Почему казнили Иисуса Христа?

На сайте журнала «Фома» уже долгое время существует постоянная рубрика «Вопрос священнику». Каждый читатель может задать свой вопрос, чтобы получить личный ответ священника. Но на некоторые из вопросов нельзя ответить одним письмом — они требуют обстоятельной беседы. Какое-то время назад к нам пришел интересный вопрос «Пилат ни в чем не виноват?» (читать письмо).

Мы попросили ответить на это письмо постоянного автора «Фомы» Александра Ткаченко.

Человек становится понятен окружающим через свои поступки и слова. Но личность Понтия Пилата остается загадочной, несмотря на то, что его слова и поступки во время суда над Иисусом описаны в Евангелиях достаточно подробно. Во всем поведении Пилата просматривается какая-то парадоксальная раздвоенность, удивительная смесь из намерений, мотивов и решений, которые вроде бы никак не должны совмещаться в одном человеке.

Пилат жалеет Христа и при этом отдает его на зверское избиение. Хочет отпустить ради праздника, а в итоге отпускает вместо Христа уголовного преступника. Испытывает страх, когда узнает о том, что Христос называл себя Сыном Божьим, но не боится отдать Его на растерзание иудеям. Пытается спасти — и сам же утверждает Ему смертный приговор.

Такая расщепленность воли, мысли, чувства вызывает желание упростить эту противоречивую картину, увидеть ее в «черно-белом» варианте, убрав оттенки и полутона. И выяс­нить наконец, был ли пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат расчетливым тираном, циничным и жестоким (хотя и не чуждым сантиментов), или же добрым, но слабохарактерным человеком, не сумевшим в нужный момент принять единственно правильное решение. В принципе, евангельская история предлагает достаточно материала как для одного, так и для другого вариантов. Но и при таком подходе все равно получаются как бы две фигуры Пилата, одну из которых по своему выбору мы просто выносим за пределы рассуждения.

Поэтому для более объемного представления об этом человеке имеет смысл рассмот­реть его личность в контексте других его поступков, не вошедших в Евангелие, чтобы лучше понять, кем был пятый прокуратор Иудеи и кем он не был.

Ни трус, ни добряк

Прежде всего, нужно сказать, что Пилат не был сентиментальным добряком и трусом, идущим на поводу у толпы. Уже сам факт его назначения на должность прокуратора Иудеи свидетельствует об этом ярче всего. Из всех захваченных земель Иудея была едва ли не самым беспокойным приобретением Римской империи.

Периодически вспыхивающие восстания, скрытое сопротивление, категорическое нежелание местных жителей становиться подданными Рима — все это создавало массу неудобств правителю этой области. Но самой главной неожидан­ностью для римлян в Иудее был тот факт, что жители захваченной территории считали захватчиков ниже себя и вовсе не стремились приобщиться к высокой имперской культуре.

Поклоняющиеся Единому Богу иудеи видели в римлянах обыкновенных язычников-многобожников, общение с которыми делало их ритуально нечистыми. Любой римлянин был для иудеев носителем идолопоклонства и разврата. Поэтому вместо обычного среди захваченных народов подобострастия изумленные «победители мира» столкнулись в Иудее с брезгливым презрением. Обычный инструмент римлян — ассимиляция, растворение захваченных народов в плавильном котле Империи, тут оказался бесполезным: поступившие на службу к римлянам иудеи тут же становились изгоями среди соотечественников. Закон Моисея оказался нерушимой скалой, о которую в Иудее разбивались волны знаменитых законов Рима. Вместо безотказно действующей в других местах ассимиляции здесь был установлен лишь хрупкий баланс отношений, готовый в любой момент сорваться в кровавую круговерть очередного восстания.

Вот в такую область был назначен правителем Понтий Пилат. Трус или добряк не смог бы там удержаться и месяца. Пилат же правил Иудеей целое десятилетие, что характеризует его как человека весьма жесткого и последовательного в своих решениях.

Первый скандал

Вступление в должность, о чем писал Иосиф Флавий, Пилат сразу же отметил скандалом. Когда он привел свои войска в Иерусалим на зимнюю стоянку, то приказал ночью украсить все общественные места знаменами с изображением императора. Ни один из его предшест­венников не решался на подобное, зная, что для иудеев любое изображение запрещено Законом Моисея. Это было прямым поруганием веры местных жителей. Но

Пилат с первых же дней своего правления решил объяснить непокорным иудеям, что спокойная жизнь для них закончена, и теперь только Рим будет определять, как им жить на своей земле.

Сам Пилат во время этой акции предусмот­рительно остался в Кесарии (резиденции римских наместников, расположенной в сотне километров от Иерусалима), чтобы поставить иудеев перед свершившимся фактом. Проснувшись, жители Иерусалима с ужасом увидели, что их город осквернен языческими изображениями. Множество иудеев в тот же день двинулись в Кесарию‚ чтобы просить Пилата об удалении знамен из Иерусалима. Но Пилат остался непреклонен. Тогда пришедшие легли на землю перед его дворцом и лежали так пять суток. На шестой день этой акции протеста Пилат пригласил всех на стадион, якобы для того, чтобы объявить о своем решении. Но когда обнадеженные этим обещанием иудеи пришли к месту, их немедленно окружили тройным кольцом вооруженные легионеры. Пилат, восседавший на судейском кресле, объявил, что каждый, кто не примет императорских изображений, будет тут же изрублен на куски. Легионеры обнажили мечи.

Ответ иудеев был неожиданным. Словно бы по команде все пришедшие снова упали на землю и обнажили свои шеи, демонстрируя немедленную готовность умереть за соблюдение иудейского Закона. Пилат был удивлен такой решимостью. Жалеть бунтующих туземцев было не в обычае римлян, но и начинать свое правление с массовой казни Пилат не захотел. Он пообещал отважным ходатаям убрать знамена из Иерусалима и отпустил их с миром. Однако свою позицию в отношении местных жителей он обозначил предельно четко: римский правитель может помиловать, но может и покарать, вся жизнь иудеев отныне — в руках наместника императора, и любые попытки отстаивать свои права могут закончиться большой кровью.

День ужаса

И эта большая кровь пролилась. Причем случилось это как раз в тот момент, когда Пилат решил облагодетельствовать жителей Иерусалима одним из главных достижений римской культуры — водопроводом. Как и любой город на Ближнем Востоке, Иерусалим испытывал недостаток пресной воды. Чтобы решить эту проблему, Пилат решил построить акведук, который бы вливал в систему городского водоснабжения дополнительные объемы воды из горных источников, находящихся более чем в сорока километрах от Иерусалима. Это было очень серьезное строительство, стоившее огромных денег. Налогов, уплаченных иудеями, на него не хватало. И Пилат решил взять деньги на водопровод из корвана — храмовой сокровищницы.

Народ, возмущенный таким святотатством, собирался многотысячными толпами возле строящегося водопровода, ругая Пилата последними словами и требуя прекращения строительства. Пилат отреагировал быстро и решительно. Приехав в Иерусалим, он согласился выслушать всех недовольных. Уже зная, что иудеев бесполезно запугивать и убеждать, когда речь идет об их святынях, Пилат распорядился, чтобы римские легионеры надели местное платье и вооружились дубинами, до поры пряча их под одеждой.

Тысячи переодетых воинов окружили толпу, ожидая условного сигнала. Когда возмущенный народ отказался разойтись, Пилат дал с трибуны команду — и началась кровавая бойня.

Хорошо обученные солдаты стали нещадно избивать безоружных людей, ломая руки и ноги, круша ребра, разбивая головы. Толпа в ужасе кинулась бежать, насмерть затаптывая на своем пути несчастных соотечественников. Множество жителей Иерусалима погибли во время этой страшной «аудиенции» у Пилата. Урок был усвоен. После него на массовые восстания против пятого прокуратора Иудеи народ уже не решался.

Готовый на всё

Однако отсутствие массовых волнений не сделало Пилата мягче в отношении местных жителей. Евангелие рассказывает о случае, когда по его приказу некие галилеяне были зверски убиты прямо возле иерусалимского храма, в который они принесли свои жерт­вы. Подробности этой истории неизвестны, но судя по тому, что галилеяне были самой мятежной частью непокорного народа, можно предположить, что убийство было рядовой акцией устрашения тех, кто еще не смирился перед жестокой властью Пилата.

Наконец, завершил он свое правление массовой резней самарян, которые пытались самовольно произвести раскопки на горе Горезин.

Какой-то авантюрист объявил народу, будто знает место на склоне, где пророк Моисей спрятал священные сосуды. Самаряне поверили этой басне и большой толпой собрались в деревушке Тирафане. Сюда подтягивались все новые и новые участники грядущих раскопок, чтобы уже всем вместе подняться на гору. Пилат отреагировал на это событие в обычной своей манере. Посчитав, что собравшиеся затевают бунт, он выслал отряды всадников и пехоты, которые, неожиданно напав, перебили в Тирафане множество ни в чем не повинных людей. Захваченных там же в плен знатных жителей Самарии Пилат распорядился публично казнить.

После этой бессмысленной бойни даже римские власти не решились оставлять Пилата наместником в Иудее. Он был отстранен от должности и призван в Рим для разбирательства.

Поэтому разговоры о том, будто во время суда над Иисусом прокуратор якобы испугался народных волнений и пошел на поводу у толпы, выглядят малоправдоподобной версией. Там, где прокуратор считал это нужным, он был готов проливать кровь мятежных туземцев без малейших сомнений и в любом количестве.

Что мог Каиафа?

В «Мастере и Маргарите» Булгаков исходит из того, что Пилат боялся какой-то сложной интриги со стороны первосвященников. Но вряд ли так было на самом деле. И причиной этому была не его личная храбрость или сознание своей правоты. Все обстояло гораздо проще: Пилат обладал высшей властью в Иудее и имел право не только решать вопросы жизни и смерти, но также по своему усмотрению мог назначать или свергать иудейских первосвященников. Так, например, четверых первосвященников сменил его предшественник, четвертый прокуратор Иудеи Валерий Грат. Каиафа же к моменту суда над Иисусом благополучно и бессменно находился на этом посту уже целых восемь лет правления беспощадного и крутого на расправу Пилата. Такое могло стать возможным лишь в одном случае — если Каиафа полностью устраивал прокуратора и не представлял для него никакой опасности.

При малейшем подозрении Пилат имел возможность немедленно, без всяких согласований сместить его и поставить на это место другого. Правда, по иудейским законам первосвященник выбирался Синедрионом и сохранял свое звание пожизненно. Но много ли значат на оккупированной территории местные законы…

Первосвященник — символ высшей религиозной власти иудеев — оказался в те времена послушной марионеткой в руках Рима.

Даже ритуальное облачение первосвященника хранилось у прокуратора, который выдавал его владельцу лишь четыре раза в году на большие праздники. Вряд ли у Пилата были серьезные основания опасаться того, кто находился от него в столь глубокой зависимости.

Первосвященник Каиафа. Густав Доре. 1875

Из вредности

Впрочем, в своем стремлении «прогнуть» иудеев под себя Пилат часто руководствовался даже не государственными интересами Рима, а обыкновенной человеческой вреднос­тью и желанием досадить туземцам. Через это пристрастие он порой ставил себя в весьма неловкое положение уже перед самим императором. О весьма показательном случае подобного рода рассказывает историк Филон Александрийский в тексте «О посольстве к Гаю»:

«Одним из людей Тиберия был Пилат, ставший наместником Иудеи, и вот, не столько ради чести Тиберия, сколько ради огорчения народа, он посвятил во дворец Ирода в Иерусалиме позолоченные щиты; не было на них никаких изображений, ни чего-либо другого кощунственного, за исключением краткой, надписи: мол, посвятил такой-то в честь такого-то. Когда народ все понял — а дело было нешуточное, то, выставив вперед четырех сыновей царя, не уступающих царю ни достоинством, ни участью, и прочих его отпрысков, а также просто властительных особ, стал просить исправить дело со щитами и не касаться древних обычаев, которые веками хранились и были неприкосновенны и для царей, и для самодержцев. Тот стал упорствовать, ибо был от природы жесток, самоуверен и неумолим; тогда поднялся крик: «Не поднимай мятеж, не затевай войну, не погуби мира! Бесчестить древние законы — не значит воздавать почести самодержцу! Да не будет Тиберий предлогом для нападок на целый народ, не хочет он разрушить ни один из наших законов. А если хочет — так скажи об этом прямо приказом, письмом или как-то иначе, чтобы мы более не докучали тебе, избрали бы послов и сами спросили владыку”.

Последнее особенно смутило Пилата, он испугался, как бы евреи в самом деле не отправили посольство и не обнаружили других сторон его правленья, поведав о взятках, оскорбленьях, лихоимстве, бесчинствах, злобе, беспрерывных казнях без суда, ужасной и бессмысленной жестокости. И этот человек, чье раздраженье усугубило природную гневливость, оказался в затруднении: снять уже посвященное он не отваживался; к тому же он не хотел сделать хоть что-нибудь на радость подданным; но вместе с тем ему были отлично известны последовательность и постоянство Тиберия в этих делах. Собравшиеся поняли, что Пилат сожалеет о содеянном, но показать не хочет, и направили Тиберию самое слезное письмо. Тот, прочитав, как только не называл Пилата, как только не грозил ему! Степень его гнева, разжечь который, впрочем, было непросто, описывать не буду — события скажут сами за себя: Тиберий тотчас, не дожидаясь утра, пишет Пилату ответ, где на все корки бранит и порицает за дерзкое нововведенье, и велит безотлагательно убрать щиты и отправить их в Кесарию, что и было сделано. Тем самым ни честь самодержца не была поколеблена, ни его обычное отношение к городу».

Нетрудно заметить, что противоречивые поступки в конфликтных с иудеями ситуациях для Пилата не были чем-то из ряда вон выходящим. «Ради огорчения народа» он был готов идти на конфронтацию, вплоть до вмешательства самого кесаря. И рассуждая о том, что пятый прокуратор Иудеи якобы боялся коллективной жалобы местных жителей, Филон Александрийский, скорее, выдает желаемое за действительное. По его же собственному свидетельству Пилат был человеком Тиберия. То есть — близким, надежным и многократно проверенным соратником, которых у императора было не так уж много. Налоги Пилат собирал исправно, дороги, мосты и водопроводы при его правлении строились, мятежи подавлялись. Взятки же, лихоимство и злоба Пилата вряд ли интересовали кесаря настолько, чтобы перевесить ту относительную стабильность, которую пятый прокуратор обеспечивал в этом неспокойном регионе. Десять лет Пилат, при всех творимых им безобразиях, оставался наместником Тиберия в Иудее. И был смещен лишь после его смерти. Думается, если бы жалобы иудеев могли бы ему хоть как-то повредить, он вел бы себя куда как скромнее и осмотрительнее.

Страх язычника

В Евангелиях мы читаем лишь одно прямое упоминание о том, что Пилат испугался во время суда. И произошло это отнюдь не в тот момент, когда ему объявили, будто подсудимый считает себя царем. Эти обвинения Пилат как раз проигнорировал. Но когда иудеи резко сменили фабулу и сказали, что Иисус должен умереть как самочинно объявивший о Своем Божественном происхождении, безжалостный и сумасбродный прокуратор вдруг устрашился, причем, как сказано в Евангелии — в превосходной степени: …мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божиим. Пилат, услышав это слово, больше убоялся (Ин 19:7–8).
И лишь после этого, с момента, когда Иисус сказал ему …ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше, Пилат стал изыскивать способы отпустить Его.

Сегодня нам трудно реконструировать логику римского язычника, поэтому объяс­нение поступкам Пилата на суде мы так или иначе пытаемся вывести из неких абстракт­ных нравственно-этических мотивов, никак не связанных с его религиозностью. Но Пилат был язычником и верил, что у каждого народа есть свои местные божества, с которыми ему нет никакого резона ссориться. Римляне обычно оказывали богам завоеванной территории те же почести, что и богам Рима. Правда, Бог иудеев был совсем не похож на других богов, Его изображение нельзя было поставить в свой домашний пантеон по причине отсутствия такого изображения. Однако враждовать с этим непонятным Богом у Пилата не было никакого желания.

И тут вдруг выясняется, что он только что подверг бичеванию Сына Божьего. В римской религиозной традиции этим словосочетанием назывались полубоги — дети, рожденные от любви божества и человека, такие как Эней, Геркулес или Эскулап. И хотя измученный, окровавленный Иисус меньше всего походил на античного героя, Пилат испугался.

Он видел всю высоту человеческого достоинства, с которой Иисус вел себя во время суда. Видел Его невиновность и благородство. Видел не­справедливость осуждения Его иудеями на смерть, и сам признал Иисуса невиновным. Чтобы досадить иудеям, Пилат даже попытался оспорить их приговор и вынес свой — подвергнуть Иисуса бичеванию (жесточайшему избиению римскими бичами, в которые были вплетены куски металла) и отпустить.

Однако иудеи продолжали требовать смерти Иисуса, а Пилат неожиданно выяснил, что приказал бичевать местного «полубога». И тогда ему стало страшно. Не добавило Пилату бодрости и известие от жены, приславшей к нему слугу сказать: …не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него (Мф 27:19). Версия о божественном происхождении обвиняемого получила еще одно подтверждение. Пилату нужно было срочно заглаживать свою вину. Но все его попытки спасти Иисуса разбивались о неистовый крик толпы «Распни Его!»

Умыл руки

Здесь и произошло то, что сегодня так трудно понять читателям Евангелия. Если бы целью Пилата было спасение Иисуса, он не остановился бы ни перед чем. Он дал бы команду преторианцам, залил площадь кровью недовольных, разогнал всех уцелевших и отпустил бы Праведника, как и хотел. Но в том и дело, что вовсе не спасение Иисуса было главной целью его попыток отменить приговор иудеев. Пилат всего лишь хотел отвести от себя божественное наказание — гнев Отца избитого им «полубога». Одним из вариантов тут действительно было освобождение Праведника. Но когда Пилат увидал, что иудеи не настроены идти на какие-либо компромиссы и требуют только крови Иисуса, то не стал принуждать их силой. Он решил исполнить соответствующий ритуал, освобождающий его от вины. А чтобы надежнее угодить оскорбленному местному Божеству, ритуал тоже выбрал из местного религиозного закона.

Утро Воскресения. Джеймс Мартин, www.james-martinartist.co.uk. 1998

Фраза «я умываю руки» давно уже стала общеупотребительной во многих языках и означает что-то вроде «я сделал все, что мог, и теперь устраняюсь от ответственности за происходящее». В таком значении она стала употребляться после того, как …Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших (Мф 27:24–25). О евангельском происхождении этой фразы знают многие. Однако куда менее известно, что таким образом Пилат на свой манер попытался исполнить обряд очищения, предписанный Законом Моисея в тех случаях, когда на территории поселения найден труп убитого человека и никто не знает имени убийцы: и все старейшины города того, ближайшие к убитому, пусть омоют руки свои <…> и объявят и скажут: руки наши не пролили крови этой, и глаза наши не видели; очисти народ Твой, Израиля, который Ты, Господи, освободил <…> и не вмени народу Твоему, Израилю, невинной крови. И они очистятся от крови. Так должен ты смывать у себя кровь невинного, если хочешь делать справедливое пред очами Господа (Втор 21:6–9).

Не Иисуса спасал язычник Пилат, когда пытался отпустить Его, а себя хотел защитить от возможной кары.

И когда спасти Праведника не удалось, он решил, что для умилостивления иудейского Бога будет достаточно исполнить ритуал омовения рук. Что немедленно и сделал, публично отрекшись от смертного приговора Иисусу, который сам же только что утвердил.

Так виноват или нет?

Поведение Пилата выглядит странным. Хочет спасти — и отдает на смерть; признает невиновным — и утверждает обвинительный приговор; называет Праведником — и отпускает вместо Него убийцу. Однако эта противоречивость поступков лишь подтверждает одну из важнейших идей христианства: без помощи Бога человек не может творить добро. Даже различить добро и зло не способен тот, кто не имеет ответа на вопрос «что есть истина?».

Вся последовательность действий Пилата на суде является убедительной иллюстрацией к словам апостола Павла, описывающим это бедственное состояние падшего человека: …Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех (Рим 7:18–20). В необновленном благодатью человеке действует грех, искажающий все его благие намерения, выворачивающий наизнанку все его мысли, слова и поступки, превращающий добро и зло в относительные понятия, не имеющие внятных определений. Пилат хотел сделать добро — защитить Христа от иудеев, жаждущих Его крови. Он не хотел смерти Праведника. Но в итоге вошел в историю как судья, вынесший смертный приговор невиновному и умывший после этого руки.

Те слабые искры добра, которые были ему присущи, как и любому человеку, призывали Пилата к справедливости и честному суду. Грех же, действовавший в нем, как и в любом человеке, требовал убийства любого добра, и прежде всего — Верховного Добра, оказавшегося в его власти. Поэтому

не в противоречивых закоулках личности Пилата следует искать объяснение тому, что он сделал, а в действии греха на природу человека, пусть даже и желающего добра.

Преподобный Иустин (Попович) пишет: «Разъеденное скепсисом, языческое сознание Пилата <…> действует отрывочно, мыслит фрагментарно: то удивляется Иисусу; то озабоченно спрашивает, почему Он молчит; то властно предлагает обвинителям вопрос: какое же зло сделал Он? Все его сознание разбивается и течет, как по зыбучему песку, и хочет на зернышке песка поставить и построить основание своих заключений о Иисусе. Вся душа Пилата развеяна, вся совесть расстроена, вся воля расслаблена: и его сознание правды, и его ощущение истины, искристо, мгновенно, искра блеснет, и сразу тонет во мраке скепсиса, во тьме сладострастия, в потемках грехолюбия.
Пилат совершает зло, которого не хочет, а не совершает добро, которого хочет. В этом и заключается вся его ответственность, что он сознательно находится в рабстве такой неправде. Поэтому лекарство от этой болезни не в человеке, не в людях, но в Богочеловеке. Ибо только Он имеет для этого и лекарство, и любовь, и силу».

При чем тут я?

В разговоре о чужом грехе обычно присутствуют две крайности. Либо согрешившего человека тут же записывают в негодяи, категорически отмежевываются от него и не делают даже малейших скидок на общую нашу болезнь — грех. Либо же напротив — стараются отнестись к грешнику с пониманием, что называется — «войти в положение», и постепенно, незаметно для себя начинают сочувствовать уже не пострадавшему от собственного греха человеку, а самому греху. Можно объявить Пилата и всех других грешников монстрами, посчитать себя «не таким, как все прочие человецы…» и закрыть для себя эту тему навсегда, по сути — отрицая собственную греховность.

А можно, напротив, оправдывать людей, которые из-за действия в них греха совершают ужасные вещи. Например, Пилата. Ну правда ведь — человек как человек, и милосердие иногда стучится в его сердце… А то, что слабость проявил, так это ничего, кто из нас без слабостей? Так в своих положительных проявлениях образ Пилата становится едва ли не примером: мы сочувствуем ему, потому что в нем сочувствуем и своей слабости тоже.

Оправдывая Пилата, мы пытаемся подвести оправдание и под собственный выбор там, где он явно противоречит Евангелию. Это и есть условный «синдром Пилата» — ценой лжи перед собственной совестью предпочесть спокойное ближайшее будущее. Потому что далекое будущее — ну, оно же от меня не зависит, и виноваты там во всех бедах будут, как обычно, злые другие, а не хороший, хотя и слабый я. Так происходит примирение с собственной искаженной грехом природой, которое хотя и дает иногда кратковременный психологический комфорт, но заканчивается всегда катастрофой.

Фарисейская надменность (Пилат — монстр) или же полное оправдание его греха (Пилат вполне симпатичный, хотя и слабохарактерный)… Беда обеих этих крайностей в том, что несмотря на их внешнюю противоположность они в равной степени гарантированно уводят человека от возможности трезво оценить свое духовное состояние на фоне чужого падения, «примерить» его к себе (как это сделали апостолы, на Тайной Вечери спрашивавшие с тревогой любимого Учителя: «Не я ли, Господи?») и ужаснуться мысли о том, что — да, это могу быть и я тоже. Это не Пилат, а я могу предать невиновного на смерть. Не он, а я готов прогнуться под обстоятельства ценой чужой свободы или даже жизни. Не Пилат, а я способен поступить вопреки собственной совести. Потому что во мне, так же как и в Пилате, действует закон греха, неумолимо толкающий меня на подлость и предательство даже там, где я искренне желаю добра. Посему, кто думает, что он стоúт, берегись, чтобы не упасть (1 Кор 10:12). Об этой грозной опасности вот уже две тысячи лет напоминает нам трагическая и противоречивая фигура пятого прокуратора Иудеи Понтия Пилата.

По христианской традиции, Иисус был приговорен к смерти через распятие незадолго до Пасхи. Как бы то ни было прикрепленное на кресте обвинение говорит о том, что он провозгласил себя «царем иудейским, бросив тем самым вызов политическим властям.

Что же такое распятие?

Из двух деревянных балок сколачивался крест, который сначала клали на землю, чтобы прибить к нему гвоздями запястья и лодыжки осужденного. Затем крест поднимали и вкапывали на холме или у дороги, на всеобщее обозрение. Распятый умирал за несколько часов в ужасных мучениях из-за постепенного удушья (его положение сильно мешало дыханию). Затем труп снимали и чаще всего бросали собакам. Как пишет Джон Доминик Кроссан (John Dominic Crossan), бродячие псы и стервятники, наверняка с нетерпением сидели у крестов осужденных.

Наказание для тех, кто бросал вызов утвердившемуся порядку

Для властвовавших тогда в Иудее римлян распятие было унизительной карой, худшей из всех возможных. Его обычно приберегали для взбунтовавшихся рабов и тех, кого местная элита называла «бандитами» (или lestès по-гречески). Власти называли так врагов, которых нужно было устранить любой ценой и любыми средствами. Говоря иначе, на крест попадали те, кто осмелились бросить вызов сложившемуся порядку.

Запись на греческом языке из города Амизон в Малой Азии, которую опубликовали Жанна и Луи Робер (Jeanne et Louis Robert) в 1983 году говорит о распятии убившего своего хозяина раба во II веке до н.э. В ней отмечается, что «распятый заживо» раб был брошен на съедение «зверям и птицам».

Точно также взбунтовавшиеся под предводительством Спартака в 71 году до н.э. гладиаторы и рабы оказались на крестах после поражения. 6 000 осужденных были выставлены на всеобщее обозрение по дороге из Рима в Капую: по одному распятому каждые 30 или 40 метров. Наказание было пропорционально тяжести преступления и презрению властей к осужденному, который находился в социально приниженном положении.

Как бы то ни было, эта казнь не является исключительно греко-римской: иудейский царь Александр Яннай распял 800 противников в 80-х годах до н.э., о чем пишет античный историк Иосиф Флавий.

Таким образом, распятие, скорее всего, было единогласным решением римских и еврейских властей, которые занимались делами Иудеи во времена Иисуса.

Иисус — один из многих

«И была надпись вины его: «Царь иудейский» (От Марка 15:26). С точки зрения властей Иисус был виновен в том, что стремился к царской мантии. Его приговорили к распятию на кресте, как и других самопровозглашенных пророков того времени.

Иудеи постепенно лишились независимости. Их последний царь Ирод был умелым правителем, но в то же время представлял собой всего лишь вассала римской державы.

После его смерти в 4 году до н.э. всемогущий римский император Август сразу же поделил его царство на части. В воздухе пахло восстанием. Народное недовольство по отношению к Риму и его местным союзникам ждало лишь лидера, чтобы сплотиться вокруг него.

Именно тогда появились цари-мессии, в политическом смысле: речь идет о харизматичных лидерах, которые представляли себя посланниками Бога, пришедшими освободить иудеев от иностранного господства. Иосиф Флавий называет нам несколько имен: Атронгес, Симон Перейский…

Был тогда и некий Иуда Галилеянин, который дважды поднимал восстания задавленных налогами иудейских крестьян в 4 году до н.э. и в 6 году н.э.

У политического бунта возникло социальное измерение: харизматичный лидер, своеобразный Робин Гуд, берет на себя роль защитника справедливости и грабит сельскохозяйственные угодья, чтобы раздать богатства самым бедным. Послание мессии носит одновременно религиозный (он называет себя земным инструментом Бога), политический (он обещает восстановить независимость Израиля) и социальный характер (изменение баланса в пользу бедных).

Как бы то ни было, все эти лидеры, открытые враги доминирующей элиты, были в конечном итоге раздавлены римскими легионами и их местными сторонниками. На рубеже христианской эры распятые исчислялись тысячами: 2 000 во время подавления лишь одного восстания Симона, как пишет Иосиф Флавий.

Иисус признавал власть Рима

Как бы то ни было, Иисус отличался от предшественников. Он стал мессией нового рода, пусть даже его послание было все так же пропитано стремлением к социальной справедливости. Он дистанцировался от других пророков, которые принесли лишь волнения и войны. Кроме того, у него не было армии, и он не хотел ее создавать.

Как раз наоборот, Иисус стремился заручиться поддержкой римских властей. Его знаменитые слова «кесарю кесарево» означали признание доминирования Рима. Иуда Галилеянин вступал категорически против налогообложения по теологическим причинам: по его мнению, Бог не мог смириться с тем, что иудей платит подать иностранной державе. Иисус же наоборот призывал иудеев выполнять требования римских властей. По той же самой логике, он встал на защиту работавших на Рим сборщиков налогов, которых зачастую считали грешниками. Им был предложен мирный взгляд на налоги в Иудее.

Но почему же тогда его осудили?

Римский правитель Иудеи Понтий Пилат в конечном итоге все же осудил Иисуса, пусть и против воли, если верить Евангелию. Более того, он выступал в его защиту: «Я ничего достойного смерти не нашел в нем» (От Луки, 23:22).

Казни Иисуса требовала иудейская аристократия и первосвященники. Дело в том, что хотя Иисус выступал за выплату имперского налога, он был категорически против других податей, которые тоже платили иудеи: речь шла о «божественном» налоге, который выплачивался священникам и представлял собой источник богатств духовенства. В этом и заключалась протестная суть его послания: он считал совершенно нормальным подати для иностранного императора, но считал абсолютно неприемлемой веру в то, что Богу могут зачем-то потребоваться деньги. Богу нечего делать с драгоценным металлом. Причитающаяся ему дань не может быть материальной: религиозный налог, основа экономической мощи церкви, высмеивался Иисусом, который противопоставлял ему чисто духовную подать. Более того, он поставил под сомнение само существование священников и иерусалимского храма.

Таким образом, Иисус был осужден элитой, которая стремилась сохранить свое доминирующее положение. Пилат же, по евангелию, виновен своим попустительством: он боялся за свой пост и предпочел умыть руки, дав добро на приговор.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

О пользе буквального понимания, или Почему Спаситель есть Царь, а не сын плотника

За последнюю тысячу лет человеческая мысль успела совершить невероятное количество зигзагов, последовательно подвергая сомнению всё, что можно, а сегодня и то, что нельзя. Пользуясь отсутствием инквизиции, современники активно крушат любые основы, догмы и постулаты, до которых могут дотянуться.
Понятно, Рене Декарт так и говорил в своё время: «Подвергай всё сомнению», но тогда уместно вспомнить намного более древний принцип cui prodest – «кому выгодно», вполне применимый в сфере идеологии и политики, да и в обыденной жизни. С этой колокольни предельно ясно, кто и ради чего вскормил и выпустил на свободу так называемый постмодернизм – могучее оружие разрушения. Отсюда же видно, где здесь жульничество: ныне покойный Декарт имел в виду сферу познания, к коей пост­модернизм со всей очевидностью не относится.
Два слова на эту тему. Иммануила Канта поражали всего две вещи на свете: «звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас». Чтобы понять, «что движет звёздами», необходимо сомневаться в каждом своём шаге вперёд на пути познания (извините за высокий штиль), поверять его опытом и логикой. А вот «нравственный закон», то бишь признаки, отличающие человека от, допустим, скота, в сомнениях или проверках в принципе не нуждаются: по ним, собственно, и отличают благо от зла, хорошее от плохого, людей от скотов, агнцев от козлищ, своих от врагов.
Соответственно каждая религия и шире – идеология – устанавливает собственные признаки принадлежности к себе, и спор на эту тему беспредметен. Это понятно, если, к примеру, не веруешь в Христа, то не можешь считаться христианином, даже если стоишь в храме с постной рожей со свечкой под телекамерами.
С другой стороны, если Создатель даровал нам разум, то как минимум невежливо им не пользоваться. И сами признаки, устанавливаемые любой конфессией (или идеологией) для себя и внутри себя, могут – и должны! поверяться по общему нравственному закону. Так мы отличаем, например, тоталитарные секты, сколь бы они ни были внутренне логичны.
Как ни грустно, но этот подход с неизбежностью приводит к необходимости выделения политической составляющей в любой философской системе. То есть любая идеология, включая любую религиозную конфессию, безусловно относится к категории политического оружия, хотя этой функцией никак не исчерпывается (возможно, за исключением совсем уж дешёвых поделок).
А философско-религиозные системы, существующие много сотен лет, представляют собой ещё и бесценное историческое сокровище – они позволяют реконструировать политическую ситуацию глубокого прошлого.
Библия – наверное, самая читаемая книга человечества. Сохраняя всю полноту уважения к ней как к Священному Писанию, безумно интересно читать её тексты как исторический документ, причём с самых разных профессиональных позиций. Мне лично ближе сфера политологии, и с этой точки зрения просто поражает, насколько мало изменилась бюрократия за две тысячи лет…
Житие Иисуса Христа так, как оно изложено в Библии, не подлежит сомнению для верующего христианина. Но кроме вопросов веры, Библия включает в себя и весьма точное описание текущей внутриполитической ситуации Римской империи на примере жития вполне конкретных людей. А здесь уже допустимо применение логического инструментария, широко известного следователям (и в критически меньшей степени историкам), что позволяет реконструировать очень интересные детали, происходившие ещё в Античности, но актуальные по сей день.
Однако любая попытка реконструкции на основе текста Библии политических реалий на территории Иудеи в конце эпохи Второго храма неизбежно упирается в некоторые принципиальные противоречия, если, конечно, допустить, что в те времена люди руководствовались той же знакомой нам всем житейской логикой.
И здесь очень хотелось бы коснуться одного из важных вопросов – земного статуса Спасителя.
Современная библейская традиция утверждает, что Христос был сыном плотника. Среди прочего это означает, что выходец из крайне маловлиятельной социальной группы провёл масштабную политическую реформу, или, что то же самое, фактически создал могучую мировую религию, а такую задачу в условиях тоталитаризма (или любой нормальной империи) может реализовать только верховная власть, точнее – правящая элита либо системная оппозиция внутри неё же.
Этот парадокс давно известный и так же давно обсуждающийся. Одно из типовых объяснений сводится к божественной сущности Спасителя. Понятно, что спустившийся на огненном столбе громовержец, поражающий молнией любого грубияна и оживляющий мёртвых, незамедлительно будет сочтён богом всеми местными жителями, включая штатных сотрудников римской императорской администрации. Но в таком случае нет речи о спасении души этих самых жителей – нормальное подчинение внешней силе. Сказал любить ближнего – любим, велел крест на шее носить – носим…
То же самое касается и чудес, совершённых Спасителем на его земном пути. Что бы ни сотворил или мог бы сотворить Христос, нельзя чудесным образом внушить в души окружавших Его людей веру – каждый должен сделать этот шаг сам, по своей доброй воле. Иначе нет спасения.
С другой стороны, Библия буквально пронизана прямыми отсылками к царственному статусу Иисуса Христа. Начать с того, что к Его колыбели издалека пришли трое волхвов не с чем-нибудь другим, а с царскими дарами. Формально, кстати, статус пророка, а тем более Сына Божьего и Спасителя ну никак не ниже царского (думаю, что реально повыше – царей в истории сотни, если не тысячи, а пророков – единицы), так что никто не мешал волхвам, да и всем остальным, восхвалить новорождённого Христа как пророка, тем более предсказанного и ожидаемого. Однако волхвы принесли дары царские.
Да и в дальнейшем творил Спаситель деяния, приличествующие особам высокородным, а отнюдь не простолюдинам. Выгнал, к примеру, торговцев из храма, причём пинками. Обычный местночтимый (на тот момент) пророк неминуемо пострадал бы за подобное, независимо от поддержки со стороны народных масс, ибо властям по жизни плевать на их мнение с высокой колокольни, исключая периоды бунтов, войн и прочей острой социальной нестабильности, чего в тот момент в Галилее не наблюдалось.
Ведь жертвами произвола стали местные банкиры и олигархи, защищать которых – первейший долг местной или даже имперской полиции. Кто они и кто сын плотника! Но нет следов даже робких попыток властей привлечь распоясавшегося хулигана (прости, Господи!) к административной ответственности. Возмущение не в счёт, это должностные лица, им не возмущаться положено, а меры принимать. Нет и сопротивления со стороны самих торговцев, что ещё страннее, потому что торговцы – люди во все времена не трусливые и вооружённые. А они просто разбежались. Чудо? Нельзя, ибо недопустимо. Высокий моральный авторитет? Возможно. А вот такая же ситуация, но с человеком высокого происхождения – запросто. Даже если аристократ беден. Кто он и кто торгаши!
И таких примеров встречается немало, но, к сожалению, в основном всё сводится к категориям оценочным. А традиция вообще трактует все упоминания обо всём царском в отношении Христа как иносказание. Даже Его собственные слова. Типа царь не в смысле статуса или титула, а вроде как в знак уважения. Даже иностранное слово специально придумали – герменевтика…
Именно поэтому в юридической практике так ценятся формальные доказательства. Оценочные категории – это всё субъективно. Так вот, строго формальное доказательство царского происхождения Христа – есть.
Каждый православный носит на груди крестик с распятием, над которым всегда есть четыре буквы – I.N.R.I. Расшифровка этой аббревиатуры традиционна и бесспорна для любого верующего: в русском переводе звучит как «Иисус Назорей Царь Иудейский».
Жанр, в котором исполнена эта надпись, характерен тем, что абсолютно исключает юмор, иносказания и аллюзии во всех видах и формах. Публичная казнь сама по себе предельно серьёзное мероприятие, и если властью будет сочтено необходимым письменно указать статус казнимого – даже тень возможного недопонимания или неточности должна быть исключена.
Почему? Для иллюстрации простой пример на реалиях более близкого нам ХХ века. Представьте себе, что где-нибудь в одном из заштатных округов гитлеровской Германии какой-то местный гауптштурм­фюрер СС публично повесил человека, даже неважно какого и за что, но с табличкой на шее «Рейхсканцлер Германии».
Что произойдёт незамедлительно с этим несчастным (имеется в виду гауптштурмфюрер)? С этого дня и навсегда гестапо для него – дом родной. Потому что этот дебил в чёрной фуражке совершил тяжкое государственное преступление.
Что он смог бы сказать в своё оправдание?
Преступник так себя называл при жизни? Ну и что с того!!! Человека на территории Германии публично – ПУБЛИЧНО! повесили с табличкой, где немецким языком написано, что это – рейхсканцлер!!! Кто приказал?!
И как теперь доложить фюреру, что его вчера повесили в Мекленбурге?
Из любви к точности можно отметить, что статус Царя Иудейского не вполне соответствует статусу рейхсканцлера. Не вопрос. Замена в табличке должности фюрера на простого гауляйтера (или Императора Римской империи на Царя Иудейского) мало что меняет, разве что сидеть чуть меньше. В первом случае – в концлагере, во втором – на колу.
В тогдашней Римской империи Иудея была провинцией, имевшей собственную администрацию. А глава этой администрации носил титул царя. В те времена Иудеей и в целом Палестиной правили не только римские наместники, но и цари, в частности, внук царя Ирода и Мариамны Насмонейской Агриппа I. То есть всегда существовало должностное лицо Римской империи, носящее именно такой титул, либо он входил частью в титулование самого императора.
И казнить в данной местности кого угодно под именем Царя Иудейского – значит самым прямым и непосредственным образом задеть реально носящего этот титул, причём неважно, наместник это провинции или сам император.
И лишь в единственном случае можно, не то что мельком подумать и ужаснуться, а спокойно сделать такое: если человек, которого казнили с подобной табличкой, реально имеет право на указанный там титул. И никакая герменевтика здесь невозможна: следователи гестапо испокон веков таких слов не знают и знать не хотят.
А для меня, как и для любого христианина, крестный подвиг Иисуса важен вне зависимости от того, сын плотника отдал свою земную жизнь за наше спасение или царь.

Ирод Антипа – это Пилат Понтий

Из четырёх евангелистов только Лука пишет, что Иисус встречался с Иродом Антипой. Арестованного Иисуса Пилат направил к Ироду, поскольку Ирод был правителем Галилеи и, видимо, должен был судить Христа Галилеянина. Но почему только Лука это знает? Почему другие евангелисты об этом не пишут? Ирод какие-то вопросы задавал Христу, а тот не отвечал, интересно же, что за вопросы такие сложные и вообще… Да и Лука подробностей не знает. Иисуса обвиняют первосвященники и книжники, Иисус молчит, над ним как-то насмехаются и укоряют его, потом Ирод отсылает его обратно к Пилату… Я думаю, что про отсылку Иисуса к Ироду другие евангелисты не знают по причине того, что Ирод – это тот же Пилат и суд Ирода это тот же суд Пилата… Вот какой был смысл посылать Иисуса к Ироду? Если тот должен был судить Христа, то значит он должен был либо осудить его и казнить, либо оправдать и отпустить. А Ирод отсылает подсудимого обратно Пилату! Бред. Я думаю, что просто Луке попалась в руки какая-то версия этой истории, где Пилат назван был Иродом, и Лука решил вставить этот эпизод в свой рассказ…

Чуть ниже Пилат говорит, что не нашёл вины Иисуса, как и Ирод. То есть можно сказать, что оба судебных разбирательства окончились одинаково.

Имена похожи. «Ирод» могло получиться из «Пилата» также, как Иерусалим из Переславля.

Пилат (п=в=u=и, л=р) = Иират, то есть почти совсем Ирод.

А Антипа и Понтий – чуть переставленный тот же набор букв. Анти-па, па-Анти.

У Ирода был брат Филипп, с женой которого, Иродиадой, у Ирода была связь. За это Иоанн Креститель осуждал Ирода. А может быть, и не стоило осуждать? Филипп – это же снова почти Пилат (п=ф=т). И жена тогда не чужая, а своя. Ну что там у них совсем что ли пустыня была? Жены свободной что ли нельзя было найти для правителя?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *