Почему Толстой отлучен от церкви?

Елена Ханенкова, 24 февраля 2016, 23:31 — REGNUM

И. Репин. На пашне. 1887

Есть ли что-нибудь общее между Гришкой Отрепьевым, Степаном Разиным, Иваном Мазепой и Львом Николаевичем Толстым? Между самозванцем, бунтовщиком, вероломным предателем и гениальным писателем? Оказывается, есть. Все они, каждый в свое время, были отлучены от Русской православной церкви. Судьбы этих таких разных людей оказались связаны таким грозным и страшным словом — анафема.

Отлучение графа Льва Николаевича Толстого от церкви в феврале 1901 года произвело эффект разорвавшейся бомбы. Популярность графа в обществе была очень высока, и реакция образованного российского общества на решение Синода была однозначной — «произошла страшная, вопиющая несправедливость, реакционное бескультурное духовенство посягнуло на великого русского писателя». Толстого быстро провозгласили жертвой режима, и над головой писателя засиял ореол мученика. Но среди газетной шумихи мало кто задумывался о том, что же все-таки произошло между русской церковью и Толстым?

Лев Николаевич Толстой и Антон Павлович Чехов

Самое парадоксальное заключается в том, что, строго говоря, анафеме знаменитого русского писателя никто не предавал. Все ограничивалось сухим определением Синода об отпадении графа Толстого от церкви. Причем, сам зачинщик конфликта, несмотря на то, что вокруг его имени бушевали страсти, по началу на решение высших судебных иерархов не реагировал никак.

Духовная жизнь писателя была скрыта не только от посторонних глаз, но даже от самых близких. И так было с самого детства. Маленький Лев и его братья забираются под стулья, занавешиваются платками и загораживаются ящиками. Они сидят в темноте, прижавшись друг к дружке, и от этого испытывают особенное чувство умиления и счастья. Смысл игры почти сакральный. Это даже не игра, а своеобразный ритуал. Маленькие Толстые изображают членов некоего «муравьиного братства», которое пытается разгадать великую тайну и ответить на вопрос «как сделать людей счастливыми?». Формулу человеческого счастья они записывают на волшебной зеленой палочке и закапывают на краю одного из оврагов в Ясной Поляне. Но пройдут годы, и детская игра станет чуть ли не навязчивой идеей великого писателя и мыслителя: формула или рецепт всеобщего счастья — на меньшее бывший член «муравьиного братства» был не согласен. Такой у него был масштаб личности.

Н.Ге. Портрет Льва Толстого. 1884

В юности Толстой увлекается учениями философов-гуманистов, зачем-то облачается в неудобный балахон собственного изготовления и не снимает его даже ночью. Он бродит по полям с томиками Вольтера и Руссо. Домашние в шоке, гости в ужасе, когда фигура Толстого в уродливом балахоне появляется в гостиной. Он же держится как ни в чем не бывало и уверенным голосом вещает о тщетности всяких условностей, призывая к «простой естественной жизни». Такова, по мнению юноши, универсальная формула человеческого счастья.

Проходит более 20 лет, а «жить простой жизнью» у Толстого как-то не выходит. Он именитый литератор, счастливый семьянин, владелец большого имения… Казалось бы, живи и радуйся. Но Толстой не рад. Он часто водит уже своих собственных детей на край того самого оврага и ведет разговоры о всеобщем благе.

В 1870-е годы близится к финалу новый роман Толстого «Анна Каренина», но неожиданно наступает творческий кризис. Толстой понимает: все его лучшие произведения уже написаны. Повторить успех «Войны и мира» вряд ли получится. Что писать дальше? А главное — зачем? Творческие рефлексии приводят писателя в состояние глубокой депрессии. После вопроса «зачем писать?» появляется вопрос «зачем жить?». Русская душа загадочна, а душа русского писателя — загадочна вдвойне. Писатель уже не ходит на охоту с ружьем — боится себя. Разум уже не в силах возвратить волю к жизни. И за помощью писатель обращается к христианской религии. Постепенно он приходит к мысли, что причина всех причин — Бог. Теперь смысл жизни по Толстому — поиски Бога.

И. Репин. Лев Николаевич Толстой на отдыхе в лесу. 1891

В своей «Исповеди» Толстой писал: «Живи, отыскивая бога, и тогда не будет жизни без бога. И сильнее, чем когда-нибудь, все осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот ужас не покидал меня… И я спасся от самоубийства».

В первые годы после душевного исцеления граф Лев Николаевич регулярно ездил на церковные службы, молился, соблюдал посты, писателя воодушевляла сила веры простых крестьян, которая помогала им спокойно и безропотно переносить и бедность, и болезнь, и смерть близких.

Толстой считает своим долгом осмыслить и пережить религиозные чувства этих людей. Он едет в Оптину пустынь и навещает знаменитого старца Амвросия, но встречей оказывается разочарован. Амвросий был хорошо знаком с Гоголем, Соловьевым, Достоевским. Именно с него Федор Михайлович пишет образ старца Зосимы в «Братьях Карамазовых».

Постепенно Толстой разочаровывается в церковной жизни вообще. Молитвы не приближают писателя к достижению заветной мечты — всеобщему счастью. Зачем ходить в церковь, если окружающая жизнь от этого не меняется? И писатель принимается за поиски истинного, как он считает, христианства. «Не гневаться, не противодействовать злу насилием — все это не далекий евангельский идеал, к которому стоит стремиться, а обязательное правило человеческого общежития», — решает он.

Лев Николаевич Толстой в Крыму

Засев за изучение Евангелия, Толстой совсем не выходит в свет. Его жена Софья Андреевна в сердцах бросает: «По-моему, раньше без Евангелия этого было много лучше!». В поисках ответа на вопрос, что есть русский человек и человек вообще, Толстой приходит к мыслям о религиозной сущности человека и вопросу, что такое «русская религия»?

Он приходит постепенно к такому неутешительному выводу: «Если еще и существует та форма, которую мы называем церковью, то потому, что люди боятся разбить сосуд, в котором было когда-то давно драгоценное содержимое». Практически все произведения Толстого с 1890-х годов содержат в себе нападки на обрядовую сторону церковной жизни. Кроме того, к этому времени писатель вступает в связь с русскими сектантами-пацифистами «духоборами». Он защищает их от правительственных репрессий, помогает им с выездом за границу — в Канаду. И в церковных кругах забеспокоились уже всерьез. Мало того, что Толстой идет на разрыв с Православной церковью, публично заявив об этом — уже тогда это было, по сути, личное дело каждого — мало того, что помогает сектантам — готовы были закрыть глаза и на это…

Лев Николаевич Толстой с посетителем сектантом. Крекшино. Сентябрь 1909

Главная опасность заключалась в другом — учение Толстого начало распространяться среди русской интеллигенции, входить в моду. Сам писатель приобрел ореол духовного учителя и наставника. Авторитет Православной церкви стремительно падал. Авторитет же Толстого столь же стремительно рос: приверженцев толстовского учения становилось с каждым годом всё больше и больше. Появляется реальная угроза духовного бунта. И церковь не могла позволить себе молчать. Именно попытка сформулировать и создать свое религиозно-нравственное учение и вызвало самую жесткую реакцию. Это и взрывало, по мнению церковных авторитетов, самую душу русского народа. Поэтому и опасен был Толстой, «толстовщина», и потому она и была так сильна.

Существует две версии того, как появился роковой документ об отлучении Толстого. По одной версии, инициатива всецело принадлежала Константину Победоносцеву, всесильному обер-прокурору Синода — главному надсмотрщику над церковью со стороны государства. Согласно другой версии, инициатором отлучения стал санкт-петербургский митрополит Антоний. В частных беседах он часто говорит о необходимости приструнить зарвавшегося графа. Наконец, неизбежно свершилось — и в феврале 1901 года определение Святейшего Синода об отпадении графа Толстого от Православной церкви было официально опубликовано в «Церковных ведомостях». Спустя два дня его напечатали все светские газеты. Это стало настоящей сенсацией. «Граф Толстой в прельщении гордого ума своего дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая… Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».

И.Репин. Л.Н.Толстого с женой С.А.Толстой в Ясной поляне. 1907-1911

Это было свое «Не могу молчать» церкви. Констатация того факта, что граф отпал от церкви. Если бы Толстой был предан анафеме — это бы означало, что он извергается из церкви окончательно, и не в праве рассчитывать даже на предсмертное покаяние.

Никому из противников Льва Николаевича, даже Иоанну Кронштадтскому, и в голову бы не пришло опровергнуть утверждения о том, что Толстой — великий писатель. Но великий писатель — это великая ответственность, а это не всегда совпадает. Как не всегда совпадает великий ум и великий дух.

Л.Пастернак. Портрет Льва Толстого

7 ноября 1910 года великий правдоискатель покинул грешный мир. На похоронах никто не крестился, священнослужителей не было. Похоронили Льва Николаевича на краю оврага в Ясной Поляне — такова была воля Толстого: после смерти быть рядом с главной святыней своего детства — волшебной зеленой палочкой, на которой начертана формула всечеловеческого счастья.

И. В. Вишев

Л. Н. ТОЛСТОЙ О РЕЛИГИИ И НРАВСТВЕННОСТИ,

СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ ЧЕЛОВЕКА

Рассматриваются становление и развитие взглядов Л. Н. Толстого на религию и нравственность, смерть и бессмертие человека.

Ключевые слова: толстовство, отлучение, религия, нравственность, светская нравственность, смерть человека, трансцендентное бессмертие, экстракорпоральное размножение, суррогатное материнство, практическое бессмертие человека и его реальное воскрешение.

Минуло сто лет со времени кончины Льва Николаевича Толстого — великого русского писателя и оригинального мыслителя. Ему шел 83-й год, когда, после долгих и мучительных колебаний, в ночь на 10 ноября (28 октября) он тайно оставил Ясную Поляну. Его тяготил сложившийся барский уклад в усадьбе и, стремясь привести свой образ жизни в соответствие со своими убеждениями, он все-таки покинул ее . Это было мужественное, но явно запоздалое и роковое для него решение. Оно во многом было вызвано тем, что в последнее время своей жизни, когда Толстой составлял завещание, он оказался в центре интриг и раздоров, которые крайне обострились между, с одной стороны, «толстовцами», а с другой — женой, Софьей Андреевной, которая решительно встала на защиту интересов своей семьи, ее благополучия — прежде всего детей (Толстой отказывался от гонораров за свои сочинения и т. п.). Это заставляло Толстого жить по принципу «вместе-врозь», с чем он смириться не смог. Но силы великого старца были уже на исходе. По дороге он заболел воспалением легких, был вынужден сделать остановку на маленькой станции Астапово (ныне Лев Толстой) Рязанско-Уральской железной дороги, где и умер. 23 ноября (10 ноября) 1910 года. Его похоронили в родной Ясной Поляне, «в лесу, на краю оврага, где в детстве он вместе с братом искал «зеленую палочку», хранившую «секрет», как сделать всех людей счастливыми» . Этому идеалу, как он его понимал, Толстой и служил всю свою жизнь.

Им было разработано учение, которое получило его имя — толстовство. Оно превратилось в широко известное и весьма распространенное движение в общественной мысли России конца XIX — начала XX столетий. Объединение толстовцев, «культурные скиты», появились не только в Тверской, Симбирской, Харьковской губерниях и других регионах, но и за рубежом — в Западной Европе, Южной Африке, Японии и других странах. Особенно сильное влияние идеи Толстого оказали на взгляды Махатмы Ганди, который возглавил ненасильственное сопротивление колониальному господству англичан в Индии. Однако, возникнув в 80-е годы позапрошлого века, эти объединения оказались сравнительно недолговечными.

Толстовство нередко расценивают как религиозно-утопическое направление. Для него характерной стала критика с позиций нравственного осуждения аппарата власти, государственных учреждений, судебной системы и официальной церкви. Толстой, считая злом всякую власть, пришел к отрицанию государства как такового, т.е. к представлениям анархистской природы, упразднение которого должно произойти, с его точки зрения, путем мирного и пассивного воздержания и уклонения от всех государственных обязанностей и должностей, отказа каждого члена общества от какой-либо политической деятельности.

Толстовцы стремились создавать вместо помещичьего землевладения и царского государства очаги общежития свободных и равноправных крестьян, идеализируя патри-

архальный образ жизни и рассматривая исторический процесс с точки зрения неких вечных и изначальных понятий религиозно-нравственного сознания человечества. Они создавали производственные земледельческие общины, призывали отказаться от уплаты податей и несения воинской повинности. Церковь и власти притесняли и преследовали их, ссылали в Сибирь и Закавказье.

Критикуя официальную культуру буржуазной Европы и самодержавной России, Толстой справедливо считал, что ее плоды в то время оставались недоступными для народа, более того, воспринимались им как что-то чуждое и ненужное ему.

Однако вполне оправданная толстовская критика неравномерного распределения культурных благ оборачивалась необоснованной критикой самих этих благ вообще. Точно такое же отношение сложилось у Толстого к философии и науке в целом, к искусству и т.п. Толстой считал, что современная ему наука утратила понимание того, в чем именно назначение и благо человека. Ответ на главный вопрос — о смысле жизни, без которого люди теряются в многочисленных и разнообразных знаниях, может быть, по Толстому, получен не в специальных научных исследованиях, а лишь из разума и совести осознавшей себя личности, усвоившей многовековую народную мудрость и религиозную веру, будто бы только и способной уяснить назначение человека.

Религиозное учение Толстого практически полностью сводилось к этике любви и непротивленчества. Оно отличалось определенной рационалистичностью, свойственной некоторым направлениям протестантизма, которые умаляли ценность мифологических и сверхъестественных элементов религиозной веры. Толстовцы считали возможным преодолеть насилие в отношениях между людьми посредством нравственного самосовершенствования каждого отдельного человека, непротивления злу насилием, полным отказом от какой бы то ни было реальной борьбы с существующими порядками.

Толстой был убежден, что церковное вероучение, которое сводится к ряду догматов, противоречит элементарным законам логики и разума. По его мнению, главную часть первоначального христианства составляло именно этическое учение, но впоследствии центр тяжести в христианстве переместился из этической области в философскую (метафизическую). Главный «грех» официальной церкви он усматривал в ее участии в освящении и укреплении общественных порядков, которые основаны на угнетении и насилии. Иначе говоря, Толстой и толстовцы посягнули на сами устои самодержавия, что и вызвало суровое преследование их со стороны государства и церкви. Страшась непререкаемого авторитета великого русского писателя и мыслителя, привлекательности его учения, церковь, по настоянию царской власти, предала Толстого отлучению и анафеме . Однако эта акция в немалой степени способствовала усилению его влияния на умы и популярность учения. Впрочем, и многих напугала, настроила против.

Путь идейного и духовно-нравственного развития Толстого, становления его оппозиционного учения был противоречив, сложен и долог. Толстой вспоминает в своей «Исповеди», что хотя он был крещен и воспитывался в православном духе, тем не менее не верил серьезно в то, чему его учили, а относился к этому лишь с довольно шатким доверием . Впоследствии он проникся скептическим отношением к подобным назиданиям, а затем, уже в студенческие годы, и полным их отрицанием. Толстой припоминает такой примечательный эпизод из более раннего периода своей жизни. «Помню, что когда мне было лет одиннадцать, — рассказывает он, — один мальчик, давно умерший, Володенька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что все, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году)» . Таким образом, процесс критического отношения к официальной христианской религии в России имеет весьма давние корни и истоки.

Это прежде всего коснулось религиозной обрядности, культовой стороны правосла-

вия, которая является особенно архаичной, схожей с древними магическими и другими приемами. Отвечая на постановление Синода о своем отлучении от Русской православной церкви и письма, осуждающие писателя и мыслителя, Толстой, опираясь на всестороннее изучение данного вопроса, отметил именно этот его момент. «И я убедился, — писал он, — что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающего совершенно весь смысл христианского учения». И продолжал далее: «Стоит только почитать требник, проследить за теми обрядами, которые не переставая совершаются духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидеть, что все эти обряды — не что иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни» . А затем Толстой с горькой иронией перечисляет многочисленные и разнообразные «колдовские» манипуляции, характерные для православной обрядности. И он следующим образом резюмировал отношение к ней: «Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорее, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым» . Так окончательно разошлись пути Толстого и официальной церкви.

Но эволюция убеждений самого Толстого отнюдь не была сколько-нибудь однозначной и прямолинейной. В нем, с одной стороны, рано возникло осознанное стремление к совершенствованию, но с другой — сохранились некие остатки прежней веры. «Я с шестнадцати лет, — вспоминает Толстой, — перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детства, но верил во что-то» . Казалось бы, оставалось сделать последний и решительный шаг, понять — «все вероучения ложны» . Однако необходимого для этого немалого мужества, соответствующего жизненного опыта и последовательности мысли у Толстого все-таки не нашлось. Так что остаточные следы прежней веры и другие обстоятельства развернули мысль Толстого и поиск им истины в принципиально ином направлении. Не приняв христианства в его официально церковном смысле и виде, но и не отказавшись от него в принципе, он попытался придать и ему, и религии вообще собственную интерпретацию.

Естественно, это прямо сказалось на подходе Толстого к таким существенно значимым вопросам, как религия, нравственность и их взаимосвязь. Эту проблему он решил вполне однозначно и категорично.

Прежде всего, Толстой стал считать религию всеобщим непреложным началом духовной жизни, исключая любое другое представление на этот счет. Так, он утверждал, что «религиозное познание есть то, на котором зиждется всякое другое и которое предшествует всякому другому познанию» . Иными словами, религиозное познание представлялось ему исконным и неопределимым, чем-то изначально заданным. Толстой полагал также, будто «религия есть установленное человеком между собой и вечным бесконечным миром или началом и первопричиной его известное отношение» .

Следуя этому убеждению, Толстой прямо выводил нравственность из религии. «Если религия есть установленное отношение человека к миру, определяющее смысл его жизни, — утверждал он,- то нравственность есть указание и разъяснение той деятельности человека, которая сама собой вытекает из того или другого отношения человека к миру» . Так что, действительно, нравственность представлялась ему непосредственно выводимой из религии, исключая какие-либо иные приемлемые варианты, в частности существование светской нравственности, которая выступает сегодня как альтернатива религиозной. В итоге появилась еще одна, толстовская, версия религии и нравственности, которая лишь породила новые раздоры, конфликты, отлучение от церкви и т. п.

Как и в абсолютном большинстве аналогичных случаев, «камнем преткновения» для Толстого стала проблема смерти, т. е. того, что для человека, по его словам, «значительнее всего в мире» . Она воспринималась им во всей ее неотвратимости и рисовалась в его воображении самыми мрачными красками. «Не нынче —завтра, — сетовал он,- придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей» . Его, несомненно, крайне удручала безрадостность перспективы человеческого бытия, безысходный трагизм и отталкивающая картина финала жизни человека.

Толстой, например, мастерски описал в своей известной повести «Смерть Ивана Ильича» угасание человеческой жизни. В течение трех месяцев главного ее персонажа терзали по нарастающей телесные и душевные страдания. Страшна была не только сама смерть, но как раз ее неотвратимое приближение и неизбывная боль. Невольно вспоминается как благо известное песенное пожелание: «Если смерти — то мгновенной». В данном же случае ситуация оказалась принципиально иной, особенно драматичной. Было более чем достаточно времени и жизнь свою осмыслить, и вообще назначение человека, и человеческие взаимоотношения, и многое другое. Но на все эти размышления и переживания накладывали свою печать неотвязные страдания и близкая смерть.

Их бессмысленность и несправедливость писатель раскрыл с огромной художественной и психологической силой. Толстой, в частности так повествует о состоянии умирающего Ивана Ильича: «Он плакал о беспомощности свой, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога» . И задавался вопросами: «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»» . Разумеется, такие мысли могли быть только у человека верующего, но вера которого явно ослабевает, подвергается разрушительным сомнениям, которые вообще могут привести к отказу от нее.

Но такого рода отказ от веры в существование сверхъестественных сил, поклонения им и упования на них означал бы переход на позиции принципиально иного, материалистического, мировоззрения, который требовал в то время немалого мужества и вполне определенного сочетания ряда объективных и субъективных факторов. Таких мыслителей тогда было еще немного. Так, А. И. Герцен, русский философ-материалист, революционный демократ, говоря о том, что человек не может прожить триста лет, как это будто бы сделал, согласно «священному» преданию, Симеон Богоприимец, столько времени дожидавшийся встречи с младенцем Иисусом, заключал: «Как ни тяжела эта истина, надобно с ней примириться, сладить, потому что изменить её невозможно» . Но он же утверждал: «Старчество и болезнь протестуют своими страданиями против смерти, а не зовут её, и, найди они в себе силы или вне себя средства, они победили бы смерть» . Таким образом, Герцен, исходя из уровня развития современной ему науки, не способной в его время бросить вызов смерти, был готов, как и другие материалисты , к новым научным открытиям в этой области и принятию их. Дальнейший ход истории подтвердил оправданность ожиданий этого русского философа. Бессмертие же, подобно материалистам того времени, он понимал лишь метафорически — увековечение себя в делах, потомках и их памяти.

Но подобную позицию Толстой разделить не смог. Дали свои плоды остатки «веры во что-то», его живое воображение не могли не шокировать омерзительные образы финальной участи людей («смрад и черви»), они настоятельно заставляли его искать какой-то выход из такого положения уже сейчас, немедленно, он не хотел ждать, когда наука скажет свое решающее слово. Однако в таком случае никакого иного выхода, кроме религиозного, Толстой усмотреть не мог, даже помыслить. Он был убежден: «В самом деле,

всякий человек, как только он выходит из животного состояния ребячества и первого детства, во время которого он живет, руководясь только теми требованиями, которые предъявляются ему его животной природой, — всякий человек, проснувшись к разумному сознанию, не может не заметить того, что все вокруг него живет, возобновляясь, не уничтожаясь и неуклонно подчиняясь одному определенному, вечному закону, а что он только один, сознавая себя отдельным от всего мира существом, приговорен к смерти, к исчезновению в беспредельном пространстве и бесконечном времени и к мучительному сознанию ответственности в своих поступках, т. е. сознанию того, что, поступив нехорошо, он мог бы поступить лучше» . Но в этом Толстой тоже не мог усмотреть созидательной роли науки, а значит, и прогресса вообще.

Толстой, в конечном счете, счел принятие прогресса просто «верой», даже «суеверием». Находясь в Париже, Толстой стал свидетелем смертной казни гильотинированием, которая произвела на него тягостнейшее впечатление. «Когда я увидел, — рассказывает он, — как голова отделилась от тела, и то, и другое врозь застучало в ящике, я понял — не умом, а всем существом, — что никакие теории разумности существующего прогресса не могут оправдать этого поступка и что если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, — я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я со своим сердцем» . Выражения — «не умом, а всем существом» и «своим сердцем» очень характерны для толстовского подхода к данной проблеме, и вообще для религиозного умонастроения.

Но для Толстого крайне важными были и события личного порядка. «Другой случай сознания недостаточности для жизни суеверия прогресса, — пишет он, — была смерть моего брата. Умный, добрый, серьезный человек, он заболел молодым, страдал более года и мучительно умер, не понимая, зачем он жил, и еще менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории ничего не могли ответить на эти вопросы ни мне, ни ему во время его медленного и мучительного умирания» . Это были, по сути дела, явно некорректно поставленные вопросы, опять-таки характерные для религиозного умонастроения, и искал он возможные на них ответы совсем не там и не в том, где и в чем нужно. Что же касается прогресса, то, несмотря на его не линейность и противоречивость, он объективен и неустраним.

Таким образом, именно неколебимая убежденность русского писателя и мыслителя в неизбежности смерти человека, обреченности человеческого индивида на небытие, неприятие им официальных православно-церковных верований относительно смерти и бессмертия человека определила религиозную направленность духовного поиска Толстого, решения проблемы религии и нравственности, который ассимилировал в своем учении и элементы пантеизма, и рационализма (но, как уже было отмечено, далеко не всегда последовательно), и многое другое.

Так, например В. В. Зеньковский, русский философ-эмигрант, теолог и историк, отмечает: «Мистицизм, эмпиризм и индивидуализм — вот основные черты религиозной личности Толстого. Он менее всего рационалист, хотя оно упорно претендует на это и хотя его любят так характеризовать: на самом деле рационализм, вырастающий на основе мистических переживаний никогда не чуждается Откровения» . И несколько ниже продолжает: «У Толстого же мы найдем рационализм лишь в отрицательной части его религиозной системы, в его критике церковного христианства. И кто захочет углубиться в смысл и значение этой критики, тот увидит, что ссылки на разум, отрицание всего непостижимого появляются лишь там, где это нужно Толстому» . Приведенная оценка небезынтересна и полезна, но вместе с тем является очевидно предвзятой и не может считаться сколько-нибудь однозначно верной. Реальная личность Толстого намного сложнее и противоречивее.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Особенно наглядно это проявляется в учении Толстого о личном бессмертии, которое неразрывно сопряжено с понятием смерть. человека. Не приняв смерть, не примирившись с ней, он вынужден был начать искать решение проблемы бессмертия. Но он заведомо не мог найти его в исключающих друг друга вероучениях и связанных с ними бессмысленной обрядности. Выход был найден им в отказе от любого конкретного вероучения, в том числе о боге, от признания отдельного, индивидуального смысла жизни и именно личного бессмертия. Он пришел к вере в бога вообще как некую всеобщую вселенскую силу, через проявление которой человек только и может обрести смысл своего бытия и бесконечность существования. «Жизнь мира, — считал Толстой, — совершается по чьей-то воле, — кто-то этою жизнью всего мира и нашими жизнями делает свое какое-то дело» . Именно через приобщение к своего рода квинтэссенции веры и жизни «простого трудового народа» Толстой обрел и бога в своеобразном пантеистическом смысле.

Резюмируя толстовское учение о бессмертии, Зеньковский писал: «Истинная, разумная жизнь вечна, бессмертна, бесконечна, так как она и есть Бог, источник всего живого, вневременная сущность. Бессмертие поэтому не связано с личностью, оно безлично: бессмертно в нас разумное сознание, которому не может быть приписан признак личности, бессмертна в нас любовь ко всему живому, тот универсальный разум, который может раскрыться в нас» . И далее он добавляет: «Если же не может быть признана бессмертной вся личность человека, так как субъектом бессмертия является тождественный во всех людях Разум, то тем менее можно говорить о восстановлении тела, о его воскресении. Личность есть преходящая форма проявления Бога, и лишь это приобщение к Богу через разумную жизнь и дает право каждому индивидуально искать бессмертия» . Таким образом, у Толстого речь не идет о личном бессмертии в строгом смысле этого слова.

Его учение и в этом отношении принципиально отличается от традиционно христианского. Согласно последнему, бессмертна не только душа, но и тело, причем обновленное и совершенное, которое, в конечном итоге, должно воссоединиться с ней после так называемого «второго пришествия». Так, учитель церкви еще III века Тертуллиан, подчеркивая преимущество христианского вероучения в конкурентной борьбе с другими воззрениями по этому вопросу, утверждал: «Такое верование гораздо благороднее Пифагорова, потому что оно не превратит тебя в зверя; гораздо совершеннее Платонова, потому что возвратит тебе тело и через то составит все твое целое; гораздо утешительнее Эпикурова, потому что оградит тебя от уничтожения» . Впрочем, в этом вероучении есть разные нюансы на сей счет, но не о них идет речь в данном случае.

В качестве обобщающего и заключительного нельзя не привести еще одно суждение Зеньковского. «Жажда бессмертия, возникающая в пределах личности, — пишет он, — для того только и просыпается по Толстому, в нас, чтобы мы вышли за пределы личности; она манит к себе, она волнует личность лишь для того, чтобы сердце наше, с разбитыми надеждами на личное бессмертие, навсегда отвернулось от любви ко всему личному, индивидуальному, чтобы научилось оно любить лишь Бога в мире и презрело всю эту дивную красоту индивидуального, Богом же созданного!..» . Иными словами, согласно толстовскому учению, слияние с Богом, божественным всеобщим, должно произойти вплоть до утраты личностью своих индивидуальных характеристик и тем самым осуществляется также глубокая ревизия, хотя и не всегда последовательно, традиционных представлений о христианской любви не только к богу, но и к ближнему, к самому себе, поскольку последнее Толстой считал делом уже несущественным.

Показательны в этой связи и некоторые высказывания Толстого в его письмах. Так, в письме около 20 ноября 1898 года духобору П. В. Веригину он писал: «При первом взгляде и мир и человек начались и потому должны и кончиться и страшны делаются и

смерть и кончина мира; при втором, разумном взгляде — как мир никогда не начинался и никогда не кончится, и потому кончины мира не может быть, а смерть не страшна, потому что есть только более резкая перемена, чем все те, которые совершаются во временной жизни. Нет ни наград, ни наказаний, а есть только то, что и здесь, что свое добро ведет всегда» к общему добру, а свое зло ведет к общему злу, и добро радостно, а зло мучительно. Добро это единение — любовь. Зло это разъединение, злоба» . А в письме тому же адресату пять лет спустя Толстой сетовал: «Пишу Вам не своей рукой, потому что чувствую себя нынче не совсем хорошо. Здоровье же мое вообще таково, каким оно должно быть в человеке, быстро приближающемся к перемене формы жизни» . Однако до смерти писателя, т. е. перемены «формы жизни» оставалось семь наполненных творчеством лет.

Небезынтересно в этом контексте вспомнить, что первую в истории Нобелевскую премию мира (1897 г.) предполагалось вручить как раз Толстому — великому русскому писателю и мыслителю-гуманисту. Однако он обратился с открытым письмом в шведскую газету «Stockholm Tagblatt» с отказом от премии и предложением присудить ее духоборцам. Его письмо было опубликовано, но премию ни духоборцам, ни ему самому так и не дали . Об этом остается только сожалеть, как и о многом другом (неверии Толстого в способность науки решить проблему смерти и бессмертия человека, отрицании прогресса и т. п.).

Между тем именно успехи научно-технического и социального прогресса, спустя менее столетия со времени кончины Толстого, открыли новую эру человеческой истории -реальную возможность победы над смертью. Клонирование человека, расшифровка его генома, регенерация стволовых клеток, крионика (в частности без «смрада и червей»), нанотехнология и многое другое открывают неведомые ранее перспективы достижения практического бессмертия людей и их реального воскрешения. Поэтому уже теперь с достаточным основанием и уверенностью можно возразить Толстому, что смерть не является неизбежной, наука может устранить ее фатальность, а в случае наступления смерти человека — вернуть его к жизни. Можно также утверждать, что смысл жизни — именно в самой жизни, она сама по себе есть благо, поскольку, действительно, самоценна, тем более, если человек в ее процессе служит высоким идеалам. Каждый человек решает те или иные свои насущные задачи, ближайшие и более отдаленные, но в то же время, осознавая это или нет, он своей деятельностью поддерживает эстафету поколений, ход человеческой истории и суверенность человеческого мышления, приближая всех к достижению заветной цели — обретению реального личного бессмертия.

Еще одним свидетельством этому является присуждение Нобелевской премии по физиологии и медицине за 2010 год британскому ученому Роберту Эдвардсу «за разработку экстракорпорального оплодотворения», который уже дал жизнь многим миллионам людей и еще не раз послужит этому высокому назначению . Примечательно, что Ватикан незамедлительно выступил с осуждением Нобелевского комитета за подобный выбор, поскольку сами исследования такого рода были осуждены католической церковью намного раньше. Точно так же и Русская православная церковь принципиально выступает не только против клонирования человека, объявляя его аморальным, безумным актом, будто бы ведущим к разрушению человеческой личности и бросающим вызов своему «Создателю», но и так называемого «суррогатного материнства» . Христианская религия отнюдь неслучайно не приемлет и осуждает научный поиск действенных путей и средств достижения практического бессмертия людей и их реального воскрешения . Так, по существу дела, реальные интересы человека действительно приносятся в жертву идеологическим установкам религии в любых ее проявлениях. Но научно-технический и социальный прогресс ради блага человека неодолим.

Список литературы

1. Вишев, И. В. На пути к практическому бессмертию / И. В. Вишев. — М. : МЗ Пресс, 2002.

3. Герцен, А. И. Концы и начала // Герцен А.И. Соч. В 2 т. — Т. 2. — М., 1986.

4. Зеньковский, В. В. Проблема бессмертия у Л. Н. Толстого / В. В. Зеньков-ский //Лев Толстой: pro et contra.. — СПб. : РХГИ, 2000.

5. Определение Святейшего Синода от 20-23 февраля 1901 г. № 557 с посланием верным чадам Православной Греко-Российской Церкви о графе Льве Толстом // Лев Толстой: pro et contra. — СПб. : РХГИ, 2000.

6. Творения Тертуллиана . — СПб., 1847. Ч. 1.

7. Толстой, Л. Н. Исповедь / Л. Н. Толстой //Лев Толстой: pro et contra. — СПб. : РХГИ, 2000.

9. Толстой, Л. Н. Религия и нравственность / Л. Н. Толстой //Лев Толстой: pro et contra. — СПб. : РХГИ, 2000.

10. Толстой, Л. Н. Смерть Ивана Ильича / Л. Н. Толстой // Толстой Л. Н. Повести и рассказы. — М. : Сов. Россия, 1984.

11. Л. Н. Толстой и П. В. Веригин : переписка. — СПб. : РАН; ИМЛ им. А. М. Горького, 1995.

12. . — http://elementy.ru/news/431426.

13. . — http://www.aze.az/news_surroqatnoe_materinstvo _z_ 981. html.

14. . — http://www.levtolstoy.org.ru/lib/ar/author/412.

15. . — http://www.kostyor.ru/biography/?n=99.

М. А. Гуревич, Ж. А. Калабаева, Т. Ю. Радиловская

АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ОБЕСПЕЧЕНИЯ ЖИЛЬЕМ МОЛОДЕЖИ

Г. ЧЕЛЯБИНСКА

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

В статье представлены результаты социологических исследований, охватывающих период с 1999 по 2009 гг. по вопросам обеспечения жильем молодежи и использования программ по льготному получению жилья в г. Челябинске.

Ключевые слова: молодежь, жилищные проблемы молодежи, молодежные жилищные программы, местный орган самоуправления.

Создавая условия и возможности для успешной социализации и эффективной самореализации молодежи, для развития ее потенциала, а также решения актуального на сегодняшний день вопроса, связанного с демографической ситуацией в стране, необходимо реализовывать эффективную государственную молодежную политику.

Правда, что в отношении Толстого не провозглашали анафемы. Но в начале ХХ века в российских церквах не анафематствовали никого. Этот средневековый акт был упразднен. Последний раз анафеме предавали гетмана Мазепу, и это случилось в XVIII веке. С 1801 года имена еретиков вообще не упоминались в церковных службах, а с 1869 года из списка проклинаемых священниками убрали даже Гришку Отрепьева. Поэтому странно было бы, если бы на его место встал Толстой!

Толстого не сажали в тюрьму, не отправляли в Сибирь и не высылали в Англию, как его друга В. Г. Черткова. Он сидел в своей Ясной Поляне. Но сажали в тюрьмы и ссылали на Кавказ и в Сибирь тех, кто разделял его взгляды. И это было худшей казнью для Толстого, которая была придумана К. П. Победоносцевым, но которая принесла совсем не те плоды, на какие он, вероятно, рассчитывал. Запрещение религиозных (и не только религиозных) произведений Толстого к публикации в России и преследование тех, кто их распространял, способствовали популяризации идей Толстого, в которых видели скрываемую от народа государством и официальной Церковью правду.

Видные церковные лица, архимандрит Антоний (Храповицкий), архиепископ Херсонский и Одесский Никанор (Бровкович), архиепископ Харьковский и Ахтырский Амвросий (Ключарев), архиепископ Казанский и Свияжский Павел (Лебедев), известные священники, преподаватели духовных академий полемизировали со взглядами Толстого начиная уже с 1883 года, когда еще ни одно из его религиозных сочинений не было напечатано даже за границей. Библиография статей и книг, написанных о «религии Толстого» еще до 1901 года, насчитывает порядка двухсот наименований.

После публикации в феврале 1901 года в журнале «Церковные Ведомости» «Определения» об «отпадении» Толстого от Церкви поток церковной публицистики не только не уменьшился, что вроде бы следовало ожидать (о чем говорить, если человек «отпал»?), но вырос в геометрической прогрессии.

При этом ни о какой публичной защите воззрений Толстого до 1905 года не могло быть речи.

Это породило хаос проблем, который Синод вынужден был рассеять «Определением». Ему необходимо было перед лицом всей России (но прежде — православного духовенства, которое на уровне приходских батюшек терялось в догадках: что это за новая «религия» такая, вроде в нравственном отношении хорошая, а на самом деле?) обозначить непримиримое расхождение Церкви с Толстым в фундаментальных вопросах веры.

Процесс «отлучения» Толстого от православной Церкви занимал как бы несколько этапов. Впервые этот вопрос возник в 1888 году, когда архиепископ Херсонский и Одесский Никанор (Бровкович) в письме к основателю журнала «Вопросы философии и психологии» Н. Я. Гроту сообщил о том, что в Синоде готовится проект провозглашения «анафемы» Толстому. При этом из текста следовало, что Толстой был не единственным кандидатом на «анафему». В этот список попали поэт Константин Фофанов и знаменитый сектант В. А. Пашков, муж родной сестры матери В. Г. Черткова. Однако текст этого проекта нам неизвестен.

В 1891 году протоиерей харьковского собора Буткевич в десятую годовщину царствования императора Александра III, которая отмечалась 2 марта, произнес слово «О лжеучении графа Л. Н. Толстого», где процитировал апостола Павла: «Но если бы даже мы или ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема».

В феврале 1892 года разразился скандал в связи с публикацией в английской газете Daily Telegraph статьи Толстого «О голоде», которая была запрещена в России. Выдержки из статьи в обратном переводе были помещены в «Московских ведомостях» с таким комментарием от редакции: «письма» Толстого «являются открытою пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя». Это был откровенный донос, который дошел до императора и грозил серьезными последствиями, особенно ввиду того что Англия всегда рассматривалась как главный враг России. В этот раз Александр III приказал «не трогать» Толстого. Но при этом в обществе упорно ходили слухи, что Толстого хотят сослать в крепость Суздальского монастыря… «без права писать». Об этом сообщает в дневнике С. А. Толстая: «… Наконец я стала получать письма из Петербурга, что надо мне спешить предпринять что-нибудь для нашего спасения, что нас хотят сослать и т. д.»

Мысль, что Толстого могли заточить в монастырь, современным людям может показаться нелепостью. Но на самом деле с 1766 года суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь был местом заточения религиозных преступников. В XIX веке там, в частности, отбывали наказание старообрядческие епископы Аркадий, Конон и Геннадий, о чем Толстой в 1879 году писал своей тетушке А. А. Толстой с просьбой поговорить о них с императрицей: «Просьба через нее к Государю за трех стариков, раскольничьих архиереев (одному 90 лет, двум около 60, четвертый умер в заточении), которые 23 года сидят в заточении в Суздальском монастыре».

26 апреля 1896 года К. П. Победоносцев сообщает в письме С. А. Рачинскому: «Есть предположение в Синоде объявить его (Толстого. — П. Б.) отлученным от Церкви во избежание всяких сомнений и недоразумений в народе, который видит и слышит, что вся интеллигенция поклоняется Толстому».

Это характерный почерк Победоносцева, внеличностный, исходящий из пилатовского принципа «умывания рук». Впоследствии ближайший помощник В. М. Скворцов напишет, что его патрон «был против известного синодального акта и после его опубликования остался при том же мнении. Он лишь уступил или, вернее, допустил и не воспротивился, как он это умел делать в других случаях, осуществить эту идею…»

Во всяком случае, когда незадолго до февральских событий 1901 года Толстой серьезно заболел и В. М. Скворцов доложил Победоносцеву о письме московского священника с вопросом, петь ли в храме «со святыми упокой», если Толстого не станет, — Победоносцев хладнокровно сказал: «Ведь ежели эдаким-то манером рассуждать, то по ком тогда и петь его (священника) «со святыми упокой». Мало еще шуму-то около имени Толстого, а ежели теперь, как он хочет, запретить служить панихиды и отпевать Толстого, то ведь какая поднимется смута умов, сколько соблазну будет и греха с этой смутой? А по-моему, тут лучше держаться известной поговорки: не тронь…»

Так или иначе, но Победоносцев, выражаясь современным языком, «подставлял» Церковь, оставляя решение вопроса исключительно на ее совести. Церковь могла принять только каноническое решение о Толстом, объявив его взгляды несовместимыми с православием, что она, в конечном итоге, и сделала. Но православие лежало в основании государственной идеологии. С этой точки зрения Толстой являлся государственным преступником. Но государство «умывало руки», а Церковь была вынуждена взять всю неприятную миссию «отлучения» на себя.

Неслучайно, не только лично Победоносцев, но и Синод достаточно долго уклонялся от принятия окончательного решения. Наконец, в ноябре 1899 года один из наиболее радикальных оппонентов Толстого архиепископ Харьковский и Ахтырский Амвросий (Ключарев) напечатал в журнале «Вера и Церковь» проект «отлучения» Толстого. В предисловии к публикации говорилось, что после выхода романа «Воскресение» Амвросия посетил первенствующий член Святейшего Синода митрополит Киевский Иоанникий (Руднев). По его совету было решено, что Амвросий возбудит в Синоде вопрос о Толстом.

В марте 1900 года, в начале Великого поста, когда Церковь отмечает Неделю торжества православия (в этот день провозглашали имена еретиков), от митрополита Иоанникия всем епископам было отправлено «циркулярное письмо» по поводу возможной смерти Л. Н. Толстого в связи с разговорами о тяжелой болезни писателя. В письме говорилось, что так как многие почитатели Толстого знакомы с его взглядами только по слухам, они, возможно, будут просить священников в случае смерти Толстого служить панихиды по нему, а между тем он заявил себя как враг Церкви. «Таковых людей православная Церковь торжественно, в присутствии верных своих чад, в Неделю православия объявляет чуждыми церковного общения», и поэтому совершение заупокойных литургий и поминовений Толстого Святейший Синод воспрещает. Однако никакого официального решения о Толстом Синода напечатано не было.

Толстой остался жив. В июне 1900 года скончался сам престарелый митрополит Иоанникий. На место первенствующего члена Синода заступил сравнительно молодой и энергичный 54-летний митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский). Именно ему была уготовлена роль стать инициатором «отлучения» Толстого от Церкви. Парадокс был в том, что он меньше всего этой роли заслуживал.

Митрополит Антоний (в миру Александр Вадковский) в церковных и околоцерковных кругах слыл «либералом». Он являлся почетным профессором Оксфордского и Кембриджского университетов. И он был категорическим противником сращения Церкви и государственной власти.

Невозможно представить, чтобы он искренне хотел «отлучения» Толстого. Но именно он оказался в этой истории крайним. В феврале 1901 года, всего за две недели до публикации «Определения», он пишет Победоносцеву: «Теперь в синоде все пришли к мысли о необходимости обнародования в «Церковных Ведомостях» синодального суждения о графе Толстом. Надо бы поскорее это сделать. Хорошо было бы напечатать в хорошо составленной редакции синодальное суждение о Толстом в номере «Церковных Ведомостей» будущей субботы, 17 марта, накануне Недели православия. Это не будет уже суд над мертвым, как говорят о секретном распоряжении (речь идет о письме Иоанникия. — П. Б.), и не обвинение без выслушания оправдания, а «предостережение» живому…»

Поступок Антония Вадковского, на самом деле, вызывает уважение. Он был единственным человеком, кто взял на себя ответственность в решении этого затянувшегося вопроса и осмелился предать гласности то, что происходило в Синоде тайно и за закрытыми дверями. Но главное, он поспешил вывести этот вопрос из неприятного контекста заочного «суда над мертвым». Если бы Толстой действительно тогда умер, то секретное письмо осталось бы единственным церковным документом, который бы навеки зафиксировал последнее слово Церкви о Толстом: не отпевать, не молиться — вот что главное!

Нельзя не обратить внимание на последнюю фразу «Определения», составленного под редакцией Антония: «Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние и разум истины. Молим ти ся милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй, и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь».

Реакция Победоносцева на письмо Антония была неожиданной. Он собственноручно написал жесткий проект «отлучения» Толстого от Церкви, который фактически равнялся «анафеме». Этот проект и был тщательно отредактирован священниками во главе с Антонием. Из него убрали термин «отлучение», заменив его «отпадением», и придали документу иной эмоциональный характер. Церковь не просто констатировала, но скорбела об отпадении от нее великого русского писателя и объявляла, что она молится за его душу в надежде раскаяния и возвращения. Митрополит Антоний сделал решительно всё возможное, чтобы перевести этот вопрос в ситуацию «прерванного общения». Это был важный момент, который, увы, не смогли оценить ни общество, ни сам Толстой. И это — обидно!

Именно мягкость «Определения» удивила Толстого. Когда он узнал о нем, первый вопрос, который задал: была ли провозглашена анафема? Узнав, что — нет, Толстой был смущен и, скорее всего, недоволен. В его окружении прекрасно понимали, что Толстой мечтал пострадать за свои убеждения. Так, разговаривая с К. Н. Леонтьевым незадолго до его смерти, он просил его: «Напишите, ради Бога, чтоб меня сослали. Это моя мечта».

В ответе Синоду чувствуется, что Толстой недоволен «незаконностью» «Определения», что он не «отлучен» по всем правилам, а фактически назван блудным сыном. Толстой болезненно переживал момент одиночества. Одним из его главных возражений было: почему Синод «обвиняет одного меня в неверии во все пункты, выписанные в постановлении, тогда как не только многие, но почти все образованные люди в России разделяют такое неверие и беспрестанно выражали и выражают его и в разговорах, и в чтении, и брошюрах и книгах…»

Ответ Толстого на «Определение» Синода по-настоящему еще не прочитан. Это не просто возражение на официальный документ, но сильное и глубокое личное высказывание о вопросе, который был для него главным — вопросе о смерти. Толстой, в отличие от публики, которая смеялась над «Определением», рукоплескала Толстому, осыпала букетами его репинский портрет на XXIV Передвижной выставке в марте 1901 года, — прекрасно понимал, что’ поставлено на кон в его споре с Церковью. «Мои верования, — писал он в ответе, — я так же мало могу изменить, как свое тело. Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть (и очень скоро), и потому я не могу никак иначе верить, как так, как я верю, готовясь идти к тому Богу, от Которого изошел. Я не говорю, чтобы моя вера была одна несомненно на все времена истинна, но я не вижу другой — более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что Богу ничего, кроме истины, не нужно. Вернуться же к тому, от чего я с такими страданиями только что вышел, я уже никак не могу, как не может летающая птица войти в скорлупу того яйца, из которого она вышла».

Эту проблему одиночества, в котором оказался ее муж, чувствовала и его жена Софья Андреевна. Ее не могла обмануть громкая публичная поддержка, оказанная Толстому обществом и особенно молодежью. «Несколько дней продолжается у нас в доме какое-то праздничное настроение, — пишет она в дневнике 6 марта 1901 года, находясь с мужем в Москве, — посетителей с утра до вечера — целые толпы…» И здесь же она вспоминает о том, как в день публикации «Определения» 24 февраля Толстой вместе с другом семьи, директором московского банка А. Н. Дунаевым шел по Лубянской площади. «Кто-то, увидав Л. Н., сказал: «Вот он дьявол в образе человека». Многие оглянулись, узнали Л. Н., и начались крики: «Ура, Л. Н., здравствуйте, Л. Н.! Привет великому человеку! Ура!» Но супругу писателя это почему-то не радовало. Она была возмущена «Определением», но не так, как широкая публика. Софья Андреевна, как мать и жена, понимала все последствия «Определения», которые будут касаться и ее лично.

Она не была глубоко церковным человеком, но твердо держалась православной веры и вела свою «войну» с мужем. Прежде всего за детей, которые под влиянием отца отпадали от православия. И она понимала, что «Определение» сыграет отрицательную роль в этой ее борьбе, потому что молодежь повально будет на стороне Толстого. Именно после публикации «Определения» прозвучал первый протест со стороны 16-летней дочери Толстых Саши, которая вдруг отказалась пойти с матерью ко всенощной в конце Великого поста, хотя до этого она говела. «Я даже заплакала, — пишет Софья Андреевна в дневнике. — Она пошла к отцу советоваться, он сказал ей: «Разумеется, иди и, главное, не огорчай мать».

Известно, что Толстой завещал хоронить себя без церковного обряда. Но не всем известно, что это распоряжение сделано Толстым в самом конце его жизни, уже после синодального «Определения». В 1901 году оставалось в силе его завещание 1895 года, в котором он просил похоронить себя «на самом дешевом кладбище, если это в городе, и в самом дешевом гробу — как хоронят нищих. Цветов, венков не класть, речей не говорить. Если можно, то без священника и отпевания. Но если это неприятно тем, кто будет хоронить, то пускай похоронят и как обыкновенно с отпеванием, но как можно подешевле и попроще». А вот в завещании 1908 года Толстой уже прямо настаивает на том, чтобы «никаких не совершали обрядов при закопании в землю моего тела».

Своим завещанием 1895 года Толстой оставлял семье возможность похоронить его по православному обряду, как хоронили всех его предков и всех его умерших детей. Письмо Иоанникия епископам, о котором Софья Андреевна знала, этой возможности семью лишало. «Определение» Синода при всей мягкости это положение закрепляло до покаяния Толстого. Но Софья Андреевна прекрасно знала упрямый характер супруга.

Поэтому она записывает в своем дневнике: «Всё правильно, и всё бездушно…»

Фрагмент из книги Павла Басинского «Святой против Льва», которая выйдет в начале будущего года в издательстве АСТ «Редакция Елены Шубиной».

Кстати

1 декабря в 17. 00 в Центральном доме художника на книжной ярмарке non/fiction состоится «круглый стол» на тему «Интеллигенция и церковь». Участники: писатель и журналист Павел Басинский, обозреватель «Российской газеты» Елена Яковлева, литературовед Людмила Сараскина и руководитель церковно-научного центра «Православная энциклопедия» Сергей Кравец.

Однако если Толстой-художник безусловно считается гением, то его религиозные взгляды всегда вызывали и вызывают большие споры. Спустя век после смерти мыслителя в самых разных политических дискуссиях происходит возвращение к поставленным Толстым вопросам. Более того, говорят и о возрождении толстовства. Чтобы разобраться, какие за этим стоят исторические реалии, мы обратились к священнику Георгию Ореханову, который недавно защитил докторскую диссертацию об отношениях между Львом Толстым и Церковью.

Анафема или отлучение?

— Отец Георгий, широко известен рассказ писателя Куприна о провозглашении анафемы Льву Толстому прямо в храме во время богослужения и о том, что взбунтовавшийся дьякон, который всю ночь читал перед этим Толстого, напротив, провозглашает ему многая лета. Скажите, насколько рассказ соответствует исторической действительности? Все так и было?

— Нет, конечно. Это целиком фантазия Александра Куприна, которая, впрочем, стала очень популярной. Следует иметь в виду, что этот рассказ А. И. Куприна был опубликован в 1913 г., т. е. не только много после самого синодального акта, но даже и после смерти Л. Н. Толстого. Очевидно, он является сознательной литературной мистификацией. Дело в том, что синодальный акт 20-22 февраля не читался в церквях. Он был опубликован в «Церковных ведомостях», а потом перепечатан всеми ведущими русскими газетами. Поэтому якобы публичное анафематствование Толстого прямо во время церковной службы — это полная выдумка.

Надо понимать, что синодальное определение относительно Толстого — это не его проклятие, не желание зла великому писателю или его вечной погибели. Церковь просто констатировала, что Толстой более не является членом Церкви, потому что он сам этого захотел. Более того, в синодальном акте 20-22 февраля говорилось, что Толстой вновь может вернуться в Церковь при условии принесения покаяния. Однако и сам Толстой, и его окружение, и большинство русских людей восприняли это определение как какой-то неоправданно жестокий акт. Когда Толстой приехал в Оптину пустынь, то на вопрос, почему же он не пошел к старцам, он ответил, что ну как же, я же отлучен.

Лев Толстой с сестрой, монахиней Марией. Ясная Поляна. Фото из архива ИТАР-ТАСС.

— Чем же было вызвано определение Синода в отношении Льва Толстого, которое констатировало отпадение писателя от Церкви?

— Тем, что после своего так называемого духовного переворота Толстой начинает публиковать в Европе религиозные трактаты, посвященные резкой критике всех сторон церковной жизни: догматического учения, Таинств, духовенства. Эта тема уже звучит в «Исповеди», а также в трактате, посвященном новому прочтению Евангелия, в других сочинениях. В них он излагает свои религиозные идеи, которые идут вразрез с православным вероучением. Например, писатель категорически отрицает Троичность Бога, Воскресение Христа, считает Его только Человеком, а не Богом, отрицает необходимость церковных Таинств.

При этом Церковь неоднократно подчеркивала неправоту Толстого. С писателем по этому поводу вступали в переписку, встречались и беседовали представители Церкви. Скажем, осенью 1879 г., когда новые взгляды писателя вполне определились, Л. Н. Толстой встречается в Москве с авторитетными в богословской среде иерархами — митрополитом Макарием (Булгаковым) и епископом Алексеем (Лавровым-Платоновым), а в начале октября 1879 г. в Троице-Сергиевой Лавре с архимандритом Леонидом (Кавелиным), а также совершает поездку в Киево-Печерскую Лавру. Хорошо известно, что и в Оптиной пустыни Л. Н. Толстой неоднократно имел возможность беседовать со старцами, которые говорили: то, что Толстой проповедует, — это ни православное, ни вообще христианство, но Толстой с этим не соглашался.

Тем не менее, и в 1880-е годы, и даже в начале 1890-х об отлучении вопрос пока серьезно не вставал. Трактаты получали широкое распространение лишь в Европе, а в России ходили по рукам рукописные и литографические копии. Таким образом, русский читатель не был широко знаком с религиозными идеями Л. Н. Толстого. И Церковь не хотела громкого скандала и не считала нужным привлекать большое внимание к его заблуждениям. Все понимали: Толстой — это настолько значимая фигура, что любое жесткое определение такого рода может вызвать общественный скандал. Что, собственно, потом и произошло.

Однако ситуация коренным образом изменилась после того, как Толстой издал роман «Воскресение». Он вышел и в России (конечно, с большими цензурными изъятиями), и в Европе, причем огромными тиражами. То есть в этот раз с романом ознакомилось множество русских читателей. В «Воскресении», помимо прочего, содержалось гротескное, а вернее сказать, кощунственное, изображение Евхаристии. По сути, Толстой впрямую стал издеваться над самым святым, над церковными Таинствами. После этого Церковь оказалась в очень сложном положении. Дальше молчать уже было нельзя. Возникла двусмысленная ситуация — Толстой называет себя христианином, но при этом с презрительной насмешкой относится к Церкви, ее Таинствам и церковному учению. Что делать? И вот когда в 1900 г. первенствующим членом Синода стал сравнительно молодой архиерей митрополит Антоний (Вадковский), вызрело решение дать определение о Толстом. Но понятно было, что его нельзя облекать в очень жесткую, категоричную форму. Заметьте, что в этом определении отсутствуют слова «анафема» и «отлучение». Тем не менее, оно недвусмысленно утверждает, что Толстой сам себя отторг от церковного общения, и поэтому дальше не может считаться членом Церкви, то есть не может участвовать в церковных таинствах, на случай смерти не может быть погребенным по православному обряду, и так далее.

— Но все-таки, с канонической точки зрения, что это было: отлучение, анафема, что-то третье?

— По форме — это достаточно мягкая констатация того, что Толстой сам себя отторг от церковного общения, «внешнее подобие отлучения», как разъяснял позже епископ Сергий (Страгородский), но по каноническим последствиям для него — это, конечно, отлучение.

— Отлучение и анафема — это, вообще, одно и то же или нет?

— Существуют разные виды церковного отлучения. Анафема — самый строгий его вид. В церковной традиции под отлучением, или анафемой, исторически подразумевалось самое строгое из церковных наказаний, свидетельствующее об отделении виновного от Тела Христова и осуждении его на вечную погибель. Конечно, анафема подразумевает и полное отстранение от участия в церковных Таинствах, в первую очередь, от участия в Таинстве Евхаристии. От анафемы следует отличать временное отлучение члена Церкви от церковного общения, служащее наказанием за менее тяжкие грехи. Немногим, наверное, известно, что такому отлучению подвергся на 7 лет писатель Горький за попытку самоубийства. Для самого Горького это, правда, никакого значения не имело, потому что он, формально будучи крещеным православным человеком, фактически был очень далек от Церкви.

Таким образом, анафема — это отлучение в каком-то смысле глобальное, которое провозглашается не просто за какой-то конкретный совершенный грех, а за активное, сознательное противление Церкви и ее учению. Временное отлучение — это запрещение участвовать в Таинствах на какой-то срок, который может быть достаточно большим. Скажем, в древней Церкви за особые грехи, например, убийство или блуд, отлучали от церковного общения на очень продолжительные сроки. Но это еще не анафема. Анафема — это отлучение за сознательную и ожесточенную борьбу с Церковью и церковным учением. Как правило, в древности анафема налагалась на еретиков, на тех, кто активно боролся с Церковью. Это делалось уже после имевших место увещеваний и обличений со стороны Церкви, когда человек продолжал упорствовать и говорить вещи, абсолютно несовместимые с церковным учением. С Толстым была именно такая ситуация.

— А кому еще в русской истории провозглашалась анафема?

— Следует подчеркнуть, что в русской истории анафема всегда провозглашалась очень сдержанно и осторожно и только по отношению к непримиримым учинителям расколов или еретикам. Вот эти случаи: стригольники, новгородские еретики ХIV в., Дмитрий Тверитинов и его сторонники, еретики-иконоборцы начала ХVIII в. Кроме того, церковная анафема провозглашалась за тяжелые преступления против государства, которые практически всегда сопровождались и выступлением против Церкви — тут можно вспомнить Григория Отрепьева, Ивана Мазепу, Степана Разина. Кстати, в Неделю Торжества Православия перечисляются анафематизмы на определенные группы еретиков, наложенные древней Церковью. В середине XIX века, в 1869 г., из этого чина окончательно были убраны конкретные имена, но сами эти ереси именуются.

— Почему такой «чести» в то время удостоился лишь Толстой? Ведь многие крещеные русские люди тогда придерживались схожих взглядов.

— Думать и даже говорить человек может что угодно, и нельзя его за это отлучить от Церкви. Но Толстой не просто думал и не просто говорил, он распространял свои взгляды огромными тиражами. Причем делал это после того, как ему было указано на то, что его взгляды категорически не соответствуют церковному учению. Но я думаю, что даже это могло бы не повлечь за собой отлучения Толстого, если бы он не начал смеяться над самым дорогим для верующего человека, над Литургией. Здесь, конечно, Церковь молчать уже не могла.

Не переступил

— Какова была вообще история отношений Толстого с Церковью? Он сразу стал ее противником?

— Нет, конечно, не сразу. У Толстого все шло волнообразно, он пережил за свою жизнь несколько духовных кризисов. Самый сильный кризис приходится на конец 1870-х — начало 1880-х годов, когда Толстой пытается стать, если говорить просто, православным человеком. Он ходит на службы, молится, участвует в Таинствах. Последний раз в жизни Толстой причастился в апреле 1878 года. И вот после этого вдруг он осознает, что православное вероучение и православная жизнь, в том числе жизнь литургическая, ему чужды. В «Исповеди» он подробно излагает историю и причины своего расхождения с Православной Церковью.

Такие попытки стать членом Церкви были у писателя несколько раз. Толстой не менее шести раз за свою жизнь приезжал в Оптину пустынь, встречался со старцем Амвросием и другими старцами, беседовал с ними. Но после духовного переворота, который сам Толстой датирует 1881 годом, он решил для себя, что вся его жизнь делится на две части — то, что было до 1881 года, и после 1881 года. После этого он уже твердо и последовательно дистанцируется от Православной Церкви.

— Перед смертью он тоже посетил Оптину пустынь?

— К сожалению для всех нас, он не нашел в себе силы переступить порог Оптинского скита, где мог встретиться с двумя замечательными старцами, которые там в этот момент находились — это старец Иосиф (Литовкин) и старец Варсонофий (Плиханков). Существует очень интересное описание свидетелей, двух оптинских послушников, которые видели собственными глазами, как Толстой несколько раз подходил к скиту Оптиной пустыни, но что-то помешало ему первому зайти в скит и попросить о беседе. Потом он говорил своей сестре, что, если бы его позвали, он бы пошел. Это было приблизительно за 10 дней до его смерти, в конце октября 1910 г. Он уехал из Ясной Поляны 28 октября и приехал в Оптину пустынь. Уже потом он поехал в Шамордино к сестре, монахине Марии, после чего поехал по железной дороге, причем складывается впечатление, что сам не очень понимал, куда, и вынужден был из-за болезни сойти на станции Астапово.

Похороны Льва Толстого. Ясная Поляна. 1910 год. Фото из архива РИА-Новости.

— Куда он поехал?

— А вот куда он поехал — это до сих пор для исследователей большой вопрос. То ли он хотел поехать к своим последователям куда-то на юг, то ли куда-то еще.

— Почему же сами монахи не пригласили Толстого переступить порог Оптинского скита? Или они просто не знали, что он пришел?

— Тоже не совсем ясно. Дело в том, что старец Иосиф, с которым Толстой был лично знаком и с которым у него были, по всей видимости, теплые отношения, был очень болен в тот момент. То ли он просто по физическому своему состоянию не мог к нему выйти, то ли ему не передали, что Толстой приехал. Эта встреча, к сожалению, не состоялась. Но когда Толстой уже сам лежал больной на станции Астапово, старец Иосиф прислал из Оптиной пустыни телеграмму, что он готов к нему выехать для беседы. И очень большая беда заключается в том, что люди, окружавшие в этот момент больного Толстого, не показали ему эту телеграмму.

— Кто это?

— Это в первую очередь Владимир Григорьевич Чертков и младшая дочь писателя Александра Львовна. Надо сказать, что Александра Львовна потом всю жизнь каялась в том, что Толстому не сказали, что к нему приехал со Святыми Дарами старец Варсонофий. Ему также не показали не только телеграмму старца Иосифа, но и еще несколько телеграмм от архиереев. Например, в телеграмме первенствующего члена Святейшего Синода митрополита Антония (Вадковского) было сказано: «С самого первого момента Вашего разрыва с Церковью я непрестанно молился и молюсь, чтобы Господь возвратил Вас к Церкви. Быть может, Он скоро позовет Вас на суд Свой, и я Вас больного теперь умоляю, примиритесь с Церковью и православным русским народом. Благослови и храни Вас Господь». Также свою телеграмму прислал тамбовский епископ Кирилл (Смирнов), бывший викарий владыки Антония, в которой он говорил о своей готовности прибыть на станцию Астапово.

— Почему же Толстому обо всем этом не рассказывали?

— Официальная версия людей, окружавших писателя, состояла в том, что больного писателя, у которого было двустороннее воспаление легких и высокая температура, нельзя было волновать. Они говорили, что если бы Толстой узнал, что приехал старец Варсонофий, и если бы они встретились, то это могло бы настолько его взволновать, что его положение ухудшилось бы. Но я в этом очень сомневаюсь. В своей книге «Русская Православная Церковь и Лев Толстой» я привожу показания врачей, которые писали о том, как протекала болезнь Толстого. И как раз в тот день, когда приехал старец, у Толстого спала температура и положение его улучшилось. Вообще трудно себе представить, как могла бы ухудшить его физическое состояние встреча, которой он сам искал.

— Младшая дочь писателя, Александра Львовна, тоже не симпатизировала Русской Церкви?

— В тот момент да, потому что находилась под большим влиянием Черткова, который всегда был очень далек от Русской Церкви. Но позиция Александры Львовны в дальнейшем серьезно изменилась. Об этом свидетельствует в том числе и то, что она поссорилась с Чертковым. Кроме того, уже после революции она не единожды оказывалась в заключении, причем была даже в одном из первых лагерей, который располагался на территории Новоспасского монастыря. И есть сведения, что в начале 1920-х годов она стала менять свое отношение к Церкви. В эмиграции Александра Львовна становится православным человеком. Ее духовником был будущий епископ Василий (Родзянко), который оставил о ней интересные воспоминания, напечатанные в журнале «Новый мир». Когда она скончалась в 1979 году, ее отпевал предстоятель Русской Православной Церкви за рубежом митрополит Филарет (Вознесенский), который сказал на отпевании замечательное слово, что Церковь скорбит вместе с Александрой Львовной и членами семьи Толстого о том, что случилось с великим писателем.

Евхаристия как личная мука

— Если вернуться к определению Синода, как оно было встречено обществом? Были ли люди, которые стали на сторону Церкви?

— Очень много было тех, кто осуждал решение Синода и устраивал публичные демонстрации. Одной из них была известная демонстрация на художественной выставке перед портретом Толстого. Там устроили овацию, стали подносить букеты к портрету. Также, например, Чехов, узнав об отлучении, сказал, что Россия встретила этот акт Синода хохотом. Блок в своем дневнике тоже отреагировал таким образом, что ничего страшного в том, что Синод запрещает радоваться вместе с Толстым. Мы, сказал Блок, уже давно научились и радоваться, и печалиться без Синода. Причем негативное отношение к акту Синода было не только у представителей интеллигенции, но и, например, у части чиновной бюрократии.

— Как Вы считаете, что послужило причиной или, возможно, целым комплексом причин отпадения Толстого от Церкви?

— Здесь есть причины и объективные, и субъективные. Объективные причины состоят в том, что Толстой застрял в эпохе Просвещения во французском его варианте. Не случайно он так любил Руссо. А основная идея Руссо заключается в том, что никакой испорченности в человеке нет, что он хорош в своей естественности, а этой естественности противостоят культура и цивилизация. Цель человеческой жизни поэтому заключается в том, чтобы эту естественность в себе возродить. Эта идея оказалась Толстому очень близка. Именно поэтому он выступал практически против всех государственных и культурных институтов. Собственно, Толстой — это самый громкий голос против современной ему цивилизации и культуры. Церковная же точка зрения совершенно другая. Исходная идея, которая лежит в основе христианской догматики, — это идея глобальной испорченности человеческой природы в результате грехопадения. Поэтому она нуждается в обновлении и преображении, и совершается все это преображение лишь с Божией помощью. Но именно это Толстой категорически отрицает.

— Для него это всегда было неприемлемо?

— Эта идея постоянно присутствует в его дневниках, которые он вел больше шестидесяти лет своей жизни. Идея, что человек не испорчен, что он может всего добиться своими собственными силами. Поэтому Спаситель — в церковном его понимании — человеку не нужен. Второй момент — это неприятие Толстым церковных Таинств, что, кстати, вполне логично. Ведь если человеческая природа не повреждена, то непонятно, зачем нужна благодать. Толстой всегда отрицал существование благодати и необходимость спасения. Не случайно он не принимал Таинство Евхаристии. Оно для него было просто личной мукой.

Но можно здесь предполагать и субъективный момент, однако это уже только наши гипотезы. Возможно, на уровне личных встреч произошло нечто, что его очень обидело. В том, что Толстой пишет о Церкви, присутствует элемент сильной личной обиды, неудовлетворенности и раздражения. Многие современники Толстого занимали схожие позиции, но никто из них не писал так резко о Церкви, как он. Возникает вопрос: если человек проповедует то, что мы сейчас называем толерантностью и терпимостью к чужим взглядам, почему он сам такие вещи пишет о Церкви? Возможно, потому что человек чем-то лично очень обижен. А вот что это могло быть, мы уже не узнаем. Может быть, это была какая-то встреча. Он же встречался со многими выдающимися церковными современниками, с митрополитом Макарием (Булгаковым), ездил специально в Троице-Сергиеву Лавру, встречался со многими богословами. Возможно, кто-то ему что-то сказал, что его могло обидеть и очень ему не понравиться.

Толстовство снова возрождается

— Толстовство — это сектантство, ересь? Что это вообще такое?

— С одной стороны, толстовство — это те люди, которые пытались выполнить заветы Толстого в области практической жизни и организовывали земледельческие коммуны. Как правило, это оканчивалось неудачей. Выяснялось, что русским интеллигентам плохо удается пахать землю, собирать урожай и так далее.

С другой стороны, толстовство — это тип «христианства», который Толстой проповедовал. Вот это толстовство необычайно живо и сейчас. На мой взгляд, оно даже снова возрождается. Это происходит тогда, когда мы читаем выступления политиков или актеров, вообще представителей интеллигенции, которые говорят, что в христианстве важна не мистико-догматическая сторона, а сторона моральная — не делать зла другим, исполнять заповеди, и так далее. Когда они это говорят, они, может быть, сами того не осознавая, проповедуют вполне близкие Толстому взгляды. Это толстовцы в новой, современной обертке. Это толстовство присутствует на протяжении всей истории ХХ века. И у нас в России, и в Европе.

Памятник в музее-усадьбе писателя в Москве. Фото из архива РИА-Новости.

— Это и Канту очень близко…

— Да, конечно. На самом деле это один из продуктов Реформации, причем весьма поздний, от которого сам Лютер отрекся бы и признал ересью. Но идеи Лютера со временем сильно трансформировались. Вы правы в том, что Толстой проповедовал тот взгляд на христианство, который был очень популярен в Германии и вообще в Европе. Это «христианство» в кавычках, в котором осталось преимущественно лишь моральное содержание. Оно отрекается от Божественности Христа и мистико-догматической стороны. Например, Толстой категорически отрицал воскресение Христа. Как известно, его изложение Евангелия заканчивается эпизодом смерти Христа на кресте. А ведь, как говорил апостол Павел, Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша (1 Кор 15:14).

— Правда ли, что самому Толстому не слишком нравились собственные последователи, толстовцы?

— Да, правда. Например, когда в 1909 году один сельский учитель cпросил Льва Николаевича, где можно найти земледельческие толстовские колонии, тот ему резко ответил (что писателю вообще-то не было свойственно), что он этого не знает и вообще считает устройство колоний или общин со специальным уставом «для нравственного совершенствования бесполезным и скорее вредным»*.

— С чем это было связано?

— Я могу высказать такую гипотезу. Толстой, с одной стороны, ставил достаточно жгучие, серьезные вопросы русской жизни. Ведь русское крестьянство составляло тогда 80-86 % населения России. И Толстой много написал о его бедах и проблемах. С другой стороны, при всей своей устремленности к народу, он до конца своей жизни оставался утонченным русским дворянином. И когда к нему приходили неумытые люди в лаптях, которые, будучи по происхождению интеллигентами, рядились в эти народные одежды, все это вряд ли могло быть ему симпатично. Поэтому к таким людям он часто испытывал антипатию.

Между прочим, толстовство не как система идей, а как движение, связанное с конкретной деятельностью, просуществовало достаточно долго. Например, дела толстовцев в архиве ФСБ свидетельствуют, что последние толстовцы жили в Сибири уже после Великой Отечественной войны. Правда, эти группы были уже совсем незначительными.

Толстой и революция

— Как Толстой и толстовство повлияли на развитие революционных процессов, и почему Ленин назвал Толстого «зеркалом русской революции»? Вообще, способствовал ли Толстой разложению русского государства?

— Я лично считаю, что способствовал, хотя здесь, конечно, нужно быть очень осторожным. Нужно более точно исследовать, какими тиражами выходили книги Толстого в России, кто их читал, какие выводы делались из прочитанного. Однако существуют реальные документы, которые показывают, что те или иные публицистические статьи Толстого, например, знаменитая «Солдатская памятка», способствовали разложению армии. Сами члены социал-демократической партии указывали на это, хотя и Толстой, и его идеи были очень далеки от идей социал-демократов. Как известно, он проповедовал непротивление злу насилием, то есть был категорически против каких-то насильственных переворотов. Но его публицистика оказалась очень полезной с точки зрения конкретной реализации социал-демократических задач — разложения армии, критики государства и так далее. Все это социал-демократам, а затем и большевикам было на руку.

Влияние толстовских идей во всей их двойственности — то есть и непротивления злу насилием, и критики государства и Церкви — испытали на себе практически все русские интеллигенты начала ХХ века. Это видно по их письмам, по их дневникам, по их мемуарам.

— Такой антинаучный вопрос: если бы Толстой дожил до 1917 года, как бы он отнесся к революции?

— Безусловно, отрицательно. Он, конечно, понимал, что попытка добиться позитивных целей насильственными, кровавыми способами бесперспективна. Конечно, он революцию бы не принял, но более интересный вопрос состоит в том, понял бы Толстой, что он тоже в какой-то степени несет вину за то, что произошло в 1917 году? Здесь, конечно, вопрос остается открытым. Правда, с другой стороны, причин для революции 1917 года было очень много, и конечно, совершенно неправильно было бы всю вину за революционную катастрофу свалить на Толстого.

Зачем читать Толстого?

— Какие вообще уроки мы сегодня можем извлечь из духовных поисков Толстого? Скажем, вправе ли мы, поскольку он был отлучен от Церкви, просто отметать его религиозно-философские сочинения и даже не брать их в руки? Словом, на Ваш взгляд, в чем поучительность духовной драмы Толстого?

— Я думаю, что, конечно, такие уроки есть. Я уже говорил о том, что «христианство» Толстого сейчас в моде, хотя серьезно писателя мало кто читает, ведь чтобы, например, разобраться в его дневнике, нужно приложить достаточно серьезные усилия. Впрочем, священникам приходится часто встречаться с подобными взглядами у представителей интеллигенции, которые задают вопросы о судьбе Толстого и действиях Церкви. И им приходится разбираться в том, в чем суть этого «христианства», почему оно так выделяет моральную основу в опыте человека. Поэтому без трактатов Толстого нам здесь не обойтись. Но при этом надо понимать, что они несут в себе очень сильный антицерковный заряд (обусловленный, помимо всего прочего, особенностями тогдашних церковно-государственных реалий). Это обязательно надо иметь в виду, когда священник будет рекомендовать их кому-то читать.

— А тогда зачем вообще их читать верующему православному человеку?

— Я считаю, что они могут представлять большой интерес прежде всего для тех, кто занимается религиозной историей России и Европы XIX века. Философские трактаты Толстого являются важным, хотя, конечно, далеко не единственным источником такого рода – в этом ряду можно назвать сочинения Фейербаха, Н. Федорова, Штирнера или Ницше.

Надо также сказать, что Толстой в этих сочинениях ставит важнейшие, жгучие социальные вопросы того времени, кардинальные вопросы русской жизни, и поэтому они могут быть интересны и тем, кого занимают социальная и культурная история России ХIХ в.

Наконец, некоторые произведения писателя, в первую очередь широко известная «Исповедь» и мало кому известный, кроме специалистов, дневник, ярко демонстрируют особенности религиозной биографии русского образованного человека этого времени. С этой точки зрения дневник Л. Н. Толстого – интереснейший источник по истории русской духовной культуры.

Но, повторюсь, к чтению этих произведений следует подходить с осторожностью, руководствуясь принципом «не навреди» и учитывая духовную составляющую вопроса.

На счету у этого знаменитого русского писателя множество величайших произведений, среди которых: романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение», автобиографическая трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», цикл очерков «Севастопольские рассказы», многие повести («Смерть Ивана Ильича», «Казаки», «Хаджи-Мурат»), рассказы и драмы, а также произведения на религиозную и философскую тематику, статьи. Также он является автором «Азбуки» и «Новой азбуки» для детей, «Арифметики».

Всего сохранилось более 170 произведений Льва Толстого, включая неоконченные сочинения, наброски. Сам писатель завершенными считал 78 своих работ (которые были напечатаны при жизни), остальные же вышли в печать уже после его смерти. Первым опубликованным произведением писателя стала повесть «Детство» в 1852 году. А в 1856 году вышли в свет его первые книги – «Военные рассказы графа Л. Н. Толстого» и «Детство и отрочество». Последним произведением, которое было напечатано еще при жизни Толстого, был очерк «Благодарная почва» (1910).

Как видим, библиография писателя довольно обширна, однако это далеко не весь перечень художественных произведений, что написал Толстой.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *