все это в должной мере наличествует теперь и у Рима Второго, разве что без еретических искажений церковных догматов. Отсюда и откровенные и наглые притязания на каноническую территорию Русского православия, и вся эта авантюра с томосом об украинской автокефалии, и прочая, и прочая.

Ну, а что наша русская православная церковь, наш Третий Рим? Так ли он чист и безгрешен на фоне активно грешащих первых двух? В споре Константинополя и Москвы за территорию всей исторической Руси, в том числе и Украины, Москва, безусловно, права. Духовно, политически, исторически. Но, к сожалению, все, что сейчас переживает русское православие — тоже следствие давнего греха. Единой на всех землях Святой Руси церковь пришла к трагическому перелому 1917 года. Основательно подрастерявшей территории и, самое главное, многих верных, сгинувших под пулями и шашками палачей, а также в лагерях, но готовой к возрождению она пришла к году 1991. И вот уже тут церковные иерархи в лучших традициях интернациональной российской власти, которую долгое время корежило от одного лишь имени «русский», принялись делить единое тело церкви в угоду молодым постсоветским сепаратистским режимам. Так, в частности, появилась Украинская православная церковь, взявшаяся окормлять Юго-Западную Русь, доставшуюся государственному проекту «Украина». Пусть Московского патриархата, но, по сути, самим своим появлением продолжившая печальный процесс украинизации части русского народа, некогда начатый западными врагами России, а впоследствии продолженный большевиками. И результат не заставил себя ждать, что предельно четко показали события Русской Весны и последовавшей за ней затяжной войны на Донбассе: когда вместо того, чтобы подержать ополчение, выступавшее за единство русского мира, священники УПЦ МП побежали благословлять «воинов света», стали обижаться, что не их, а раскольников «киевского патриархата» и униатов берут капелланами в воинские части, возить мощи на блокпосты нацбатов. Иереи на местах переставали поминать Московского патриарха во время службы, а архиереи — отправлять в запрет и за штат своих подопечных, замеченных в симпатиях к «сепаратистам».

Да что там УПЦ — верхушка РПЦ с началом конфликта повела себя довольно оригинально. Так, патриарх Кирилл, в отличие от лидеров всех остальных традиционных российских конфессий, не присутствовал на торжественной церемонии возвращения Крыма в Россию, сказавшись больным. А потом дважды поздравлял Петра Порошенко от своего имени — один раз с избранием на пост президента Украины, а второй, когда уже вовсю шла карательная операция против Донбасса, аж с Днем незалежности Украины. При этом внутри самой церкви было строго-настрого запрещено высказываться на тему конфликта на Донбассе — в частности, батюшкам, приезжающим на православные конференции с территорий народных республик, настоятельно рекомендовалось не противопоставлять себя Украине. Причины подобного поведения назывались те же, что и во время российско-грузинского конфликта — как бы чего не вышло. Десять лет назад, когда Москва «дипломатично» проигнорировала желание православных осетин и абхазов более не быть под духовной юрисдикцией Тбилиси, чье священство благословляло грузинских вояк на агрессию против них, дело закончилось расколом, в который ушли абхазские и осетинские священники и миряне. Видимо, ради сохранения партнерских взаимоотношений с Грузинской православной церковью стоило довести ситуацию до этого. Вот и в случае с Украиной думали — как бы не отобрали Киево-Печорскую лавру, как бы не забрали новые приходы…

Но даже когда запахло изъятием приходов, лавры и внедрением автокефалии под юрисдикцией Константинополя, представители УПЦ (МП) (многие их них, кстати, предусмотрительно убрали буквы «МП» с табличек на стенах и вратах своих храмов и прочих духовных учреждений) продолжали всеми силами доказывать лояльность майданной власти:

«Украинская Православная Церковь никакого отношения к концепции Русского мира не имеет, — заявил, например, недавно BBC глава Синодального отдела информационно-просветительского отдела УПЦ (МП) архиепископ Климент (Вечеря). — Мы это заявляли открыто, в том числе в официальных документах».

«Политики с помощью раскольников хотят переименовать нас из Украинской Православной Церкви, которой мы являемся, в «Русскую Церковь в Украине», хотят сделать нас чужими. Хотят, чтобы все было наоборот, — в свою очередь, жег глаголом для одного из украинских изданий управляющий делами УПЦ МП митрополит Антоний (Паканич). — Это тот же сепаратизм. И нам еще предлагают потом к этой новой квазицеркви присоединиться! Это то же самое, как если бы так называемые ЛНР и ДНР объявили законным государством, к которому должна будет присоединиться Украина. Вот, что сейчас хотят сделать с нашей Церковью».

Предательство единства Русской церкви, самого имени русских уже аукнулось Русскому миру территориальным раздроблением, войной, санкциями, гражданскими смутами и церковным расколом, а также более чем вероятными перспективами иностранной оккупации и внешнего управления. Правда и после такого кое-кто, похоже, так и ничего и не понял, хотя, как говорится, «близ есть, при дверех»…

В свое время патриарх Никон предложил государю Алексею Михайловичу концепцию Третьего Рима, чтобы передать духовную эстафету Москве от Рима Второго — павшего. Но также и для того, чтобы под единым духовным и политическим началом объединить все русские земли. И что теперь пенять на падший Второй Рим, если Рим Третий таковым быть более не желает? Страшное время жатвы пришло.

Алексей Топоров

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *