По небу полуночи ангел летел

Лермонтов М. Ю. — «Ангел»
По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел,
И месяц и звезды и тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов,
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слёз;
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.
И долго на свете томилась она
Желанием чудным полна,
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.
Дата написания: 1831 год
читает Игорь Кваша
«Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать».
М.Лермонтов
«Природа наделила его страстями. Трех лет он плакал на коленях у матери от песни, которую она певала ему. И в память о рано угасшей матери и о песне он написал потом своего Ангела»
И. Л. Андроников
Творчество Лермонтова, в котором удачно сочетаются гражданские, философские и личные мотивы, отвечавшее насущным потребностям духовной жизни русского общества, ознаменовало собой новый расцвет русской литературы. Оно оказало большое влияние на виднейших русских писателей и поэтов XIX и XX вв. Драматургия Лермонтова имела огромное влияние на развитие театрального искусства. Произведения Лермонтова получили большой отклик в живописи, театре, кинематографе. Его стихи стали подлинной кладезью для оперного, симфонического и романсного творчества, многие из них стали народными песнями.
.

У Александра Ревича была своя война и своя правда об этой войне. Смертельная схватка завязалась не только с внешним врагом – с мировым фашизмом, затоптавшим Европу и дошедшим до Сталинграда. Ему, почти мальчишке, лихому огольцу, выпала страшная участь: с первых же дней войны сражаться еще и с врагом внутренним – со своими, с жестокой машиной власти, не прощавшей плена и не считавшей побег за отвагу, за доказательство любви и верности родине…Власть расценивала это сурово: предательство, измена, позор. А за такое – расстрел. Однако Ревичу выпал единственный шанс – штрафбат. И он выжил. Он спасся!
Война – точка кипения многих миллионов ровесников и соратников Александра Ревича, пережившего этот кошмар, чтобы честно о нем написать. Особенно требовал, чтобы честно…Без фанфар, без барабанного боя или фальшивой слезы. Это был не только этический, но и художественный принцип.
Александр Михайлович Ревич — выдающийся русский поэт, писатель, переводчик. Родился в 1921 году. Участник Великой Отечественной войны, был в плену, дважды бежал, штрафбат, трижды тяжело ранен в боях под Сталинградом. Награжден Орденом Красной Звезды, медалями.
Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Начал публиковаться в 1950-х годах. Член Союза писателей (1952). Во времена застоя «ушел» в перевод, где была бóльшая свобода для творчества. Переводил со многих языков, особенно с французского. Получил Государственную премию РФ (1996) за перевод «Трагических поэм» Агриппы д’Обинье. За эту работу ему была присуждена также Премия Мориса Ваксмахера. Награжден орденом Почетного Легиона (Франция). За книгу переводов «Паломник» (издательство «Этерна», 2007) – премия «Мастер» (2007).
Издал несколько сборников оригинальных стихотворений и поэм. Много писал о войне. Его стихи о войне не всегда созвучны стихам советских поэтов-фронтовиков, живших с ним в одно и тоже время и прошедших тот же адский путь, поскольку военный опыт Ревича был иным, особенным — он сражался не только с фашистами, но и со своими внутренними врагами.
В октябре 2012 года Александра Михайловича не стало. Это был человек-легенда с прекрасной и трагической судьбой, большой поэт, блистательный переводчик, профессор Литературного института. Учитель,Воспитатель, Наставник. Человек невероятного обаяния, удивительной силы и стойкости духа.

По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.
Юношеское стихотворение М.Ю. Лермонтова (1831 г.), единственное из его ранней лирики, которое сам поэт признал достойным внимания читателей и опубликовал при жизни (в 1839 г.) за своей подписью.
Это стихотворение едва ли не единственное в ранней лирике М.Ю. Лермонтова, в котором «Святых» и «райских» звуков не коснулся лермонтовский пафос сомнения и отрицания: память о навсегда утраченном времени «безгрешного блаженства» предстает как недостижимый идеал, чуждый земных соблазном и влечений. При этом земной мир, «мир печали и слез», не отрицается как враждебный , но безоговорочно отступает перед небесным.
«Нам сдается, что это стихотворение хранит в себе характеристику музы поэта, — рассуждал первый биограф поэта П.А. Висковатый. — Здесь он является самим собою и дает нам возможность заглянуть в святая святых души своей». Он же не исключал и того, что замысел стихотворения мог возникнуть в связи с детскими воспоминаниями Лермонтова о песне, которую пела ему в Тарханах рано умершая Мария Михайловна. Поэтому в лермонтоведении на долгое время укоренилось мнение о том, что это самобытное поэтическое произведение посвящено матери.
Достойна внимания интерпретация лермонтовского «Ангела», которую предлагает лауреат Всероссийской литературной премии им. М.Ю. Лермонтова Ю.Н. Беличенко: «Не душу, отлетающую на Суд Божий, а молодую душу несет по небу полуночи с небес на грешную землю ангел. Его, поэта, собственную душу, чтобы поселить ее в мире печали и слез. Душу, которая пожизненно станет томиться чудным ощущением собственного предназначения, соединяющего в себе и земное, и Божественное…»

научный сотрудник музея-заповедника «Тарханы» Е.Б. Родина.
Иллюстрация В. А. Полякова к стихотворению М. Ю. Лермонтова «Ангел», до 1900 г.

По небу полночному ангел летел. И тихую песню он пел.

Стихи сокращали путь даже если не всегда попадали под размеренный шаг. А лермонтовские просто завораживали неземной своей силой, и мальчику грезились яркие звезды над головой, проплывавшие внизу призрачные облака, затягивающие землю, и грозное пение ветра в растяжках-тросах, удерживающих несущие плоскости самолета.

Это было время, когда авиаторы еще только осваивали ночные полеты. Возможно, именно в тот ясный полдень, когда Федя Румянцев впервые увидел самолет аэросъёмки, на другой стороне планеты в темноте ночи где-то над Андами тщетно искал спасения молодой французский летчик Гийоме. Его товарищ Антуан де Сент-Экзюпери, участвовавший в спасательной операции напишет повесть «Ночной полет», и, может быть, самые сильные страницы этой книги — о том, какое чувство безысходности охватывает человека, когда он в полете теряет землю из виду.

Искусством слепых полетов в те годы упорно овладевали русские летчики Стерлигов, Спирин, Ноздревский. Учились они днем, но в закрытых кабинах, пытаясь вести машину только по показаниям аэронавигационных приборов. Для подстраховки во второй кабине контролировал ситуацию инструктор. Учились летать и над морскими просторами с помощью компасов и астрономического ориентирования. Жертв среди смельчаков было немало. Им на смену за штурвалы садились новые добровольцы. А где-то за партами чертили на полях школьных тетрадей профиля летательных аппаратов совсем юные романтики, грезившие наяву видениями сонных дирижаблей, жаждущие «переступить черту» земного притяжения, бросить вызов «холоду пропастей бездонных».

Проникновение бескрылого существа в «пятый океан», особенно на аппаратах тяжелее воздуха, противоречило всему многовековому опыту обитания человека на земле. И эта новая, неземная среда была одновременно и притягательной, и пугающей.

Победы инженеров не решали всех проблем. Росло понимание, что человек в небе — совсем другой человек.

Чтобы стать настоящим летчиком — профессионалом, то есть тем, кто умеет летать и жить в полетах, человек должен измениться, должен многое преодолеть в себе — не только естественный страх высоты. Разумеется, нужна смелость. Но одной природной отваги недостаточно, более того ока может оказаться губительной. Необходимо научиться противостоять опасным иллюзиям пространственного положения, возникающим у земного человека на высоте под воздействием скорости, агрессивной среды, при отказах техники.

Поначалу наибольшие неприятности приносили отказы техники. Но к концу XX века, когда авиатехника станет гораздо надежней, специалисты по безопасности полетов придут к выводу, что машина подводит человека лишь в десяти-пятнадцати процентах случаев, а человек сам себя — в шестидесяти-восьмидесяти.

Далекие от техники поэты первой четверти XX века пытались по-своему исследовать это новое, загадочное, необычайно волнующее психологическое состояние человека — человека летящего. И Федя Румянцев старательно записывал, по обычаю тех лет, в девичий дневник-альбом сестры свое любимое — из Валерия Брюсова:

Над поколением пропела Свой вызов пламенная медь. Давая знать, что косность тела Нам должно волей одолеть,

и из Александра Блока:

Ты нам грозишь последним часом Из синей вечности, звезда… Но гибель не страшна герою. Пока безумствует мечта!

Сестра поблагодарила, но вздохнула — ей больше нравились лирические, теплые стихотворения. И без того жизнь была скудной и неласковой. У старших свежи были в памяти ужасы гражданской войны. Беда еще бродила где-то рядом. Отголосками грозы доносились вести о том, что в соседних краях людям живется гораздо хуже. Говорили шепотом об эпидемиях, голоде, о вымирающих деревнях. Иногда в городе появлялись и куда-то сразу исчезали беженцы. И то, его семья Румянцевых держалась, казалось счастьем, которое надо было обязательно сберечь. На вечерних посиделках обычно просили почитать что-нибудь «чувствительное».

И слушали, затаив дыхание, в глубокой тишине; разве что кто-нибудь всхлипнет, бывало, в полутьме.

Федя слезливостью не отличался; телесную боль и всякие ушибы-порезы переносил стойко. Однако из всей семьи он был, пожалуй, самым мягкосердечным, порой до сентиментальности. Для подкрепления стола в доме держали кроликов. Федя очень любил с ними возиться, приносить им травку повкуснее. Ему в радость было заботиться об этих беззащитных созданиях. И он очень горевал, когда наступало время забоя. На весь день тогда Федя убегал из дома — куда-нибудь подальше, только бы не видеть и не слышать происходящего. И хотя частенько жили впроголодь, он не мог себя пересилить — ни разу даже не попробовал крольчатины.

Когда старший брат Сергей узнал, что Федя мечтает стать летчиком, он очень удивился и грустно покачал головой:

— Ты у нас такой жалостливый — и в летчики?!.. Ой, не ошибись, Федя, подумай еще хорошенько. Туда, братец ты мой, таких ли бойцов подбирают, соколов-ястребов! А ты прямой, не очень увертливый, злости в тебе вовсе нет, да и крови боишься…

Старший брат обладал какими-то особенными душевными свойствами. Почему-то только ему — единственному в семье — все поверяли свои тайны. И Сергей всерьез встревожился за младшенького. Профессия летчика в те годы была в чем-то сродни цирковому искусству: смертельный номер… под куполом… без сетки! На городских кладбищах обычными стали надгробия с прибитыми к постаменту пропеллерами — такой утвердился обычай у «летунов». И все они погибали молодыми. Но разве похож был Федя на дерзкого, бесстрашного воздушного акробата? Сердце сжималось: убьется ведь — такой он неуклюжий…

Правда, Федя сказал, что хочет быть не пилотом, а навигатором, воздушным наблюдателем.

— А кто это — наблюдатель? — спросил Сергей братишку. — Подумай, прошу тебя… Еще подумай!

Федор и сам понимал, что по многим статьям уступает своим бойким, отчаянным сверстникам, но мечта о полетах не отпускала его ни во сне, ни наяву: «Был радостен сердцу железный обман…» Грамоте Федя обучился рано, играючи, сам даже не заметил как — она перешла к нему от брата и Пестры. В школе его определили сразу во второй класс — семье на радость и облегчение. Занятия давались легко, уроки обычно успевал приготовить еще в классе или у товарищей, поскольку своих учебников у него не было. Более того, помогал одноклассникам разобраться в задачках по физике, по математике.

Очень любил Федя рисовать. Чаще всего изображал он парящих птиц или что-нибудь на библейские темы — крылатые человеческие фигуры в свободном полете среди звезд и облаков. И еще — глаз, взирающий с высоты на землю: око летящее. Мать была верующей, и хранила у себя подобранные ею в каком-то разоренном церковном подворье книги без обложек, но с прекрасными гравюрами Гюстава Доре. Впрочем, смысл рисунков Феди вполне отвечал настроению времени — уверенности во всемогуществе человеческого разума. «Люди станут боги, или их громом пришибет…»

Затем Федю увлекло другое чудо XX века — радиотехника. Когда в гости к Циолковскому приехал изобретатель радио Попов, вся Калуга заговорила о встрече этих двух великих людей. Федор сделался самым ярым активистом городского Общества друзей радио. Даже участвовал в кампании радиофикации Калужского района. На призыв: «Радио — в массы!», добровольцев откликнулось множество. Крылатка Циолковского незримо витала над городом, будоража молодые умы.

Все лето энтузиасты лазали по столбам, вкручивая изоляторы, подвешивая провода. Эти оборванцы-мальчишки ходили по домам и терпеливо растолковывали старикам, как надо пользоваться репродукторами. Но Феде этого было мало. Поскольку столбов и проводов не хватало, «друзья радио» решили наладить производство детекторных приемников. Разумеется, это были примитивные самоделки, потому что достать какие-либо радиодетали было практически невозможно, да и денег у мальчишек не было. Делали своими руками все, вплоть до кристаллов. Технология, в общем-то, нехитрая: лезвием ножа скоблили свинец, цинк, затем эту стружку перемешивали, засыпали в пробирку и плавили на огне школьной спиртовки. Пробирку потом разбивали, извлекали кристалл и приступали к испытаниям его детекторных свойств. Подсоединяй кристалл к антенне разными гранями, ловили в эфире шорохи и трески. И сколько восторга было, когда удавалось уловить в наушнике человеческую речь или музыку! Сами делали даже микрофоны, затачивая угольные стержни. Сами наматывали проводки на кольца, стараясь не сбиться при подсчете витков. Каких только хитростей не придумывали, чтобы из ничего получалось радио!

Опубликовано в журнале Новый Берег, номер 24, 2009

…Как мне с этой воздушной могилой
Без руля и крыла совладать.
И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.
(Осип Мандельштам)

Писать о Лермонтове трудно. За более чем полтора столетия, прошедшие после его гибели, никто так и не понял, кем был этот странный юноша. Пробыв в нашем мире неполных 27 лет, он быстро достиг вершин в разных областях знания и на военном поприще. Гениальный поэт, мыслитель, художник, он уже в двадцать лет знал о себе больше, чем другие могли предполагать, хотя знакомые и критики часто восхищались им и уже начиналась его известность. Именно в двадцать лет он заговорил о своем особом предназначении, повторял это в письмах, в стихах и в романе. Как-то так случилось, что его не услышали и позже не постарались уберечь, да и сам он, как известно, себя не щадил, будто искал смерти. Почему-то Лермонтов приобрел множество врагов, хотя мог бы этого легко избежать, ведь был он тонким психологом и людей знал хорошо. Едва повзрослев, он уже не искал равных или близких. Юношеский максимализм и умудренность старика плохо уживались в нем. Над теми, кто оказывался рядом, он хохотал беспощадно. Один из современников написал о нем: «Этот человек слушает и наблюдает не за тем, что вы ему говорите, а за вами”.

Какая-то неистовая сила разрывала его и принуждала постоянно существовать как бы в двух разных мирах, мыслить и поступать так, будто мыслит один, а действует другой. Он твердо знал о своей высокой миссии и о том, что нужен России, но почему-то неистово стремился к самоуничтожению — то в бою, то на дуэли. И другое – так ясно видел он ничтожность и низость многих окружающих его людей, понимал же, что он гигант рядом c ними, но дразнил и донимал насмешками малых сих, будто нарочно вызывая в них ненависть и злобу. И от любви он всегда бежал, хоть любил страстно. Уходил надолго.

В 9 лет он написал стихотворение «Осень”. Если вчитаться в эти строки, войти в них, как в особый мир, то скоро картина, описанная автором-ребенком, начнет представляться совершенно отчетливо. Выписаны такие тонкости, такие детали, что уже с первых строк становится понятно, например, даже то, что осень эта не совсем поздняя, но уже набравшая силу. Слова точны, и музыка хороша, полная природных осенних звуков, шуршанья — до шепота, круженья – до ворожбы.

Осень

Листья в поле пожелтели,
И кружатся и летят;
Лишь в бору поникши ели
Зелень мрачную хранят.
Под нависшею скалою
Уж не любит, меж цветов,
Пахарь отдыхать порою
От полуденных трудов.
Зверь отважный поневоле
Скрыться где-нибудь спешит.
Ночью месяц тускл и поле
Сквозь туман лишь серебрит

Уже в этих детских стихах виден и Лермонтов-художник (в буквальном смысле – мастерски работающий красками), и замечательный поэт. А это по-детски удивленное замечание: «Зверь отважный поневоле скрыться… спешит” — вот как, даже отважный бежит, ведь так холодно и жутко. Смысл этой строки может быть и шире: у Лермонтова ведь нет запятых и можно прочитать и так, что зверь, отважный поневоле, скрыться … То есть, поневоле будешь отважным в такую пору. Но не ради всех этих размышлений я привожу здесь эти стихи, хоть, правда, их и не грех лишний раз перечитать – они редко публикуются теперь даже в детских хрестоматиях, а раньше — никогда. Если вы всмотритесь еще раз в эти стихи, то возможно заметите, что третья строфа очевидно указывает на странную позицию автора по отношению к описанной им картине: он, похоже, смотрит на все как бы сверху и оттуда, с высоты, ему видны и убегающий зверь, и поле, которое серебрится сквозь туман. Геометрия, кажется, такая: туман стелется над полем, а выше, над туманом расположена та точка, с позиции которой описана картина. Невероятно, как будто какой-то мощный поток энергии вознес воображение юного поэта ввысь и он описал то, что увидел оттуда.

Творчество Лермонтова изучают уже больше, чем полтора столетия, из тысяч статей, монографий, томов воспоминаний современников поэта сложилась гигантская наука – лермонтоведение. И вот, несмотря на все это, Лермонтов, пожалуй, остается самым загадочным поэтом в России.

Нет, смысл почти всех его произведений вполне доступен даже неискушенному читателю, да и картины Лермонтова-художника, очевидно, загадок не таят, но, кажется, что именно он сам окутан тайной. Тонкий читатель это обязательно почувствует. В работах известных русских мыслителей о Лермонтове, даже только в названиях самих этих работ, часто уже есть указание на загадку или на нечто необъяснимое. Так, программное эссе Дм. Мережковского называется «Лермонтов – поэт сверхчеловечества”, известная статья С. Ломинадзе в «Вопросах литературы” 1977 года – «Тайный холод”. «Миссия Лермонтова – одна из глубочайших загадок нашей культуры”, — писал Даниил Андреев в «Розе Мира”.

Действительно, от многих созданных Лермонтовым вещей остается ощущение, что поэт в им же описанной действительности как будто сам не участвует и никогда ей не принадлежал, он только наблюдает ее со стороны. И здесь вот еще что важно – с какой стороны.

Помните, в «Выхожу один я на дорогу…”, одном из последних стихотворений Лермонтова, там в грандиозном космическом пейзаже, в этой живой объемной картине мироздания присутствие автора и его положение были зафиксированы с самого начала – вот оно, его одинокое Я:

Выхожу один Я на дорогу:
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

Все перечисленное – это то, что видит поэт, этот Я. Дорога, по которой он идет, почти сразу переходит в нечто иное – в «путь”, который явно представляется читателю будто бы поднимающимся в гору.

Человек на этом пути как-то невероятно быстро перемещается в пространстве, будто не идет, а уже медленно взлетает, все более набирая высоту. Оттуда, сверху, с этого светящегося «кремнистого пути” видна расстилающаяся пустыня, пространство пустое и потому максимально всему открытое, но, главное, что оно открыто навстречу Богу – обращено вверх. Пустыня Ему «внемлет”, ведь это Его поле для божественной деятельности, для творчества Творца, если можно так сказать. А поэта воздушный путь возносит всё выше, он оказывается «в небесах” и описывает это: «В небесах торжественно и чудно”. Именно оттуда видно, как: «Спит земля в сиянье голубом”. Снова, как в детском стихотворении, какая-то необъяснимая сила вознесла поэта на высоту, теперь уже в космические просторы. Что это, только полет воображения или Лермонтов так описал свой действительный полет? Через столетие Джек Лондон подробно расскажет в романе «Межзвездный скиталец” о своей технике перемещения в пространстве. Позднее Марина Цветаева в «Поэме воздуха” проследит этапы своего пути от Земли — по ступеням, по смене ощущений. Но это голубое сиянье от Земли, которое можно видеть из космоса, его только Лермонтов определил — и безошибочно. Многие помнят, как потрясен был Юрий Гагарин, когда увидел из своего корабля Землю в синеве. Он тогда как-то очень точно определил этот цвет: «…синий цвет, как на полотнах Рериха”.

Это кажущееся ирреальным положение Лермонтова «над” — в духовном или в пространственном смысле — ощущается и в других его стихотворениях, написанных в 1841-ом, его последнем году. В пророческом стихотворении «Сон”, где Лермонтов невероятно точно описал картину своей гибели, он тоже, и это очевидно, находится «над” той долиной и над самим собой, смотрит на происходящее с огромной высоты. Будто душа его видит, как:

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня – но спал я мертвым сном.

Видите, здесь повторение все той же инверсии — «один я”. «Выхожу один я на дорогу” – картина одинокой фигуры на пустынной дороге видна другому наблюдателю, тому, кто с небес увидит «землю в сиянье голубом”. «Лежал один я на песке долины” — и снова тот же наблюдатель словно охватывает сверху взглядом всю картину: «Уступы скал теснилися кругом…”. Можно предположить, что «один я” у Лермонтова не адекватно простому «один”- в смысле без кого-то еще, а один — в значении числительного: Я, один, выхожу на дорогу, а Я, другой….(мое другое Я). Здесь, вероятно, что прежде единую субстанцию разводят, разъединяют два разнонаправленных вектора: внизу – в долине, на дороге – один, а в вышине, с небес смотрит другое незримое Я. Помните, как говорит Печорин: «Во мне два человека, один живет в полном смысле слова, другой мыслит и судит его». Это какой-то особый лермонтовский дуализм – его душа может жить лишь в своем закрытом духовном мире, где царствует его Я. Поступки же совершает материальная фигура, такая же, какими являются все остальные люди, каждый из которых и есть тот самый «один”.

Получается, что в двух последних стихотворениях, «Выхожу…” и «Сон”, Лермонтов дважды вводит себя в пейзаж. Вот если бы это была его живопись, а не словесные картины, то, возможно, Лермонтов-художник мог бы обозначить на холсте расположение своего духовного центра особым знаком.

Кстати, интересно, что режиссер Дмитрий Крымов в Москве поставил уникальный спектакль «Демон. Вид сверху”. Там глазами Демона увиден весь этот «божественно прекрасный мир с подсолнухами, снежками, застольями в пиросманиевском духе и парящими в воздухе любовниками Шагала”. В одной критической статье об этом спектакле, которую я уже начала цитировать, дальше написано: «Кажется, это все же взгляд другого летающего существа. Ведь у Лермонтова мир вообще часто увиден сверху, и отнюдь не только глазами Демона. «По небу полуночи Ангел летел,/ И тихую песню он пел», — эти ранние стихи 16-летнего гения подходят спектаклю «Демон» куда больше, чем строчки одноименной поэмы”. (Ольга Фукс)

В свой последний год Лермонтов мало занимался живописью, но и те немногие его кавказские пейзажи лишь подтверждают то, что поэту был всегда предпочтительнее верхний ракурс, взгляд сверху, и он, возможно, писал, сидя на вершине горы, или с холма. Удивительно, но его картины действительно напоминают горные пейзажи Рериха, но не цветом, конечно, а такой же невероятной духовной мощью.

Каждый раз, когда перечитываешь Лермонтова, стихи и прозу, особенно, «Морскую царевну”, «Княгиню Лиговскую”, «Маскарад”, чувствуешь, как вновь прикасаешься к его мощной и непостижимой тайне. Это волнует, но потом забывается, а через время приходит снова. И, наконец, наступает понимание того, что это все в конечном счете почему-то важно и для себя самого, и крепко связано со всеми другими. Философ-мистик Даниил Андреев, завершая свои размышления о миссии Лермонтова, написал: «… теперь он – одна из ярчайших звезд в Синклите России, … он невидимо проходит между нас и сквозь нас, творит над нами и в нас, и … объем и величие этого творчества непредставимы ни в каких наших предварениях”.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *