Последний герой СССР монах киприан бурков

Есть люди, которым веришь с полуслова, с полувзгляда.
12 марта 2020 года город Воткинск с миссионерским визитом посетил иеромонах Киприан (Валерий Анатольевич Бурков). В Ижевске он был 11 марта. Отец Киприан провел беседы с патриотическими организациями в Военно-патриотическом центре «Школа юных летчиков», с кадетскими объединениями в Дворце детского и юношеского творчества, с сотрудниками МВД по Удмуртии, а также с учащимися Удмуртского кадетского корпуса в г. Воткинске и членами Воткинского отделения РВИО.
В ходе бесед монах Киприан рассказал о своем опыте участия в боевых действиях, о ранениях и военных подвигах, а также о вере и пути к монашеству.

Отец Киприан с членами Воткинского отделения РВИО: слева — председатель местного отделения РВИО Сергей Константинович Простнев.


Иеромонах Киприан (Валерий Анатольевич Бурков) — советский авиационный военный штурман, полковник, автор-исполнитель песен об афганской войне. Известен как один из последних офицеров, получивших звание Героя Советского Союза. Кадровый военный во втором поколении, авианаводчик, он потерял в Афганистане обе ноги, пережил три клинические смерти, выжил и вернулся в армию. В 90-е сделал блестящую политическую карьеру, был советником Президента РФ, депутатом. А потом — Бурков пропал. Исчез из публичного пространства. С 2009 по 2016-й — словно дыра в его биографии. Вернулся в 2016 году — уже как инок Киприан. На вопрос, что произошло за эти годы, отвечает: «Я учился быть христианином».

1979 год. Начинается война в Афганистане. В составе ограниченного контингента советских войск в страну уехал полковник Анатолий Иванович Бурков, отец Валерия. В октябре 1982 года домой придет известие о его гибели: Бурков-старший спасал экипаж подбитого вертолета, сам был подбит, сгорел вместе с Ми-8 (экипаж остался жив). Орденом Красной Звезды Анатолий Иванович был награжден посмертно.
Валерий Анатольевич в армии — с середины 70-х, получив высшее военное образование, служил на Дальнем Востоке, а после смерти отца — буквально вырвал у командования разрешение лететь в Афганистан, хотя по состоянию здоровья мог не лететь. Кто-то думал — едет мстить, а на самом деле он ехал, потому что обещал отцу приехать — в их последний долгий разговор.


К войне как таковой отец Киприан относится однозначно: это не игра, не место, где играют мускулами, а вещь страшная, глубоко противная человеку.
Монах Киприан: «В монашестве гораздо труднее, чем на войне!»


Ольга Ларионова
Источник фотографий: С.К. Простнев и официальный сайт Ижевской и Удмуртской епархии http://udmeparhia.cerkov.ru/2020/03/v-izhevskoj-eparxii-proshli-missionerskie-vstrechi-s-monaxom-kiprianom-burkovym/


Тифозный барак.
Сергей Сальников
(Адаптированный отрывок из повести «Палата номер смерть»)
Картины этого «барака» приходят во сне, когда в жизни легко и весело катится «белая полоса», когда небо безоблачно и жизненный горизонт чист. Как предостережение, что всё может измениться моментально, как тогда….
Ещё вчера — яркое солнце, покой и уверенность в жизни и, раз, обычное посещение терапевта по случаю простуды, так, поход за больничным. Врач чисто формально слушает, вдох, выдох, теперь повернитесь спиной, вдох, выдох: » А что это у Вас за родинка на пояснице? Не нравится она мне, надо показаться онкологу и немедленно!»
Онкодиспансер, осмотр, приговор — меланома кожи, ложиться сегодня, завтра — операция.
Большая палата на шестнадцать коек, треть практически неподвижных больных, стойкий запах лекарств и гниющего мяса, небольшой коридорчик, малюсенький туалет, за ним — правое крыло корпуса, там уже пульмонология, двери в переполненные палаты открыты, на кроватях бледнющие люди с трубочками, уходящими в нос. Воздух пропитан болью, страданиями и, гуляющей свой праздник, смертью.
Кровь, моча, кал отданы родной медицине, завтра операция.
Утро, приходит медсестра, уводит в операционную, укол в вену……. просыпаюсь уже в своей палате, упакованный в перевязочный материал. Таращу глаза, пытаясь вспомнить, где я и что со мной.
Господи! Сколько раз за свою грешную жизнь я так просыпался ……..
Осторожно смотрю вправо, влево……..
У моих ног стоит мужичок лет пятидесяти и весело улыбается: «Проснулся? Ну, топай, поброди по коридору, быстрей оклемаешься!»
Голова, как после хорошего праздника, а впереди десять дней ожидания приговора. Вырезанный из спины ремешок «ткани» пятнадцать на четыре сантиметра вместе с родинкой уедет в Ленинград на анализ, оттуда придёт решение судьбы, если предварительный диагноз верен — смерть. Не сегодня, но очень быстро.
Ну а пока?
Пока, гуляй пока!
По мрачным коридорам «тифозного» барака, наблюдай чужие страдания!
Квадратная палата напихана железными койками и облезлыми тумбочками. Моя впритык к койке такого же бедолаги — коллега по диагнозу, но только ему расчирикали грудь. Лежит на спине, а мне так нельзя. Лупает тёмными навыкат глазами. Он — врач, да ещё гематолог!
Во, дела!
По своей профессии залетел мужик! Картавит легошько, что если подтвердится диагноз, то надо писать завещание: » Нет, Ви, понимаете, что это лечится только у нас в Израиле?»
У нас?
Или у Вас?
Да, завещание мне писать не надо, нет предмета для завещания, нам, брянским, вообще легче по жизни и по смерти.
А на душе спокойно и легко, как всегда, с лёгкого похмелья. Но гематолог всё надседается про неминуемость божьего суда. Наверное, есть чего бояться? Через полчаса настроение он мне испортил, посылаю его на три буквы и ухожу на «прогулку». Дошёл до пульмонологии — опять эти бедные ребята с трубочками, уходящими в нос, брр, как они это терпят? Топаю назад, ложусь на своё место.
У нас в ногах, поперёк, изображая вверх буквы «П» стоит койка молодого парня, перекидываемся парой фраз, потихоньку вползаем в беседу. Он здесь уже неделю, химиотерапия — болезненная и длительная процедура, иногда приносит улучшение, как чудо — излечение. Военный, офицер, моряк, радиоспециалист. В госпитале нет такого отделения, лечится здесь. Двадцать шесть всего, что-то с наличием или отсутствием каких-то телец в крови — лейкоцитов-эритроцитов. За почти две недели, что провёл я в «бараке» его никто не навестил. Посмеивается, рассказывает свои морские байки, часто бегает курить, а иногда вдруг замолкает и долго смотрит в потолок.
Одна из кроватей наполовину задвинута под умывальник, прибитый к стене, кровать мешает им пользоваться, а на лежащего, на этом VIP- месте бедолагу летят брызги. У него забинтован живот, через повязку выступают жёлто-бурые пятна, похоже, повязка влажная. Мужик лежит на спине, внимательно рассматривает потолок и беседует с весёлым , неунывающим соседом-дедом, тому под семьдесят, маленькая болячка на бедре превратилась в гниющий нарыв, запах доходит через всю палату, ему хотят оттяпать ногу по самые…. Каждое утро на обходе хирург спрашивает его:»Резать будем?»
Дед отвечает отрицательно.
«Ну и сдохнешь!»- резюмирует эскулап и идёт к следующему больному.
А после обеда, как по расписанию, к деду приходит его жена, сухонькая аккуратная старушка, садится к нему на кровать и они долго и тихо беседуют, совсем на обращая внимания на окружающих. Дедок хорохорится, улыбается, говорит, что уже начинает заживать, а когда она уходит, закрывается с головой под одеялом и долго так лежит.
Подхожу к единственному окну с дверью на балкон, к самому окну не добраться, вдоль него кровать, но через стеклянную дверь видно внутренний дворик, огороженный высоким кирпичным забором, маленький домик с железной дверью. Домик свежевыкрашен в розовый цвет. Два человека в серо-белых халатах тащат носилки, на которых простынёй с головой накрыт человек, рядом дородная баба, тоже в халате, открывает дверь домика и они заносят носилки внутрь.
«Отмучился ещё один» — за моей спиной тяжело вздыхает плотный человек лет пятидесяти.
» Вы первый раз здесь?» — он то-ли спрашивает, то ли утверждает — «А мне завтра третью операцию будут делать» И, отвечая на мой немой вопрос, поясняет: » Рак прямой кишки, если запущен, то удаляют очень много, потом вставляют туда трубку, а потом, постепенно, как кишка вытягивается, со второй или третей операции от трубки избавляются, завтра последний раз мучиться буду.»
Я не уверен, что он точно определил технологию, но мучился он последний раз — после операции его в палату больше не привезли.
Новенький!
Это всегда событие! Сорокалетний, общительный, ухоженный. Говорит громко, так, чтобы слышали не только собеседники, а и публика — слабость партработников, учителей и деревенских жителей. Через несколько минут все уже знают, что он действительно парторг, да ещё делегат 27-го съезда КПСС. Медсестра прервала политинформацию, кровь из вены на РВ. Колит раз — неудачно, второй — опять, третий-конфуз, переходит на другую вену, дважды неудачно. Новенький возмутился, потребовал другую медсестру, появился хирург, короткая перепалка закончилась выпиской больного.
» Жить захочешь — прибежишь!» — почти вопит вслед новенькому врач. Похоже, эта сисястая в коротком халатике двоечница мед училища просто дорога хирургу, как женщина……..
Жаль новенького, хоть и депутат, а всё ж — человек!
В самом углу, на почётном «дембельском» месте — молодой парень, бывший дальнобойщик, упал, ушиб ногу, она теперь бешено болит и сохнет. На своих костылях объехал уйму больниц, включая теперешний Питер. Ноне бросили здесь, «лечат» обезболивающими наркотиками. Колют круглосуточно. Врач возле него особо не задерживается. Жена и двое детей навещают часто и подолгу, шутя и смеясь, сидят у него. А однажды я увидел её в коридоре, когда она вышла из палаты, где только что улыбалась — слёзы, искажённое горем молодое, красивое лицо.
На десятый день, утром появился врач, весело улыбнулся мне и «гематологу»:» Ну, что, будете здесь ждать, пока заживёт или выписать вас, а швы потом, в поликлинике снимете? Анализы ваши пришли из Ленинграда. Всё нормально! Простые родинки это были!»
Минут через двадцать мы уже на улице простились с гематологом. За спиной осталось мрачное здание областного онкодиспансера, ярко светило солнце, куда-то мчались машины, блестели витрины магазинов и вокруг было столько красивых женщин!
Я зашёл в кафушку, выпил бокал любимого полусухого шампанского, закусил твёрдым горьковатым шоколадом и поехал домой, а по стране начинала свой путь «перестройка и гласность».

Аудио

По случаю 30-летней годовщины со дня полного вывода советских войск из Афганистана в гостях у программы — Герой Советского Союза, повторивший подвиг Алексея Маресьева, ныне инок — Киприан (Бурков).

– Пятнадцатого февраля исполнилось ровно тридцать лет со дня полного вывода советских войск из Афганистана. По случаю этой годовщины и в преддверии Дня защитника Отечества к нам в гости пришел Герой Советского Союза, полковник, ныне монах Киприан (Бурков).

Инок Киприан, в миру Валерий Анатольевич Бурков, – Герой Советского Союза. Родился в 1957 году в городе Шадринск Курганской области. После школы окончил Челябинское высшее военное авиационное училище штурманов. Валерий Бурков участвовал в боевых действиях в Афганистане в качестве передового авианаводчика. В апреле 1984 года в ходе боевой операции был тяжело ранен – подорвался на мине-растяжке, потерял обе ноги. После тяжелейшего ранения Валерий Анатольевич научился заново ходить и вернулся в строй.

В 1988 году окончил Военно-воздушную академию им. Гагарина, продолжил службу в главном штабе ВВС, впоследствии получил звание полковника. В 1991 был назначен советником президента РСФСР по делам инвалидов. В том же году ему было присвоено звание Героя Советского Союза. В 1992 году был назначен советником президента РФ по вопросам социальной защиты лиц с ограниченными возможностями здоровья. Валерию Буркову принадлежит идея о провозглашении Международного дня инвалидов, который отмечается ежегодно 3 декабря с 1992 года. В девяностые и двухтысячные годы Валерий Анатольевич вел активную социально-политическую деятельность, был депутатом, также занимался бизнесом. В 2016 году принял монашеский постриг с именем Киприан.

– Отец Киприан, монах со звездой Героя на груди – это явление, на мой взгляд, достаточно редкое. С одной стороны. Но если вспомнить того же воина Пересвета (ведь он же и воин, и монах), получается, Вы своим примером несете определенную миссию.

– Монахи всегда были воины. Всегда монастыри были крепостями сопротивления всякого рода захватчикам (если мы знаем историю).

– То есть это и духовный воин, и в прямом смысле слова воин.

– Конечно, монах в целом воин и на духовном фронте, и, если потребуется, и на поле брани. Таким был Пересвет – мы это тоже из истории знаем хорошо. Потому что побеждают на войне сильные духом. Но не так важно, удостоен человек звания Героя Советского Союза или нет, героев в истинном смысле этого слова гораздо больше. И могу сказать, что эта награда высокая (это была высшая степень отличия в Советском Союзе), но я ее не считаю своей личной наградой – она принадлежит всем нашим авиационным наводчикам, всем тем, кто воевал в Афганистане…

– И ведь Вы сами выбрали этот путь, по собственному желанию отправились в Афганистан.

– Да.

– Что Вас сподвигло на этот шаг?

– Во-первых, отец мне предложил поехать в Афганистан в 1981 году; он добровольно написал рапорт и позвонил мне, спросил, не желаю ли я вместе с ним на юг. Я сказал: «Конечно, желаю». Почему я так сказал? Ну, мы же воспитаны были в советское время как воины-интернационалисты. И, конечно, искренне хотели помочь братскому афганскому народу. Просто не сложилось поехать вместе в один год, потому что я заболел туберкулезом и вместо Афганистана попал на больничную койку. А потом, когда уже должен был выехать в Афганистан, погиб отец. И когда я вернулся с похорон, мне запретили поездку туда.

– Вас не остановило даже то, что Афганистан забрал отца?

– Если первоначально был мотив помочь братскому афганскому народу, то когда я выгружал труп своего отца с самолета и видел оцинкованный гроб, обитый досками, во мне возник вопрос… Во-первых, осознание, что Афганистан – это не шутки: эта помощь братскому афганскому народу может закончиться смертью, и она закончилась таковой для моего отца. Вопрос же возник такой: а оно того стоит? Все-таки не на своей территории, мы не защищаем свою Родину от нашествия врага. Да, помогаем братскому афганскому народу, но стоит ли жизнь за это отдать? Я и хотел это понять.

В письме своего отца, которое было написано за двенадцать дней до его гибели, в общем-то, был ответ на этот вопрос: ради чего он туда поехал. Там даже было описано, как он погибнет, – просто пророческие слова были: «Не жалей, мама, я не страдаю; и не трудная жизнь у меня – я горел, я горю и сгораю, но не будет стыда за меня». Он так и погиб – два экипажа остались живы, а он последним покидал сбитый вертолет. И когда, как ребята рассказывали, появился в боковом люке, в этот момент произошел взрыв – вертолет взорвался (попали, видимо, в боковые баки с горючкой). Естественно, керосин горящий, все это пламя перекинулось на него. Его взрывной волной выкинуло из вертолета, но пока подбежали, затушили… Только белая полоска осталась под портупеей.

Там были и другие слова, ради чего, за что он погиб: «За долю лучшую мусульманина-брата в бой шел, перевалы брал; и за совесть, а не за награды своей жизнью рисковал». То был ответ моего отца, но мне хотелось понять для себя – а для меня что ценности? Поэтому я и попросился, несмотря на то, что по здоровью (после туберкулеза) мне нельзя было категорически идти на боевые действия, потому что на боевых действиях получаешь все то, что запрещено с точки зрения медицины для человека, переболевшего туберкулезом. Даже поездка в такую страну запрещена в течение трех лет. Но, слава Богу, мне как-то удалось уговорить врачей; в общем, они не препятствовали. А в Афганистане просто об этом никто не знал; да там и не до того было, чтобы расспрашивать, можно или нельзя. Я пришел на командный пункт, доложился, что прибыл. Меня спрашивает начальник КПП полковник Иванов: «Ну, куда тебя?» Я говорю: «В авиационные наводчики». – «Ну да, не нам же, старикам, по горам лазить». Так я попал в наводчики, и слава Богу. Я этому очень рад, несмотря на свое ранение, потому что именно Афганистан мне помог обрести для себя настоящие ценности, которые потом помогли пройти все искушения властью и бизнесом и, как говорится, не испортиться.

– В Афганистане произошло событие, которое перевернуло Вашу жизнь, – Вы потеряли обе ноги. Можете рассказать об этом?

– Это была Панджшерская операция 1984 года; с пехотным полком мы брали гору Хаваугар, 3300 метров. Нам важно было перерезать пути отступления противника с тыла. Мы брали его с двух сторон: снизу разведрота (вот я с ней как раз и пошел), а основные силы ударили вдоль хребта. Взяли эту высоту очень хорошо, авиация работала; до этого был авиационный удар самолетами, бомбовый удар. Когда мы на нее забрались, я увидел грот – в камнях, узкий маленький вход. Подойдя к нему, увидел, что стоит пулемет душака; крупнокалиберные патроны, гранаты, бумаги какие-то валяются… Я решил залезть в этот грот, вытащить эти документы. Я был с опытом, посмотрел, не заминировано ли… В принципе, не могло быть заминировано, потому что мы ударили так быстро и хорошо, что противник не мог просто заминировать местность. Обычно если минирование идет, то какая-то площадь покрывается минами, тем более когда мы их выбили, еще стрельба даже шла – вдогонку духов палили. Когда вылез, поднял руки вместе с этими гранатами, патронами, говорю: «Вот, мужики, трофеи наши». Положил на землю, сделал шаг – и раздался взрыв. Я даже сначала подумал, что кто-то другой подорвался – звук с правой стороны раздался. Но сразу в глазах темно стало, и первая пронзившая мысль: проклятие, сон в руку.

– То есть Вы не потеряли сознание?

– Нет, я был в сознании, просто все потемнело. Понятно: динамический взрыв, контузия; естественно, в глазах потемнело на какое-то мгновение. А сон мне действительно перед Афганистаном приснился, что я правой ногой наступил на мину, что подорвался. И я видел себя в этом сне без обеих ног, на протезах, в звании майора, хотя был ранен капитаном, в парадной форме. Это говорило о некоем будущем: что я буду майором, буду военным, то есть не буду комиссован.

– И Вы прямо в тот момент вспомнили этот сон?

– Это не просто сон; мысль пронзила – то есть мгновенно все вспомнилось. Ощущение падения по часовой стрелке, удар о камни, онемение полностью – я думал, зубы выбило, у меня торчали клочки кожи в разные стороны с мясом, нос задело… Ювелирно прошел осколок, кость не задел, только порвал… Правая рука не работала сразу, смотрю – кисть висит; дырка была приличная. Ног не видел. Там вообще острая очень вершинка была, и мне еще просто повезло: меня взрывной волной отбросило вдоль; если бы немножко в сторону, то я бы в пропасть улетел и уж точно живым не остался. Меня бросило в сторону пропасти, но не до конца. И ноги туда, в сторону пропасти, через камень перевалились, поэтому я их не видел сначала.

У нас такой закон: если кто-то подорвался на мине, то все остаются на своих местах, только ближайший оказывает помощь. Потому что местность может быть заминирована. И первую помощь мне оказывал солдатик, который был рядом. Это удивительно, конечно, но он за меня переживал больше, чем я. Я лежал. Конечно, кряхтел и все причитал: «Мамочка, бедная моя мамочка, как она выдержит? Недавно отец погиб, теперь я без ног остался». Мина, кстати, была самодельная, гвоздями начиненная и вообще единственная на этой высоте. Видимо, когда убегали, просто под камень сунули, больше ни одной мины не было. Осколки пошли все в левую ногу, ее раздробило просто в месиво. Это не нога была, а месиво, которое непонятно на чем висело, фактически так было до колена. Мне боец говорит: правую оторвало, левая раздроблена. У меня такая мысль: ну ничего, левую склеят… Но потом я ее увидел, и боли она доставляла гораздо больше, чем правая оторванная. А в правой ноге такое ощущение, как будто в тиски зажали… Вот такая была боль, холодная….

– Чудовищная.

– Левая больше болела, она как раз ныла, очень сильно ныла, и это перебивало даже боль правой ноги. И вот боец, который мне оказывал помощь, подбежал, а я про маму все: как же она выдержит это все… И он: «Товарищ капитан, потерпите, я сейчас…» А ему сказали: порви антенну. У меня под ремешком была закреплена антенна – ее на жгут (потому что больше ничего не было). Не было ни укола какого-то обезболивающего, ничего, даже бинта не было как такового, хотя обычно таскаешь в прикладе бинт обязательно. И у бойца не было. И вот он на моих глазах от этого ремешка оторвал антенну голыми руками. Я до сих пор не понимаю, как это возможно: она же заклепана. Потом он ее на три части разорвал – наложил на правую, на левую ноги, потянулся к руке… И знаете, удивительно, я ему сказал: на левую руку не надо. И врач мне потом сказал: если бы наложили жгут – пришлось бы руку точно отнять. Осколок ударил по артерии, и тромбоз образовался, поэтому у меня рука сразу висела – кровь не поступала. И когда меня доставили уже в госпиталь, рука правая уже вообще не работала (причем меня не в ближайший госпиталь повезли, и даже не в кабульский, а в медсанбат 103-й десантной дивизии под Кабулом; нашли лучшего хирурга в Афганистане, чтобы меня спасти). И как говорил врач Владимир Кузьмич Николенко – великолепнейший человек и просто врач золотые руки, по всем законам медицинской науки я не должен был жить.

– Несмотря на это тяжелейшее ранение, у Вас даже мысли не было покидать строй, Вы вернулись в профессию.

– Конечно, я хотел летать, хотел служить, тем более пройдя Афганистан. Было над чем, как говорится, поработать и послужить еще Родине своей. И мне помог, конечно, образ Алексея Маресьева. В ходе операции я побывал в клинической смерти трижды. Об этом я, правда, потом узнал, спустя три года. Но такой опыт посмертной жизни я прошел, и о том, что такая жизнь есть – жизнь после смерти, я знаю не по книжкам, не понаслышке, а на своем личном опыте. Когда я очнулся после операции, увидел себя: я под простыночкой лежал, правая рука в гипсе, раскинул левой рукой простынку, смотрю – остатки ног в гипсе… И вот, знаете, это момент «Ч». То есть в данный момент должно было в голове что-то сработать. И это два варианта. Один: все пропало. «Все пропало – гипс снимают, клиент уезжает», как в известном фильме. То есть все: летной работы не видать, увольнение из армии; и как жить без ног, как жениться? (Я был холостяк в то время.)

– Но Вы не упали духом.

– Можно было бы пожалеть себя. А другой вариант – это тот, который произошел со мной.

– Который Вы выбрали.

– Понимаете, тут даже не то чтобы я выбрал… Я даже не выбирал, это как-то по-другому. Просто в тот момент, в момент этого времени «Ч», у меня в голове произошло следующее: как икона явился образ Алексея Маресьева (в моем уме прямо стоит передо мной). Я на него смотрю, вижу его в летной форме, и у меня идут такие мысли в голове: он летчик, и я летчик; он советский человек, и я советский человек. А чем я хуже его? Если он смог, значит, и я смогу. И, вы знаете, в этот момент я левой рукой так махнул: да ерунда, новые ноги сделают – и все. И больше в моей жизни никогда не было даже малейшей мысли, как я буду, бедненький, несчастненький, без ног… Была абсолютная уверенность, что я встану на ноги, останусь в боевом строю, буду летать, прыгать с парашютом. Так и случилось: тринадцать лет я еще потом прослужил в армии.

– Отец Киприан, Вы вспомнили о том, как Вы и миллионы таких же мальчишек, солдат, берегли сердца своих матерей, не сообщая им о том, что на самом деле происходит там, в Афганистане. Я знаю, что у Вас есть песня, посвященная матери. Могли бы Вы нам ее исполнить?

– Мы из Афганистана, конечно, не писали своим матерям на самом деле, чем мы там занимаемся. Мой друг Саша Левко писал: «Мама, мы тут живем как на курорте, покупаем бананы, мандарины, апельсины, ходим на базар, загораем под солнышком, так что не переживай». А мама ему писала: «Дорогой сыночек, ты бы не ходил на базар, не покупал апельсины и бананы, они могут быть отравлены». Саша брался за голову, говорит: «Ребята, я не знаю, что еще сочинять маме, – обо всем волнуется». Я тоже маме писал, что по туберкулезу мне нельзя ходить на боевые, что я играю в ансамбле, что нам предложили с концертами съездить по гарнизонам Афганистана. Мама мне пишет: «Дорогой сыночек, ты бы уж не ездил по гарнизонам Афганистана с концертами. Это так опасно!» Это я уже лежал в реанимации. И вот знали бы наши мамы, с какими концертами по каким гарнизонам мы ездим, они бы с ума сошли. Поэтому я всегда прошу, когда встречаюсь с молодежью, с ребятами: никогда не говорите правду своим матерям о ваших проблемах. Матерей надо беречь, а трудности надо самим преодолевать. Песня, которую я сейчас спою, называется «Прости, моя мама».

(Звучит песня «Прости, моя мама».)

Записала Елена Чурина

<strong>МОСКВА, 23 дек — РИА Новости, Александр Филиппов</strong>. На Афганской войне он потерял ноги, но сила духа помогла ему вернуться в строй на протезах, преодолеть последующие испытания и даже научиться танцевать. На гражданке он добился и власти, и денег. А однажды депутат и бизнесмен бросил нажитое и принял монашеский постриг. Сегодня инок и воин проповедует Евангелие и носит звезду героя на монашеской рясе. А недавно награжден в Кремлевском дворце премией Фонда Андрея Первозванного «За веру и верность». Об отце Киприане (Буркове) — в материале РИА Новости. Вещий сонВойна в Афганистане стала переломным моментом в жизни отца Киприана, тогда капитана Валерия Буркова.— Во мне появился внутренний стержень, я по-другому стал понимать ценности и смысл жизни, окрепли принципы, которые воспитывали во мне родители. Это потом помогло пройти искушение властью и деньгами без вреда для души.В 1984 году во время боевой операции в Панджшерском ущелье Бурков чуть не погиб. Полк с ходу захватил господствующую высоту — гору Хаваугар. Валерий оказался перед входом в грот, где стоял пулемет, залез туда, взял трофейные гранаты, пулеметную ленту, документы, вылез, сделал шаг… И в тот же момент взорвалась самодельная мина, начиненная гвоздями. Одну ногу оторвало сразу, а вторая превратилась в кровавое месиво. Эвакуировать раненого было почти невозможно — вертолет сесть не смог. Он завис над землей, но как подняться по веревочной лестнице человеку с оторванными ногами? А это — единственный шанс на спасение. И капитан Бурков невероятным напряжением воли на руках поднялся на борт.— Когда прогремел взрыв, я мгновенно вспомнил оказавшийся вещим сон. Прямо пронзило: «Проклятый сон в руку!» А тогда, сразу, я про тот сон забыл, — рассказывает отец Киприан.В том сне, перед самым отъездом в Афганистан, он в мельчайших подробностях увидел, как наступает правой ногой на мину, как взрывом ему отрывает обе ноги. А потом вдруг оказался в Киеве, на Крещатике — на протезах.Смерти нетОкном в новую жизнь стала… клиническая смерть. Во время операции капитан Бурков пережил ее трижды.— Перед этим я чувствовал боль только в ногах. А тут я весь превратился в боль. Тяжесть была, как будто на тебе лежит камень весом в тонну. И вдруг мне стало как-то легко, свободно. Я, как будто отдаляясь, начинаю видеть себя сверху: сначала лицо и грудь в крови, потом ноги, из одной ноги торчат кости, другая — месиво. Врачи надо мной стоят. Я думаю: «Это мне снится?» Я как бы поднялся под потолок и ощущаю, как меня куда-то тянет. Вижу свет. Есть выражение «свет в конце тоннеля». Так говорят, потому что там окаемочка такая темненькая. «Бог есть свет» (1Ин. 1:5). И вот свет наполняет меня, я — в свете. Он необычный, неземной, очень яркий, но не слепит. Он согревает, притягивает к себе, и я вхожу в тоннель, медленно двигаюсь по нему и ощущаю, как все большая и большая радость охватывает меня, я начинаю наполняться счастьем, но вдруг что-то ужасное появляется из черноты, пытается схватить меня и утащить куда-то во мглу. А там — жуть. Почему? Как обрисовать? Небесное и поднебесное наш язык не может описать, потому что он предназначен для земной жизни. А потом движение прекращается, свет начинает рассеиваться, превращается в обычный и я — как бы сквозь дымку, расплывчато — вижу врачей и слышу голос: «Валера, открой глаза». И опять теряю сознание.Когда он пришел в себя, первым делом поднял простыню и убедился, что у него больше нет ног. Но вспомнил подвиг летчика Маресьева, который в Великую Отечественную тоже потерял ноги, а потом на протезах вернулся в армию и продолжал летать. Сказал себе: «Ничего, новые ноги сделают — протезы». И больше никогда не переживал об оторванных ногах. После операции Бурков часто размышлял о пережитом.С оперировавшим его хирургом Бурков увиделся через много лет. Тот оказался верующим человеком, и когда Валерий поделился с ним воспоминаниями, спокойно сказал: «А что ты удивляешься? Ты трижды был в клинической смерти, мы трижды тебя вытаскивали с того света».Познать и победить себяЧто помогло ему сохранить силу духа? Как говорит отец Киприан — христианские принципы, которые воспитывали в нем отец и мать.В детстве он жил «как в сказках Пушкина»: изба стояла в глухом алтайском лесу, где «ходит кот ученый», а по деревьям бегают белки. Храма в деревне Повалиха Первомайского района Алтайского края не было. О Боге родители с маленьким Валерой почти не говорили, но в их деревенском доме стояли иконы.— Хорошо помню: как заходишь в дом, с правой стороны, в уголке, у нас были иконы Девы Марии и Иисуса Христа.И сегодня отец Киприан уверен, что принципы любви к людям, на которых воспитывали его родители, — христианские. Они универсальны и действуют даже в армии: «Без них просто невозможно, иначе все погибнут».Сыграла свою роль в воспитании мальчика и его набожная бабушка. А еще по соседству жила пожилая женщина, читавшая Библию.— У нас была плетеная изгородь, и за ней сидела старушка и читала Библию. Я свою бабушку спрашиваю: «А что это?» — «Это Библия». — «А что это?» — «Это от Боженьки». — «А Боженька где?» — «На небе. Вот Его иконочка».Советовал Ельцину залезть на танкВ конце 80-х годов параллельно со службой в Главном штабе Военно-воздушных сил Бурков работал на добровольных началах во Всероссийском обществе инвалидов, активно участвовал в афганском движении. Эта общественная деятельность познакомила его с высокопоставленными людьми, властями — как светскими, так и духовными.Первый раз в жизни Бурков попал в храм только в 1992 году, и не в России, а в Риме, где под эгидой Ватикана проходила международная конференция по проблемам инвалидов. Он, будучи тогда председателем Координационного совета по делам инвалидов при президенте России и главой российской делегации, попросил патриарха Алексия II включить в делегацию митрополита Питирима (Нечаева).— Иисус Христос говорит: «Вот, стою и стучу» (Откр. 3:20). Господь помогает через людей. Мне повезло, что Бог даровал встретиться с владыкой Питиримом. Никогда не забуду его лицо — оно просто свет излучало. Светлый человек.После заседания митрополит устроил Буркову экскурсию по Риму. Они заходили в православные и католические храмы, беседовали о православной вере и об отличии ее от католической. И беседа эта оказала огромное влияние на дальнейшую жизнь Буркова.Провидение вмешивалось в судьбу будущего монаха не один раз. Он вспоминает события августа 1991-го.— История такова. Утром в шесть часов раздается звонок. Звонит сержант Володя Иванов, автор-исполнитель песен, с которым мы были дружны, и говорит: «Включай телевизор, в стране переворот». Я включаю, вижу «Лебединое озеро», вызываю машину и еду в Белый дом. У меня не было даже удостоверения, а только ксерокопия указа Ельцина о назначении меня советником президента.Приезжаю в Белый дом, иду сразу к Руцкому. Вижу, как входит Руцкой, достает пистолет, кладет его на стол: «Как они меня не арестовали?» Мы переговорили. Я получаю согласие Руцкого идти в Главный штаб Военно-воздушных сил — провести переговоры с главкомом ВВС Шапошниковым. Выхожу, вижу, как на набережной около Белого дома движется бронетехника, вижу людей, которые ложатся под танки. Естественно, сразу иду туда. Я в форме. Подхожу к первому танку, стучу по броне, спрашиваю командира, он вылезает на броню, говорю: «Слушай, слезь сюда, поговорить надо». Он говорит: «Нет, не слезу». Понимаю, что это опасно для него, народ в волнении, могут порвать. Я не хотел лезть на танк, потому что на протезах это не очень удобно, но, в общем, залез на броню, мы разговариваем. «Ты в курсе, что происходит, какую задачу вам поставили?» — говорю. «Нет, не в курсе, сказали заехать в город», — отвечает. Я понял, что никто из военных ничего не знает, зачем их послали в Москву, — какой еще переворот? Их как-то надо просветить. Я возвращаюсь, иду в приемную Бориса Николаевича, там сидит начальник его охраны Александр Коржаков. Говорю: «Саш, надо Борису Николаевичу выйти к людям и объяснить, что к чему. Там же народ, военные и гражданские, одни противостоят другим». Он доложил Ельцину, Ельцин согласился, вышел и направился к танку, залез на него, выступил с брони, разъяснил все. Это было его первое публичное выступление в тот день. А когда он выступал с балкона на площади, это было потом все.Но за три недели до этого, когда встал вопрос о назначении Буркова советником президента Бориса Ельцина, ему снова «подсказали ответ».— Мне приснился сон, что он не подпишет документы. И все сбылось один в один.Правда, через неделю Бурков все же стал советником президента.Присяга на верностьКрестился Бурков в 1994 году, по совету своей тети.— Она сказала: «Давай крестим тебя». И я согласился, хотя ничего не понимал в христианстве. Помню, нас была целая группа, человек шесть. Привели нас в храм в Крылатском, покрестили, миром помазали и все.Сегодня отец Киприан несет послушание катехизатора, то есть объясняет людям азы христианской веры и готовит их к таинству крещения. Но его самого тогда никто не готовил, и во время таинства он не понял ни одной молитвы.— Ничего абсолютно! Может, только то, что сказали: «Отрекаешься от сатаны».В следующий раз на богослужение Валерий Бурков пришел через 15 лет, в 2007 году. Причем из-за политики.— Для меня было непонятно, почему я стараюсь делать хорошее дело, а меня за это «мочат»: я поднял рейтинг партии «Справедливая Россия», а меня сняли. Но я пошел в одиночку и победил на выборах. Я понимал, что в миру никто не даст мне ответ на этот вопрос.Бурков решил поехать в Саввино-Сторожевский монастырь.— Я не знал, что такое исповедь. Подхожу к иеромонаху рассказать свою историю, он на меня смотрит и спрашивает: «А ты на исповеди-то был?» «Нет», — отвечаю, — не был». Он говорит: «Иди сначала исповедайся!» И отправил меня готовиться к исповеди, не стал со мной разговаривать, просто выставил. Я был шокирован.Но Валерий не обиделся. Пошел, купил книгу, как исповедоваться. А перед Рождеством снова поехал в монастырь и подошел к другому монаху.— Подходит моя очередь, я рассказываю о своем первом неудачном опыте. Смотрю, он улыбается так по-доброму и говорит: «Вы не переживайте, просто Бог хотел, чтобы вы ко мне пришли».Этот игумен Пантелеимон (Гудин) и стал его духовным отцом.— Он мне сказал тогда о выборах: «Хочешь — езжай, не хочешь — не езжай. Главное — доверься Богу. Как Ему угодно, пусть так и будет».Прошел еще год, и отец Киприан впервые в жизни причастился. В том же Саввино-Сторожевском монастыре, в 2010 году. Тогда же произошла и первая настоящая исповедь.Думаю, что по-настоящему и крещение тогда только произошло, потому что это было абсолютно осознанно.Две загадки: смерть и женщина Валерий Бурков познакомился с будущей женой в офицерском кафе на танцах.— Она меня выбрала — и все. Потом рассказывала, что когда она меня первый раз увидела, то не обратила внимания. Но узнав, что я без ног, подумала: «Ты мой муж». И моя участь была предрешена, я сдался.На вопрос, как же так, без ног — и муж, он отвечает, что в женщинах есть загадка.Они вместе жили в согласии, родили и воспитали сына. Потом она согласилась, чтобы муж принял монашество.Честь и любовь В 2016 году отец Киприан поступил на педагогический факультет Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.— Решил я туда поступить, потому что мне нравится работать с детьми, а для этого нужно педагогическое образование.Между походами во власть Бурков был успешным бизнесменом. И, как ни странно, тут ему помогли именно христианские нравственные принципы.Сегодня отец Киприан видит проповедь христианства только в личном примере:— По нам судят, какие мы христиане. Если от меня не будет исходить хоть чуточку христианской любви — не просто любви, а, подчеркиваю, именно христианской, — грош цена всем моим проповедям.А что такое «именно христианская любовь»? «Ты должен уподобиться Христу в любви», — поясняет инок. Ведь в христианском учении «Бог есть любовь» — любовь к ближнему, к каждому, даже к своим врагам.В том же 2016 году Валерий Бурков принял монашество с именем Киприан.— Я помню притчу, как один человек умолял Бога показать ему рай и умолил. Всю оставшуюся жизнь он плакал и говорил: «Зачем я это сделал, безумец!» После того как ты ощутил Божию любовь к тем, кто попадет в рай, жить на грешной земле сложно. То, что уготовано Богом любящим Его, — невероятно! Но эта жизнь дана нам Богом для того, чтобы мы выбрали свое будущее.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *